Не своя кровь

Глава 9

Дорога до нашей квартиры в его чёрном лимузине прошла в оглушительной для него тишине. Он сидел, глядя в окно, и, кажется, пытался понять, как он вообще здесь оказался. На коленях у него лежал тот самый пиджак с отпечатком.

Когда он позвонил в дверь, я открыла её, мы никого не ждали. Увидев его, я замерла с прихваткой в руке. Из кухни пахло курицей и корицей.

— Матвей? Что случилось?

— Всё в порядке, — он произнёс странно скованно. — Она… пригласила меня. На ужин. Если, конечно, это не неудобно.

Алиска вынырнула из-за моей спины, сияющая.

— Мама, я его позвала! Это же можно? Он никогда не пробовал твою курицу!

Я посмотрела на его лицо. На нём не было привычной маски уверенности. Было что-то вроде неуверенности, даже растерянности. Он стоял на пороге, как мальчишка, которого вот-вот прогонят.

— Конечно, можно, — сказала я, отступая. — Проходи. Только… у нас всё просто.

— Это приемлемо, — кивнул он и переступил порог.

Его присутствие в нашей маленькой квартире казалось сюрреалистичным. Он был слишком большим, слишком дорогим, слишком чужим для этих ободранных обоев и скрипучего паркета. Он аккуратно повесил пиджак на вешалку, снял туфли (я заметила безупречные носки без единой затяжки) и остался стоять посреди комнаты, не зная, что делать дальше.

— Присаживайся, — показала я на диван, заваленный подушками и плюшевыми игрушками. Он осторожно присел на самый край, стараясь не потревожить баррикаду из мягких зверей.

Алиска сразу же вручила ему наш семейный альбом.

— Смотри! Вот я маленькая! А вот мама смешная, с хвостиками! Он взял альбом, стал медленно листать. Его лицо оставалось непроницаемым, но я видела, как его взгляд задерживается на снимках: я с Алиской в больнице после рождения, её первые шаги, наши дурацкие рожи на море. Никаких комментариев. Просто смотрел.

Ужин был самым неловким и в то же время самым обычным событием в моей жизни. Матвей ел медленно, с видом дегустатора на экзотической кухне. Алиска тараторила без умолку, рассказывала про школу, про хомяка, про то, как мы в прошлые выходные застряли в лифте на пять минут и пели песни, чтобы не бояться. Он слушал, изредка кивая.

— А ты, дядя Матвей, часто в лифтах застреваешь? — спросила она в какой-то момент.

— Нет, — ответил он. — Мои лифты имеют резервные системы питания и круглосуточную службу техобслуживания.

— Скучно, — заключила Алиска, и он, к моему изумлению, уголок его губ дрогнул. Почти как улыбка.

Потом Алиска, разомлевшая от еды и впечатлений, уснула прямо за столом, положив голову на сложенные руки. Я хотела отнести её в комнату, но Матвей встал.

— Позволь.

Он легко поднял её на руки, с той же осторожностью, с какой брал хрустальные бокалы. Я провела его в детскую. Он уложил её, поправил одеяло, и на секунду его рука замерла над её спутанными волосами. Потом он быстро вышел.

Мы остались на кухне. Я разливала чай.

— Спасибо, — сказала я. — За то, что пришел. Ей было важно.

— Она… необычный ребёнок, — произнёс он, глядя в свою чашку. — Говорит то, что думает.

— Да. В отличие от некоторых, — не удержалась я.

Он поднял на меня глаза. Не было привычной холодности. Была усталость.

— Я не умею… вот так, — он сделал неопределённый жест, включающий в себя и спящую дочь, и чай, и всю эту тёплую, неупорядоченную кухонную суматоху. — У меня нет… инструкции.

Это было самое человечное, что я когда-либо слышала от него. Не оправдание, а признание.

— Инструкции и не нужны, — тихо сказала я. — Просто… будь. Когда можешь. Если хочешь.

Он ничего не ответил. Допил чай, встал.

— Мне нужно идти.

Я проводила его к двери. Он надел пиджак, и я снова увидела тот детский отпечаток.

— Матвей, — окликнула я его, уже в дверях. — Заходи ещё. На пироги. Или просто так.

Он обернулся. В свете лампочки в подъезде его лицо казалось резче, но глаза…

— Я подумаю, — сказал он.

И ушёл.

Я прикрыла дверь, прислонилась к ней и выдохнула. Мир не перевернулся. Но что-то в нём сдвинулось. Небольшой, едва заметный сдвиг тектонических плит.

Машина мчалась по ночному городу к особняку. Матвей сидел на заднем сиденье, но не видел огней за окном. Он видел отпечаток ладони на дорогой шерсти. Чувствовал на руках вес спящего ребёнка. Слышал тихий голос Анжелики: «Просто будь».

Всё это было опасно. Иррационально. Не вписывалось ни в один из его планов.

Особняк встретил его мёртвой, выхолощенной тишиной. Всё было на своих местах: каждая картина, каждый предмет декора. Безупречно и холодно. Он прошёл в свой кабинет, надеясь на привычное успокоение от цифр и отчётов. Но сегодня они казались плоскими, бессмысленными.

Дверь в его личные апартаменты открылась. Ирина стояла на пороге. Она была в шелковом халате, но её поза и взгляд не имели ничего общего с отдыхом.

— Где ты был? — её голос был тихим, ровным и от этого вдвойне опасным.

— Дела, — автоматически ответил он, отворачиваясь к бару, чтобы налить виски.

— Не ври. Твой телефон был отключён два часа. Машина по данным GPS стояла у дома на улице Кирова, 15, квартира 32. Это адрес Анжелики Смирновой.

Он медленно повернулся, держа бокал.

— Ты следишь за мной?

— Я обеспечиваю безопасность активов. В том числе твою, — она сделала шаг вперёд, и её лицо, обычно бесстрастное, исказилось холодной яростью. — Ты обедал с ними? Ужинал? В этой… конуре? После всего, что мы строили? После того, как ты сам установил границы!

— Границы изменились, — сказал он, и собственный голос показался ему чужим.

— Изменились? — она рассмеялась, коротко и ядовито. — Потому что девочка посмотрела на тебя большими глазами? Потому что её мать наконец-то проявила к тебе снисхождение? Ты что, ребёнок, Матвей?

— Это моя дочь, Ирина.

— Дочь? — она выпрямилась. — Биологический материал, за который ты платишь! Мы с тобой договорились! Чистота, порядок, контроль! А ты тащишь в наш дом грязь с их детской площадки! Эмоциональный хаос!

— Хватит, — его голос набрал металла, но в нём не было прежней всесокрушающей силы. Была усталость.

— Нет, не хватит! — она подошла вплотную. — Я не для того всё это терпела. Не для того строила с тобой эту жизнь, чтобы ты сейчас, в середине пути, вдруг решил поиграть в счастливого отца! У тебя есть обязанности! Передо мной! Перед компанией! Перед нашим именем!

— Наше имя, — он отставил бокал, не допив. — Это всего лишь имя. А там… там реальность. Она не идеальна. Она грязная, шумная и совершенно иррациональная. Но она настоящая.

— Настоящая? — Ирина смотрела на него с таким отвращением, как будто он внезапно покрылся плесенью. — Настоящее — это сила, влияние, власть! А не детские качели и подгоревший пирог! Ты сломался. Из-за них. Они сделали тебя слабым.

— Возможно, — тихо сказал он. И в этой тишине прозвучало страшное для неё признание. — Но я, кажется, предпочитаю эту слабость.

Она отступила на шаг, как от прокажённого. Её лицо снова стало ледяной маской, но теперь в глазах бушевала настоящая, неприкрытая ненависть.

— Хорошо. Играй в свою игру. Но знай: твоя «настоящая реальность» останется за порогом этого дома. Никогда. Слышишь? Никогда они не переступят его порог. И если ты думаешь, что можешь привести сюда этот цирк… ты ошибаешься. У меня тоже есть рычаги, Матвей. И я не позволю тебе разрушить всё, что мы создали.

Она развернулась и вышла, хлопнув дверью. Матвей остался один. Сквозь призму дорогого виски в бокале он видел отражение потолочного светильника — холодное, геометрически правильное. Таким был весь его мир до сегодняшнего вечера. Идеальная, стерильная тюрьма.

Он подошёл к окну. Где-то там, в другом конце города, в квартире с ободранными обоями, спала девочка с его кровью. И женщина, которая, кажется, не боялась его слабости.

Он проиграл сегодняшний бой с Ириной. Но впервые за долгие годы он чувствовал, что выиграл нечто большее. Какую-то крошечную, хрупкую возможность быть не тем, кем его создали обстоятельства и он сам. Быть просто человеком. Пусть неумелым. Пусть сбивающимся с шага.

Он больше не хотел просто наблюдать. Он хотел быть частью того шума, той «грязи», той жизни. Даже если цена будет разрушение всего, что он строил до этого. Эта мысль была одновременно ужасающей и освобождающей.

А на пиджаке, брошенном на спинку кресла, по-прежнему четко виднелся маленький, смазанный отпечаток ладони. Как клеймо. Как пропуск в другой мир.