Не своя кровь

Глава 13

Последний день уходящего года встретил нас настоящей, хлопьями с неба, метелью. Она закружила за окнами нашей неказистой квартиры, превратив двор в белую, пушистую сказку. Внутри же пахло совсем другим волшебством — корицей, мандаринами, ёлкой (живой, которую мы с Алиской выбирали на рынке, и которую Матвей, к нашему общему удивлению, безропотно тащил через весь двор) и жареной уткой, которую как заклинание над кастрюлями творила Алена.

В этот раз наша «семья» собралась в полном, немыслимом ещё год назад составе. Я, Алиска, Алена, Арсений (получивший на праздники разрешение покинуть санаторий) и… Матвей. Он пришёл не первым, не с пустыми руками, а с охапкой дров для камина (которого у нас, разумеется, не было, но он как-то выяснил, что у соседей сверху есть электрокамин, и договорился «арендовать» его на вечер), с коробкой дорогих, но не вычурных конфет и с чем-то в руках, завёрнутым в простую бумагу.

Алиска, в новом платье с оленями, встретила его визгом и тут же потащила наряжать ёлку, вернее, довешивать те шары, до которых она не дотягивалась. Матвей подчинился, аккуратно вешая стеклянные шарики точно по инструкции Алиски: «Нет, этот красный не с синим рядом! Они ссорятся!»

Арсений прибыл позже, слегка занесённый снегом. Он принёс с собой не только бутылку хорошего, тихого вина, но и небольшую флейту. Его встреча была более сдержанной, но тёплой. Он обнял меня, пожал руку Матвею (жест всё ещё немного осторожный, но без прежней дрожи), а Алиску поднял на руки, чтобы та могла повесить самую верхнюю звезду — ту, что он сам вырезал из фанеры и покрыл золотой краской.

Алена, царствуя на кухне, командовала всеми нами как генерал. «Матвей, режь салат мельче! Арсений, вытри посуду! Лика, не мешай! Алиска, иди нарисуй нам меню!». И что удивительно, все подчинялись. Матвей с сосредоточенным видом кромсал оливье, стараясь, чтобы все кубики были одинаковыми. Арсений молча и тщательно вытирал тарелки. А я просто отступила и наблюдала, как этот невероятный калейдоскоп людей складывается в удивительно гармоничную картину.

Когда всё было готово, мы сели за стол, который пришлось раздвинуть до предела, чтобы все поместились. Ёлка искрилась, за окном кружила метель, а на столе дымилась утка, сияло оливье, стояли домашние пироги Алены и фирменный торт «Прага» от Матвея (он, кажется, нашёл единственную в городе кондитерскую, где его ещё пекли по советскому рецепту).

Первый тост предложила Алена:

— За нас! За всех, кто сегодня за этим столом. За тех, кого с нами нет, но кто, я уверена, за нас рад. И за то, что самые тёмные тучи иногда рассеиваются, открывая очень яркие звёзды.

Мы чокнулись. Даже Матвей, обычно избегающий алкоголя, сделал глоток вина. Его взгляд скользнул по всем нам, задерживаясь дольше всего на Алиске, которая старательно выпивала свой детский пунш.

Потом заговорил Арсений. Он говорил тихо, глядя на пламя свечи:

— Я давно не верил, что такие вечера бывают. Что можно просто сидеть, есть, смеяться и не бояться. Спасибо вам. За то, что пустили меня к своему огню.

Он посмотрел на Матвея, и в его взгляде не было ни обвинения, ни страха. Была усталая, чистая благодарность. Матвей кивнул, и в этом кивке было больше слов, чем в любой речи.

Алиска, конечно, не могла молчать. Она подняла свой бокал с соком:

— А я хочу пожелать, чтобы так было всегда! Чтобы дядя Арсений играл нам на флейте, тётя Алена пекла пироги, дядя Матвей помогал делать уроки… — она запнулась, посмотрела на меня, — а мама… чтобы мама всегда улыбалась вот так, как сейчас.

Я почувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза, и быстро смахнула её. Все зааплодировали её тосту. Матвей смотрел на неё, и в его глазах было такое невыносимое обожание и такая горькая нежность, что у меня снова запершило в горле.

Когда по телевизору начался бой курантов, мы все встали. Алиска зажмурилась, загадывая желание. Алена обняла меня за плечи. Арсений улыбался, глядя в окно на падающий снег.

А Матвей… Матвей подошёл ко мне. Не торопясь, давая мне время отступить. И протянул тот самый свёрток в простой бумаге.

— Это не подарок, — сказал он тихо, так, чтобы слышали только я и, возможно, Алиска, прильнувшая ко мне. — Это… возвращение долга.

Я развернула бумагу. Внутри лежала старая, потрёпанная, но аккуратно отреставрированная серебряная брошь-ласточка. Та самая, что я когда-то «обронила» как сигнал Арсению. Ту, что я считала потерянной навсегда.

— Я нашёл её, — пояснил он. — В архивах. Вместе с другими… изъятыми вещами. Отдал ювелиру. Он почистил, укрепил крыло. Она должна вернуться к тебе.

Я взяла брошь в руки. Она была тёплой от его ладони. Это был не просто кусок металла. Это был символ всего нашего пути — от страха и подпольных сигналов до этого шумного, тёплого стола.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — он ответил, и в его глазах читалось что-то большее. Что-то вроде: «Это только начало».

Под крики «Ура!» и звон бокалов, Алиска бросилась всех обнимать. Она обняла Арсения, потом Алену, потом меня, и наконец — Матвея. Он замер на секунду, а потом осторожно, но крепко обнял её в ответ, прижав к себе. Она прошептала ему что-то на ухо. Он кивнул, и его губы дрогнули в том самом, редком, настоящем подобии улыбки.

Потом Арсений взял флейту. И в суматохе новогоднего веселья, под треск хлопушек и смех Алены, пытающейся надеть на Алиску бумажную шляпу, зазвучала тихая, чистая мелодия. Не та, навязчивая и трагичная из прошлого. А простая, светлая, зимняя песня. Колыбельная для взрослых, которые наконец-то позволили себе уснуть без кошмаров.

Я стояла у окна, глядя, как метель за окном начинает стихать, и слушала этот странный, прекрасный оркестр: флейту Арсения, смех Алены, щебет Алиски, требующей «ещё мандаринов!», и тихий, ровный голос Матвея, что-то ей объясняющий. И сердце моё, всё ещё ноющее от старых шрамов, наполнялось чем-то новым. Не безумной страстью, не слепой надеждой. Тихой, прочной уверенностью. Уверенностью в том, что семья — это не обязательно кровь и общая фамилия. Это тот, кто приходит в метель. Кто чинит твои краны и находит твои потерянные броши. Кто учит твою дочь музыке и молча разделяет с тобой бремя прошлого.

Этот Новый год мы встречали не в роскошном особняке, а в нашей скромной, тёплой квартире. Но впервые за долгие годы я чувствовала себя по-настоящему дома. Потому что дом — это не стены. Это люди, которые сидят за твоим столом, чокаются с тобой бокалами и обещают, пусть и без слов, что в этом новом году они никуда не денутся. Что они будут рядом. Со всеми своими шрамами, страхами и этой новой, хрупкой, невероятно ценной надеждой на обычное, простое, человеческое счастье.