Не своя кровь

Глава 3

Швейцария стала белой, стерильной паузой. Клиника «Хоффман» располагалась на берегу чистейшего озера, и её пасторальная красота была такой же идеальной и бездушной, как улыбка Ирины Вороновой. Здесь не пахло страхом, как в российской больнице Алены. Здесь пахло деньгами. Дорогими антисептиками, свежими орхидеями в холле и абсолютной уверенностью в результате.

Алиска переносила лечение тяжело, но без капризов. Она словно впитала установку Матвея: это была «настройка механизма». Она плакала от боли после процедур, но не ныла. Смотрела на врачей большими, серьёзными глазами и задавала точные вопросы: «Эта химия будет убивать только плохие клетки? А как она их отличает?». Доктор Вернер был в восторге. «Удивительно рациональный ребёнок для своих лет! Прямо маленький учёный».

Я слушала это с гордостью и леденящим ужасом. Она говорила его словами. Мыслила его категориями. Даже в бреду от температуры она не звала «папу», а бормотала: «Надо доделать. Система дала сбой».

Матвей звонил раз в неделю. Не мне. Сначала на мой телефон, просил «позвать Алису». Их разговоры длились ровно пять минут.

— Состояние?

— Лучше. Сегодня ела суп.

— Температура?

— Нормальная.

— Какие вопросы задавала врачам?

Я передавала вопрос. Алиска, собравшись, отвечала что-то вроде: «Спросила, почему второй препарат вводят медленнее первого». Он выслушивал, коротко говорил: «Логично. Молодец». И клал трубку.

Ни «скучаю», ни «целую». Только контроль. Оценка эффективности.

Однажды, после особенно тяжёлой процедуры, Алиска, бледная как простыня, спросила меня:

— Мама, а дядя Матвей… он мой папа?

Вопрос повис в воздухе. Я не была готова. Я надеялась, что это случится позже. Гораздо позже.

— Почему ты так думаешь?

— Ну, он обо мне заботится. Как папа. Только… издалека. И он на тебя иногда смотрит странно.

— Как странно?

— Как будто ты тоже сложный механизм. Который он когда-то собрал, а теперь проверяет, хорошо ли работает.

От её детской проницательности у меня перехватило дыхание. Она видела больше, чем я думала.

— Он… биологически твой отец, — сказала я наконец, выбирая слова точнее, чем хирург скальпель. — Но папа — это не только биология. Папа — это тот, кто любит, обнимает, поддерживает всегда. У тебя есть я. А у него… есть своя жизнь. И мы с ним договорились, что он поможет тебе выздороветь.

Она долго молчала, переваривая.

— Значит, он как очень строгий доктор. Который платит за всё.

— Да, — с облегчением выдохнула я. — Что-то вроде того.

Казалось, её это удовлетворило. Она уснула, а я поняла, что только что создала новую, безопасную версию реальности для неё. Версию, в которой Матвей был не отцом, а спонсором. Щит, который, я знала, рано или поздно даст трещину.

Месяц в Швейцарии пролетел. Первый этап лечения дал обнадёживающие результаты. «Механизм» чинился. Пора было возвращаться. К реальности. К нему.

Первая «встреча по графику» была назначена на субботу. Матвей прислал за Алиской не просто машину, а целый кортеж: чёрный минивэн с детским креслом, машину сопровождения и фургон с двумя медсёстрами и портативным медицинским оборудованием. Это было не проявление заботы. Это была демонстрация ресурсов. И контроля.

Алиска, к моему удивлению, почти прыгала от нетерпения. Для неё это было приключение. Поход в океанариум с «строгим доктором», который держит слово.

— Ты позвонишь, если что? — я приседала перед ней, поправляя курточку.

— Ма-ам, всё будет хорошо, — она потрепала меня по щеке, как взрослая. — Я буду наблюдать за рыбами и всё запомню, чтобы тебе рассказать.

Её увезли. Я осталась в нашей скромной, снятой на его же деньги квартире, и тишина обрушилась на меня, густая и тяжёлая. Шесть часов. Я пыталась заниматься делами, но взгляд постоянно возвращался к часам.

В шесть ноль-ноль на улице замерла машина. Я выскочила в подъезд. Алиска выпорхнула из минивэна, её глаза горели.

— Мама, там была акула! Огромная! И скаты, они как инопланетяне! И дядя Матвей купил мне книгу про океан, самую большую!

За ней вышел он. Он не вышел из машины, просто опустил стекло.

— Всё прошло в штатном режиме. Следующая встреча через две недели. Тему выберет она, — кивнул он в сторону Алиски, которая уже тащила меня в дом, чтобы показать книгу. Его взгляд скользнул по моему лицу. — Выглядите лучше. Швейцария пошла на пользу.

И стекло поехало вверх, отсекая его от нас. Машина уехала.

Весь вечер Алиска тараторила, переполненная впечатлениями. Но между восторженными описаниями рыб мелькали другие детали.

— А дядя Матвей всё время задавал вопросы.

— Какие?

— Ну… что я больше люблю: считать звезды или слушать истории? Что я делаю, когда злюсь? Какую игрушку взяла бы на необитаемый остров, одну… Он сказал, что это тест на логику выживания.

Он изучал её. Составлял психологический портрет. Не из любопытства деда. Как стратег изучает поле будущей битвы.

Так и пошло. Раз в две недели — чётко, по расписанию. Музей наук, планетарий, ботанический сад с экскурсией для юных естествоиспытателей. Темы были нейтральными, образовательными. Никаких походов в кафе с аниматорами, никаких просмотров мультиков. Только «развивающий досуг». Он вёл себя с ней как суровый, но справедливый наставник. Хвалил за правильные выводы, поправлял за ошибки в суждениях. Иногда рассказывал что-то из области финансов или управления, упрощая до уровня ребёнка. И Алиска, к моему изумлению, слушала, раскрыв рот. Его мир чётких правил, причин и следствий был для неё понятнее хаоса эмоций.

Однажды, после похода в интерактивный музей экономики, она заявила:

— Мама, оказывается, всё в мире работает по договорам. Как у нас с дядей Матвеем. Главное — правильно их составить и потом не нарушать.

У меня похолодело внутри. Она видела нашу жизнь через призму его холодной философии.

А потом случился инцидент.

У Алиски поднялась температура. Не критично, но явно простуда. За день до запланированной «встречи» — поездки на страусиную ферму. Я позвонила его администратору, как положено, сообщила, что ребёнок болен, отменяю встречу. Прислала фото термометра.

Через час позвонил он.

— Что за симптомы?

— Температура 37.8, насморк, вялость. Обычная ОРВИ.

— Вызывали врача?

— Нет, это же просто…

— Я высылаю своего педиатра. Он будет там через сорок минут. Встреча переносится на следующую субботу. Лечение — строго по его назначениям.

И он положил трубку. Врач приехал, осмотрел Алиску, оставил кучу дорогих, ненужных при простуде препаратов и уехал. Но суть была не в этом. Суть была в том, что он не просто принял мой отказ. Он проверил. Установил контроль над ситуацией. Даже над обычным насморком.

Вечером того дня раздался звонок на домашний телефон. Я подняла трубку.

— Алло?

— Это Ирина Воронова. — Голос был ровным, как лезвие. — Я хочу прояснить один момент.

Мое сердце упало.

— Я слушаю.

— Ваша дочь, судя по всему, часто болеет. Это создаёт неудобства для графика. И, что более важно, ставит под сомнение эффективность проведённого лечения. Вы что-то утаиваете о её состоянии?

— Это была обычная простуда! — взорвалась я. — Дети болеют!

— Дети в нашей семье болеют редко, — холодно парировала она. — Мы следим за иммунитетом, климатом, питанием. Условия, в которых вы её содержите, очевидно, оставляют желать лучшего. Матвей вкладывает колоссальные средства. Я просто хочу быть уверена, что они не уходят в песок из-за вашей… халатности.

Это было нападение. Чистое, немотивированное. Но мотивированное было. Она видела в Алиске угрозу. Не эмоциональную — Матвей, я уверена, не делился с ней подробностями наших прошлых отношений. Но угрозу порядку. Появление ребёнка, даже на периферии их жизни, нарушало стерильную гармонию их союза двух эффективных единиц.

— Я забочусь о своей дочери лучше, чем кто-либо, — сквозь зубы проговорила я.

— Надеюсь. Ради неё самой. Потому что следующая необоснованная отмена встречи будет рассмотрена как нарушение условий соглашения. Со всеми вытекающими.

Она положила трубку. Я сидела, сжимая пластиковую трубку, пока суставы не побелели. Ирина обозначила фронт. Она была не просто холодной женой. Она была стражем. И её главной задачей было не допустить, чтобы «прошлое» в лице моей дочери нарушило безупречный фасад их настоящего.

Когда Матвей приехал в следующую субботу, я вышла к машине.

— Нам нужно поговорить. Без Алиски.

Он кивнул, оставаясь в машине. Я села на пассажирское сиденье. Запах дорогой кожи и его парфюма вызвал давно забытый спазм страха.

— Ваша жена позвонила мне. С угрозами.

Он не удивился.

— Ирина ценит дисциплину. Болезнь ребёнка — форс-мажор. Но её беспокойство о возврате инвестиций обоснованно.

— Это не инвестиции! Это её жизнь!

— Всё, во что я вкладываюсь, — инвестиции, — спокойно ответил он. — И Алиса — не исключение. Её здоровье — показатель успешности вложений. Ирина следит за показателями. Это её роль.

Он говорил о жене как о финансовом контролёре. И, кажется, абсолютно не видел в этом ничего ненормального.

— Она ненавидит нас.

— Ненависть — иррациональное чувство, ведущее к ошибкам. Ирина не ненавидит. Она оценивает риски. И видит в вашем присутствии… потенциал для эмоциональных осложнений. Для меня.

Впервые он признал это вслух. Что я, наше прошлое, наша дочь — это слабость. Уязвимость в его броне из логики и контроля. И Ирина была там, чтобы эту броню латать.

— Так отпустите нас, — прошептала я. — Вылечите её и отпустите. Мы исчезнем.

Он повернул голову и посмотрел на меня. Долгим, изучающим взглядом.

— Нет. Она демонстрирует интересный интеллектуальный потенциал. И она… моя кровь. Пусть и незапланированный актив. Я не отказываюсь от активов. Я ими управляю.

В этот момент дверь нашего подъезда распахнулась, и выбежала Алиска в новой куртке, которую он купил ей в прошлый раз.

— Я готова!

Наше разговор было окончен.

В тот вечер, после возвращения с фермы, Алиска была задумчива.

— Мама, а тётя Ирина — жена дяди Матвея?

— Да.

— Она сегодня была там. Ненадолго. Привезла ему бумаги.

— И что?

— Она на меня посмотрела. Как… как на ошибку в таблице. И сказала дяде Матвею, что «параметры среды обитания требуют коррекции». А он сказал: «Позже».

Они говорили при ней. На своём ледяном, кодовом языке. Не считая нужным скрываться. Или наоборот, давая понять.

Я обняла её, пытаясь согреть в себе и в ней ту холодную дрожь, что пробежала по спине. Параметры среды обитания. Это был я. Наша квартира, наша жизнь. Они собирались их «скорректировать».

Битва, которую я предчувствовала, началась. И у меня не было армии. Была только пятилетняя девочка, всё больше говорившая на языке врага, и моё измождённое сердце. Но это было всё, что у меня было. И за это я была готова сражаться до конца.

Машина Матвея скрылась за поворотом, оставив после себя тишину нашего двора. Но в воздухе висел неразрешённый вопрос, тяжелее свинца: что они задумали? Какую «коррекцию» готовят для моей маленькой вселенной?