Не своя кровь

Глава 2

Соглашение, которое доставили на следующее утро в скромный номер нашей гостиницы, было толщиной с небольшой роман. Юрист Матвея, новый, молодой и такой же безупречно-безликий, как интерьер особняка, терпеливо ждал, пока я буду листать страницы.

— Основные пункты, госпожа Смирнова, — он подчеркнул мою новую фамилию, как бы напоминая о её искусственности. — Господин Воронов берёт на себя все финансовые обязательства по лечению и реабилитации Алисы Смирновой до её полного выздоровления или достижения возраста восемнадцати лет, в зависимости от того, что наступит позже. Единственное условие — его право на личное общение с ребёнком не реже двух раз в месяц, с вашим предварительным согласованием времени и места. Все встречи могут быть отменены вами в случае болезни ребёнка или по иным уважительным причинам, которые вы обязуетесь документально подтвердить.

Я искала подвох. Фразу, которая отдавала бы ему опеку, право голоса в медицинских решениях, что-то ещё. Но текст был кристально чист и, казалось, защищал Алиску. И меня. Он просто хотел видеться. Наблюдать.

— Что подразумевается под «личным общением»? — спросила я, не отрываясь от строк о «нейтральных, детско-ориентированных локациях».

— Прогулки, посещение культурных мероприятий, соответствующих возрасту, возможно, совместные трапезы, — ответил юрист. — Господин Воронов подчеркивает: никакого давления, никакого противодействия вашим методам воспитания. Чистое… знакомство.

Это слово «знакомство» прозвучало зловеще.

— И если я откажусь от какой-то встречи без «документального подтверждения»? — проверила я границы.

— Тогда господин Воронов оставляет за собой право приостановить финансирование до выяснения обстоятельств, — юрист сказал это вежливо, но твёрдо. — Это стандартная мера предосторожности для защиты интересов спонсора.

Спонсора. Не отца. Сделка. Чистая, холодная, деловая сделка.

Я подписала. Каждая закорючка была похожа на гвоздь в крышку гроба моей независимости. Но глядя на Алиску, которая с интересом разглядывала яркие картинки в брошюре о Швейцарии, я знала — выбора нет.

Обследование в его частной клинике было похоже на посещение инопланетного корабля. Всё блестело, было тихо и стерильно. Персонал обращался с нами с подобострастной учтивостью, которую я видел только у слуг в его доме. Доктор Вернер, который должен был вести нас в Цюрихе, прилетел лично. Он был обаятельным пожилым немцем, но его глаза, когда он разговаривал со мной, смотрели куда-то за моё плечо, как будто он получал инструкции от невидимого суфлёра. Суфлёра по имени Воронов.

Алиску всё это утомляло. После долгого дня проб и сканирований она была капризной.

— Мам, я не хочу больше, — хныкала она, пряча лицо в моём плече, пока медсестра пыталась взять у неё кровь.

И тут в дверь палаты вошёл он. Не в белом халате, а в своём обычном безупречном тёмном костюме. Его появление заставило медсестру замереть, а доктора Вернера — выпрямиться.

— Доктор, — кивнул Матвей, подходя к кровати. Он посмотрел на Алиску, которая уставилась на него с немым вопросом. — Ты устала?

Она кивнула.

— Я тоже не люблю, когда меня беспокоят без надобности, — сказал он, и его голос был лишён утешительных интонаций, но в нём была странная… понятность. Как будто он говорил на её языке — языке простых фактов. — Но это нужно, чтобы понять, как тебя починить. Как сложный механизм.

Алиска перестала хныкать. Она смотрела на него, заинтересованная сравнением.

— Я — механизм?

— Все мы в какой-то степени. Твой — просто требует особой настройки. Дай им закончить. Потом я велю принести тебе шоколадного мусса из ресторана, где его делают по швейцарскому рецепту.

Это не было обещанием, которое даёт добрый дядя. Это было контрактное обязательство. И Алиска, почувствовав эту железную уверенность, перестала сопротивляться. Она позволила взять кровь, не издав ни звука.

Я наблюдала, как холод парализовал меня изнутри. Он нашёл к ней подход. Не через любовь или ласку, а через логику и обмен. Уже.

После процедур, пока Алиска, сдержав слово, уплетала мусс в отдельной комнате отдыха, Матвей остался со мной в коридоре.

— Она умная. Не эмоциональная, — констатировал он. — Это хорошо. Эмоции мешают ясности мысли.

— Она ребёнок! — вырвалось у меня. — Ей положено быть эмоциональной!

— Ей положено выжить, — парировал он. — И для этого нужен холодный ум. Как у меня. Вы же видите результаты.

Он говорил о своём выживании, о своей империи. И в его тоне сквозило почти… одобрение. Как будто он увидел в дочери черты, достойные его крови.

— Первая встреча через неделю после вашего возвращения из Цюриха, — сказал он, меняя тему. — Я заберу её из вашего дома в десять утра, верну к шести вечера. Мы посетим океанариум.

Это не было предложением. Это был утверждённый план.

— Я буду рядом, — заявила я.

— Нет, — ответил он спокойно. — В соглашении чётко прописано «личное общение». Ваше присутствие не предусмотрено. Вы можете ждать её дома. Или заниматься своими делами.

Он видел панику в моих глазах и, кажется, даже получил от этого какое-то извращённое удовольствие. — Не волнуйтесь. Со мной будет её личная медсестра, нанятая мной, и два сотрудника безопасности. Её благополучие — мой приоритет. Пока она соблюдает условия.

«Условия». Какие условия может соблюдать пятилетний ребёнок?

Перед самым отъездом в Швейцарию меня вызвали в особняк для «финального инструктажа». Нас проводили не в зимний сад, а в кабинет Матвея — место, куда я раньше никогда не допускалась. Это была комната-сейф. Минималистичная, с панорамным видом на город, с одной огромной картиной абстракциониста на стене и бесшумным компьютером, встроенным в стол.

В кабинете была и Ирина. Она сидела в кресле у окна, как скульптура, и читала что-то на планшете. Она не подняла глаз, когда мы вошли.

Матвей протянул мне чёрную карту.

— Неограниченный лимит на все расходы, связанные с лечением и вашим с ней проживанием. Отчётность ежемесячная, через моего человека. Не пытайтесь снимать наличные сверх разумного. Система заблокирует.

Я взяла карту. Она была холодной и тяжёлой. — Алиска спрашивала, будешь ли ты её навещать там, — сказала я, глядя на него.

— Нет. Моё присутствие отвлекает врачей и нарушает процесс. Я приеду после первого этапа лечения. К тому моменту у вас уже будут первые результаты.

Расчётливо. Всегда расчётливо.

— Всё понятно? — спросила Ирина, не отрываясь от планшета. Её голос прозвучал в тишине кабинета, как удар льдинки о стекло.

— Да, — прошептала я.

— Тогда не задерживайтесь. У вас завтра вылет, — она, наконец, подняла на меня глаза. В них не было ни злобы, ни интереса. Только лёгкая усталость от необходимости терпеть это недоразумение. — И, Анжелика? Постарайтесь, чтобы ребёнок не слишком… привязывался к обстановке здесь. К Матвею. Это усложнит процесс в будущем.

Она говорила об этом, как о возможной технической ошибке. Как о неправильно введённых данных.

Матвей не возразил. Он просто кивнул, соглашаясь с её логикой.

В тот вечер, укладывая Алиску спать в гостиничном номере, я спросила:

— Солнышко, а тебе… нравится этот дядя Матвей?

Она подумала, уткнувшись носом в подушку.

— Он странный. Не смеётся. Но он не врёт. И мусс был правда вкусный. А ещё… — она замолчала.

— Что ещё?

— Он сказал, что у мамы тяжёлая работа — заботиться обо мне. И что я должна слушаться тебя, потому что ты единственная, кто делает это… как надо.

От его слов у меня перехватило дыхание. Это была не похвала. Это была констатация функциональности. Но для Алиски, которая чувствовала себя обузой из-за своей болезни, эти слова, возможно, прозвучали как облегчение.

— Он прав, — с трудом выдавила я. — Я всегда буду заботиться о тебе.

— А он будет помогать?

— Да. Он будет помогать.

Она уснула, а я сидела у окна и смотрела на огни города, который уже казался чужим. Я только что отдала часть своего ребёнка в руки человека, который видел в людях функции и активы. И его жена видела в ней угрозу порядку.

Я думала о Софии. О её страсти, её музыке, её неподконтрольной любви, которая привела к краху. Я думала об Арсении, сломленном его же вине и манипуляциях брата.

Алиска не была страстной. Она была спокойной, наблюдательной. Возможно, это спасёт её. А возможно, сделает идеальным сосудом для его холодного, расчётливого мира.

Самолёт в Цюрих взлетал на рассвете. Алиска, прижавшись ко мне, смотрела в иллюминатор на уходящую землю.

— Мы ещё вернёмся, мама?

— Да, — ответила я. — Мы обязательно вернёмся.

Но в глубине души я задавалась вопросом: вернёмся ли мы прежними? Или та часть Алиски, которая будет проводить два дня в месяц с Матвеем Вороновым, навсегда изменит её? Изменит нас обеих.

Лечение было нашей целью. Но я начинала понимать, что настоящая битва будет не в швейцарской клинике. Она будет здесь, по возвращении. Битва за душу моей дочери. А у меня в союзниках не было ничего, кроме материнской любви. Против ледяной логики и безграничных ресурсов человека, для которого любовь была самой неэффективной валютой из всех существующих.