Неисторический материализм, или ананасы для врага народа

– Задумывалась! – подтвердила деканша.

У энкавэдэшника загорелись глаза. Он подался вперед, но деканша недоуменно молчала, не зная, что еще прибавить.

– И что? – нетерпеливо поторопил посетитель.

– И слава Богу, что в наших советских вузах так хорошо обучают специалистов. Хотя бы в московских, – добавила она.

– А одежда? – не терял надежды сотрудник органов. – Одежда у него иностранная?

– Скромная одежда, – пожала плечами деканше.

– А давайте посмотрим! – сотрудник хитро прищурился.

– Давайте! Он сейчас как раз на занятии. Идемте.

Они вдвоем вошли в аудиторию, где Сергей Александрович Бахметьев в этот момент вещал о синтаксических выразительных средствах на английском языке. Следователь несколько секунд постоял в дверях, потом кивнул секретарше, и они вышли.

– А откуда вы знаете, что он ссылается на классиков? – спросил он.

– Ну, знаете! – возмутилась деканша. – Я, между прочим, английский язык тоже неплохо знаю. Я тут советской властью поставлена не баклуши бить. А насчет одежды – сами видите. Скромненько одевается.

Джинсы Сергея и его серый свитер из тонкой дорогущей ангоры действительно не произвели на энкавэдэшника никакого впечатления.

– В самом деле, – задумчиво сказал он. – И брюки старенькие, вытертые. И свитер скромненький. Галстук… Настоящих брюк у него нет, что ли?

– Есть, – нетерпеливо ответила деканша. Ей уже хотелось скорее вернуться к вопросу о волейбольных соревнованиях. – Но он их редко надевает. Бережет, наверное.

– И галстук какой-то… детский. Наверное, раз нет штанов, так он галстуком прикрывается. Хоть таким, – заключил следователь и пошел на физмат.

Если бы Сергей слышал их разговор, он был бы крайне возмущен. Один его галстук, который показался следователю детским – красный, с коричневыми кружочками, в которых сидели желтые улыбающиеся рожицы, стоил дороже, чем одежда всей семьи энкавэдэшника.

Барсов негодовал. Он был крайне возмущен трусливым и нерешительным Булочкиным, который начал было писать клеветнический донос на Сергея Бахметьева, но потом порвал его и бросил обрывки в корзину. Обрывки он, немного подумав, тоже вытащил и впоследствии сжег дома в печке.

Из его внутреннего монолога, который иногда прорывался наружу, следовало, что он собирался обвинить Сергея Александровича в любовных связях с женой ректора – с пожилой крайне дородной дамой, с которой Сергей, кстати, был незнаком. А также в тайной незаконной переписке с представителями иностранных держав. Но потом его обуял страх, что Сергей на следствии обвинит его в том, что он не представил вовремя список запрещенных к исполнению музыкальных произведений, и его, Булочкина, тоже могут потянуть к ответу.

– Даже донести как следует не может. Мозгляк! – возмущался Барсов, забавляя аспирантов, которые привыкли к его более интеллигентной речи.

Дело кончилось тем, что после посещения деканата сотрудником НКВД к Бахметьеву пришли домой конфисковывать видеомагнитофон и принтер. Об их существовании узнали на физмате, где его нечаянно заложил родной дед.

Дед требовал, чтобы такой аппаратурой был оснащен его родной физмат, красочно описывая ее преимущества.

В результате было выписано постановление об их изъятии и о тщательном изучении вопроса.

Митя, услышав это, переполошился и изъявил готовность немедленно забрать аппаратуру домой.

– Зря, что ли, Бахметьев там микрофоны везде оставил? – возмущался он. – Раз мы узнали, надо вещи забрать. Видеомагнитофон теперь и не купишь! Одни DVD в магазинах.

– Ни в коем случае! – остановил его Барсов. – Пусть они с этим у себя поразбираются. Понаблюдаем. Потом заберем.

– Заберете, как же, – возмущался Митя, поднимая к небу страдальческий взгляд, но тут же снова устремляя его на экран, потому что к Сергею уже пришли.

– Множительную технику дома иметь не положено, – объяснили ему, забирая принтер. – Мало ли что вы там напечатаете. Без санкции соответствующих органов.

Возмущаться Сергей не стал, чем работников органов очень смутил.

– А может, вы там уже напечатали все, что хотели?

– Не все, но многое успел, – признался Сергей.

– А ну показывайте, – сотрудники разделись и приготовились к обыску.

Им пришлось прочитать несколько лекций Сергея по квантовой физике, выискивая в них крамолу, но им наскучило, и они разочарованно оделись.

– А телевизор вам зачем? – поинтересовался Сергей, когда они и его стали упаковывать в мешок.

– Не положено.

– Как не положено? А зачем тогда телевизионную вышку в Средневолжске достраивают? Нет, я заявлю протест. Грабеж средь бела дня. Видеомагнитофон забирайте, а телевизор оставьте.

Он, как мог, объяснил, что без магнитофона проигрывать кассеты все равно нельзя, и сотрудники, забрав заодно и кассеты, ушли.

Потом они безуспешно копались с принтером, пытаясь заставить его печатать без компьютера. Они даже сообразили, в какое место надо класть бумагу. Но все же пришлось вызвать Сергея.

– Почему не работает? – с ходу набросились на него. Признаваться в том, что к принтеру нужен еще и компьютер, Сергей не пожелал.

– Краска кончилась, – лаконично ответил он. – Вы же не думаете, что принтер может без краски печатать?

– А где краска? – потребовали у него.

– Кончилась, – развел руками Сергей. – А больше нету.

Про видеомагнитофон спрашивать его не стали. Хоть и поздно, но сами сообразили, что показывать кино ему вроде бы нечем – экрана на нем не наблюдалось.

Последняя надежда Барсова была на работников НКВД.

Барсов прослушивал то, что ловил установленный в портфеле следователя Васи микрофон. Вася исправно брал его с собой, однако был редко допускаем к телу своего начальника, мотивы поведения которого были Барсову особенно интересны, поскольку это был человек, наделенный практически неограниченной властью.

Во-первых, он установил, что Савченко с Козловым не отразили в отчете периодически повторяющиеся рейсы Сергея, когда он водил их по своему маршруту, а потом внезапно исчезал. Это его расстроило и возмутило вначале, но потом он понял, что такому человеку, как их начальник, докладывать об этом было равносильно самоубийству. Сомнения и загадки были для него проявлением слабости или враждебной идеологии. Поэтому, подобно африканским царькам, он имел привычку расстреливать гонцов, приносящих новости, которые были непосильны для его коммунистического понимания.

– Буржуазность разводишь! – топал ногами подполковник. – Не имеешь коммунистической убежденности! Потворствуешь врагам советской власти!

Во-вторых, он понял, что Сергей Бахметьев был фигурой, которая не укладывалась в геометрически правильно устроенном нехитром мозгу Селиванова. Она раздражала его своей неправильностью и недоступными пониманию вещами. Поэтому у него было сильное желание Сергея взять, но пока он не мог придумать повода.

Сергею было велено незамедлительно установить в подполковничьем кабинете микрофоны. Его ламентации о том, что это может быть его последним приключением в пятьдесят третьем году, были безжалостно пресечены. Приветствовалась неограниченная инициатива.

– У вас уже большой опыт работы с властными структурами, – заявил Анатолий Васильевич, снисходительно похлопывая Сергея по плечу. – Вы у нас, батенька, оказывается, большой наглец, – сказал он голосом Владимира Ильича Ленина. – Действуйте, исходя из обстановки.

Как это всегда бывало у Сергея, вначале он негодовал и клялся, что выходит из игры, но спустя примерно час у него появлялся азарт. Он начинал мысленно прорисовывать детали плана и, в конце концов, с нетерпением ждал момента его воплощения. Так получилось и на этот раз. Первую половину ночи он проворочался с боку на бок, боясь, что в тот момент, когда он в случае ареста захочет нажать на диск и улепетнуть в двадцать первый век, какой-нибудь конвоир окажется в радиусе семидесяти сантиметров и нечаянно переместится вместе с ним. Это Сергею было строжайше запрещено. Вторую половину он тоже не спал от перевозбуждения и утром был чрезвычайно снисходителен к «комрад» Кутузову, который на стилистике мямлил о том, что некоторые американские ученые заявляют, что стилей нет. Но наши советские ученые не позволили лишить мир такой замечательной вещи, как эти самые стили, и блистательно доказали, что стили, безусловно, есть. В его глазах читалась обида на советских ученых за то, что в результате их усилий ему, Кутузову, эти стили таки приходится учить, чего к этому семинару он не сделал и теперь напирал на противостояние американских и советских ученых.

– Похоже, вы, мой друг, на стороне американских ученых. У вас лично, во всяком случае на сегодняшний день, стилей тоже нет, – сказал Сергей на своем великолепном английском. Кутузов, попытавшись понять, то ли его хвалят, то ли ругают, стеснительно улыбнулся и на всякий случай сказал «йес».

– Это вы зря, – покачал головой Сергей. – У американских ученых гораздо меньше шансов схватить двойку, чем у вас.

Секретарева с подружкой захихикали, бросив влюбленные взгляды на Сергея. Им в последнее время начал нравиться его стиль одежды, и они готовы были пересмотреть свое отношение к современным им несколько мешковатым мальчикам.

Из института Сергей сразу пошел в НКВД. В дверях ему преградил вход часовой. Сергей предъявил ему красненькую книжечку, которую откопал в архиве Андрей, – «Член партийного контроля комиссариата внутренних дел», в которую он ловко вклеил фотографию Сергея. Судя по недоуменному виду часового, он подозревал, что текст был придуман Андреем. Часовой подозрительно взглянул на Сергея, но тот принял строгий начальственный вид и отрывисто бросил:

– Шапка не по уставу. Где кабинет начальника?

Часовой, под впечатлением красно-коричневой дубленки и великолепно отглаженных брюк, показал кабинет и поправил шапку. Секретарша в приемной поднялась ему навстречу.

– Вы к кому?

– Глупый вопрос, – нахмурился Сергей, положив ладонь на ее

стол. – «Хватит с нее одного микрофона», – решил он. – На месте? – нахмурившись, осведомился он, кивнув в сторону раскрашенной под дерево двери.

– Товарищ Селиванов занят, – категорично сказал она, грудью преграждая путь в кабинет.

Сергей помахал корочками, и секретарша отступила. Чтобы окончательно сломить сопротивление, а скорее, чтобы укрепиться в своем победном шествии, Сергей по-барски сбросил ей на руки дубленку. Секретарша опешила, поразмышляла, то ли возмущаться, то ли выразить пиетет, и в конце концов сочла за благо повесить ее на рогатую вешалку, стоявшую у входа.

Стучать Сергей не стал, а просто распахнул дверь. Товарищ Селиванов действительно был занят – пил чай из стакана в красивом серебряном подстаканнике и размышлял о странном новом жителе Средневолжска, о котором ему стало известно на следующий день после прибытия оного в их город. Компьютер и прочие вещи, о которых сотрудники прожужжали ему все уши, мало интересовали его сами по себе. Он размышлял о том, есть ли у него ценности и деньги. Пятьдесят третий год – не тридцать пятый, и за одни вещи брать его хлопотно. Приходилось заниматься слежкой и ждать более серьезного повода, такого как политический анекдот, например, что раздражало. Раздражала и неактивность соседей – доноса на Бахметьева до сих пор никто не написал.

И еще от одной мысли ему становилось очень неуютно. Сергей Бахметьев явно хотел вступить в контакт с женой осужденного врага народа Комарова и, по данным слежки, собирался ехать для этого к ней в Казань. Однако, когда казанские товарищи в полной готовности ждали его на автовокзале в Казани, а местные пасли его здесь, он преспокойно разлегся на диване. Но главное не это. Главное, что, судя по всему, у жены сосланного Комарова все же кто-то появлялся. По словам соседей, этот кто-то был до жути похож на самого Бахметьева, который в это время лежал во Средневолжске на диване. И как в этих условиях проявлять революционную бдительность, спрашивается? Ведь башку снесут за подобные донесения.

Появление Бахметьева застало начальника средневолжского отдела внутренних дел, погруженного во все эти думы, врасплох. Он просто не поверил своим глазам, когда увидел, что тот входит в кабинет, – и не робко, боком, как это делали все посетители, а уверенно, даже нагло, по-хозяйски осматривая кабинет и ощупывая взглядом каждый предмет мебели. Если бы товарищ Селиванов знал, что Сергей ищет, куда бы прилепить видеокамеру с микрофоном, он бы возмутился еще больше.

Пока что он вытаращил глаза, обжегся чаем и закашлялся.

– Вы к кому? – выговорил он возмущенно.

Следователь не отличался оригинальностью. В его нехитро устроенном мозгу теснилось много мыслей – например, как Бахметьев посмел явиться к нему в кабинет, и как он посмел явиться к нему в кабинет без предварительного доклада, и как он посмел явиться к нему в кабинет, не прождав несколько часов в приемной, – и не такие люди ждали! Еще были мысли о том, как его пропустил часовой без специального пропуска и кого за это отдать под трибунал. Но все эти мысли вытесняли друг друга, сталкиваясь и разлетаясь в разных направлениях, и суммировались в одной классической фразе советских начальников: «Вы к кому?!»

– Товарищ Селиванов! – сказал ему Сергей с мягкой укоризной и уселся в единственное кресло, кроме начальнического. Оно стояло чуть в стороне от длинного стола, который, образуя букву «Т», был приставлен к столу начальника.

Селиванов посмотрел на Сергея, потом на чай. Он вспомнил, что сахар стимулирует умственную деятельность, и сделал большой глоток. Обжегшись, он обозлился как раз до нужной степени и встал, грозной горой возвышаясь над Сергеем. Сергей же, который, как известно, не сидел робко на краешке стула, а развалился в кресле, насмешливо посмотрел на него.

– Да вы садитесь, – ободряюще сказал он.

В лаборатории прильнувшие к монитору Барсов с Андреем переглянулись.

– Сейчас он его или расстреляет, – предположил Андрей, – или начнет перед ним стелиться.

Селиванов открыл рот, из которого вырвался невнятный хрипящий звук, потом снова закрыл его и… сел.

– По какому вопросу? – спросил он, смирившись.

– У меня сомнения по поводу ваших работников, – заявил Сергей.

– Каких работников? – опешил товарищ Селиванов.

Сергей, не отвечая, сокрушенно покачал головой.

– Следят совершенно непрофессионально. Такое впечатление, что они не обучены. – Он подозрительно посмотрел на Селиванова. Тот заерзал на своем стуле и снова отхлебнул чаю.

Барсов одобрительно кивнул головой.

«Прислан из московского комиссариата, – подумал Селиванов. – Комиссар для тайного надзора!»

Сергей продолжал:

– Они вычисляются моментально. А оторваться от них и ребенок сможет. Топорная работа, – продолжал он сокрушаться.

Микрофон был уже надежно прикреплен к нижней части столешницы.

– Ну а самое главное... – понизил голос Сергей и наклонился к Селиванову.

– Что? – шепотом спросил Селиванов.

– Нет идеологической базы! – страдая, сказал Сергей. – У меня такое подозрение…

«Точно из московского! – тоскливо подумал Селиванов. – Глубоко законспирированный!»

– Какое подозрение? – упавшим голосом прошептал он.

– Что они не знают классиков марксизма-ленинизма! – выпалил Сергей и в изнеможении откинулся на спинку кресла.

Он выдержал паузу, в течение которой Селиванов имел возможность прикинуть, сколько ему светит за отсутствие просветительской работы с персоналом и будет ли ему оказано снисхождение как работнику карающей системы.

– Может быть, – начал Сергей утомленно – он очень хотел спать, – мне поставить в известность московских товарищей? Налицо явная необходимость политучебы без отрыва от производства.

– Спасибо, не надо, – дрожащим голосом проговорил Селиванов. – Мы справимся своими силами. Организуем курсы марксизма-ленинизма…

– Вы уверены? – требовательно спросил Сергей.

– Конечно! Завтра и начнем.

– Тогда я пошел, – сказал Сергей и, выходя из кабинета, вдруг оперся рукой о верхний косяк двери.

Селиванов замер – вернется или не вернется. Сергей отлепился от дверей, обернулся, вежливо сказал:

– Ну так я загляну на той недельке?

– Конечно, конечно, – выдавил из себя Селиванов.

– И не забудьте про политинформации!

– Обязательно.

– Каждый вторник!

В приемной он не отказал себе в удовольствии сказать секретарше:

– Где же моя шуба, милая?

«Милая» секретарша, каждую минуту ожидавшая разноса от начальника за то, что пропустила чужого, кинулась надевать на него шубу, и он торжественно выплыл из кабинета.

Камера над дверью Селиванова мигнула и заработала.

Через пять минут Сергей сидел в лаборатории и пил кофе, заботливо сваренный нежными Катюшиными ручками.

– Он здорово перепугался, – восхищался Андрей. – Здорово ты его! Прижмет теперь хвост.

Барсов с Сергеем одновременно покачали головой.

– Ничего не прижмет, – возразил Сергей.

– Прижмет! Тебя, во всяком случае, тронуть побоится.

Барсов усмехнулся.

– Андрей, страх и лень – два великих стимулятора человеческой активности. Благодаря лени были совершены важнейшие изобретения человечества – чтобы облегчить тяжелую работу и прибавить время на сон, безделье и еду. А страх заставляет забывать даже про безделье. Он, будучи трусом, начнет завтра связываться с Москвой и запрашивать, облечен ли их полномочиями некто Бахметьев. А потом… – он взглянул на Сергея, – он примется за вас вплотную.

Сергей допил кофе и аккуратно поставил чашку на стол.

– Пока я еще не в застенках НКВД, – печально сказал он, – пойду-ка я в банк, разгребу проводки. Нашему Артемьеву, если что не так, расстрел – не оправдание.

В дверях он оглянулся на Андрея и махнул рукой:

– Эх! Связался с вами…

Барсов встревоженно посмотрел ему вслед.

– Что-то он не очень бодро выглядит.

– Не выспался, – махнул рукой Андрей.

– Похоже, пришла пора Яблонскому поработать, – озабоченно сказал Барсов. – Надо в тюрьме камеры устанавливать.

Это было технически очень трудоемкое мероприятие – заброска в прошлое с точными пространственными характеристиками без предварительной координации. Собственно, эта координация и была самой кропотливой частью проекта. Просто заброситься в январь пятьдесят третьего в район Средневолжска было нетрудно. Но вот для возвращения в одну и ту же точку пространства, не выпадая при этом из течения прошлого времени, потребовалось около десяти лет работы и невероятные материальные затраты – спутники со сложнейшим оборудованием, разработка капсул с индивидуальной биоэнергетической информацией человека, настроенной на нужные временные кванты. Эти капсулы являлись, по сути, теми же спутниками, но только индивидуального пользования. Поэтому попутно пришлось еще решать проблемы такой миниатюризации, по сравнению с которой изобретение микрочипа – это детские игрушки.

Для того, чтобы сейчас попасть в здание тюрьмы в пятьдесят третий год, требовалось либо находиться в точном месте вместе со всем оснащением этого проекта, либо при броске делать поправку на расстояние от лаборатории до нужного коридора здания тюрьмы. И то и другое было сложно.

– С улицы туда точно не попасть, – размышлял Андрей. – У нас есть поправка на триста метров, на которые мы можем перемещаться до материализации, не больше. Тут нужна точность. Анатолий Васильевич, придется тащить оборудование в тюрьму, без этого никак.

– Сам вижу, что никак, – угрюмо сказал Барсов.

Здание бывшей тюрьмы НКВД находилось на территории нынешней тюрьмы, которая, к стыду потомков, значительно разрослась. Скромное белое двухэтажное здание с толстенными стенами еще царской постройки – бывший арестный дом – оказалось окруженным современными тюремными корпусами и высоченным забором. Жители города сейчас о нем и не подозревали. Поэтому они были очень удивлены, когда к воротам тюрьмы подкатили огромные автобусы с тарелками антенн, громоздкие ворота разъехались в стороны, обнажив грязный двор и старые постройки, к которым прилепилась церковь. По этому двору бегали люди, разматывая толстенные кабели. Церквушка не стала выглядеть лучше оттого, что к ее шпилю прикрепили огромный радар, который стал быстро вращаться, а потом вдруг взял да и исчез внезапно из виду. Некоторое время на его месте оставалось легкое облачко, но через несколько минут оно вдруг ярко осветилось и исчезло.

– Параметры приняты, – заключил Барсов, глядя из окна автобуса.

– Ишь ты, заключенных-то радиацией ликвидируют, мерзавцы! – с оттенком личной заинтересованности заметил гражданин с огромной золотой печаткой на толстом волосатом пальце.

– Не-а, – уверенно откликнулся сидящий за рулем «мерседеса» гражданин, большую часть груди которого, туго обтянутой белой рубашкой, занимал ярко-желтый галстук с розовыми мужскими достоинствами. – Это им сознание изменяют. На законопослушное.

– Кошмар, – ужаснулся гражданин с печаткой. – Это чтобы налоги платили?

Гражданин с шаловливым галстуком сокрушенно вздохнул.

– Лучше смерть, – заключили оба и разошлись.

К зданию тюрьмы подъехала ничем не примечательная «ауди», и Барсов оживился. С неожиданной прытью он выскочил из автобуса и распахнул дверцу, из которой тяжело выбрался человек в шинели.

В это время в подвале старого здания тюрьмы, в котором раньше расстреливали политзаключенных, Андрей подключал установку Бахметьева-старшего для улавливания квантов исчезнувшего в прошлом радара. Он держал в руках толстенный кабель, когда дверь позади открылась и он услышал голос Барсова.

– У вас, я вижу, все готово? – спросил он.

Андрей оглянулся, и кабель выпал у него из рук. Рядом с Барсовым стоял товарищ Сталин в шинели – точь-в-точь как на старых документальных кадрах: рыжий и рябой, волосы ежиком, хитрый прищур и в руках – трубка.

– Полагаю, на вас можно положиться? – спросил он с характерным акцентом.

– Его что, Серега оттуда прислал? – хрипло спросил Андрей Барсова, не сводя с вождя зачарованного взгляда.

– Нет, это меня Анатолий Васильевич туда посылает, – уже без акцента ответил Яблонский.

Барсов довольно потирал руки.

– Похож? – спросил он Андрея.

– Как две капли!

– Гример хороший, – объяснил Яблонский.

– Богатая идея, – одобрил Андрей. – Уж в Сталина-то они стрелять не будут.

– Лишь бы поверили, что это Сталин, – озабоченно сказал Барсов.

Яблонский прислонился к стене, закрыл глаза и сосредоточился.

– Входит в роль, – благоговейно шепнул Барсов.

Яблонский согласился на эту авантюру сразу. Он был настоящим актером и в душе, и на сцене. Изобразить Сталина своим современникам было нетрудно: все знали его лишь по акценту и паре неизменных атрибутов. Но заставить поверить работников НКВД – это был высший пилотаж, и отказаться Яблонский не смог.

В помещение вошел молодой военный в немного необычной форме – Андрей не сразу узнал в нем Митю.

– И ты туда? – вытаращил он глаза.

– Кто ж поверит, что Сталин прибыл без сопровождения! – важно сказал он.

– Действительно, – пробормотал Андрей, поражаясь, до чего быстро молодое поколение начинает важничать.

Наконец на мониторах компьютеров появилось изображение кабинета Селиванова. Сам Селиванов сидел за столом с озабоченным видом и листал какую-то книгу. Было видно, что это занятие для него непривычное, – он морщил лоб, подолгу вглядывался в строчки и всем своим видом выражал страдание.

– Политучеба, – догадался Барсов. – Значит, время – то самое. После визита Сергея. Ну что ж! – обратился он к Яблонскому. – Семь футов вам под килем. Общую задачу вы знаете. Надеюсь, вы там в коридорах никого не встретите. Действуйте по обстановке.

Яблонский недовольно нахмурился. Он как раз жаждал встретить и сыграть. Тем более что зрители ему обеспечены – небольшая, но избранная аудитория. Это будет самое главное представление в его жизни. Он шагнул вперед, под металлический колпак, опутанный проводами.

– Помните, как видеокамеры прикреплять? – тревожно спросил Барсов.

Яблонский молча кивнул. Андрей подошел к колпаку, опустил рычажок на нем и торопливо отошел в сторону.

– Ну, по…ка, – закончил Яблонский уже в прошлом.

Он понял, что переместился, по изменившимся запахам, холоду, которым тянуло из маленьких окошек под потолком, и цвету стен. В его времени они были казенного зеленого цвета. Сейчас они стали темно-серыми, сплошь испещренными выбоинами на высоте человеческого роста. Когда Яблонский понял происхождение выбоин, он ужаснулся и впервые понял, во что ввязался. Ему стало страшно не за себя – диск был надежно вшит и он мог вернуться в любую секунду. Но выбоины свидетельствовали о беспощадной жестокости, которая будет продолжаться здесь как минимум до пятого марта. Неизвестно, сколько новых выбоин успеет появиться на этих стенах. Барсов предупредил его, чтобы он не смел вмешиваться и кого-то спасать, иначе невозможно будет предвидеть, как спасенный им человек впишется в историю.

Раньше Анатолий Михайлович предполагал, что настоящее невозможно изменить, как ни изменяй прошлое. Оказалось, что он прав только наполовину. Невозможно было разрушить то, что было создано, – ни здания, ни люди, никакие материальные объекты уже не смогут рассыпаться в прах. Многочисленные опыты подтверждали это. Пару лет назад американские коллеги переместились в семидесятые, чтобы снести одно старое здание на окраинах Рочестера, облюбованное в двадцать первом веке местными люмпенами и наркоманами. В семидесятые годы, как им удалось выяснить, оно пустовало. Его многократно пытались снести, но защитники демократии и бедноты тут же организовывали публичные митинги и демонстрации, сопровождаемые шумихой на телевидении, и малина процветала, вселяя ужас в местных жителей. Его-то и избрали для эксперимента, надеясь, что если разрушить его в семидесятых, то оно как-нибудь исчезнет в настоящем. Барсов только посмеивался, уверенный, что кирпичные стены не развалятся. И точно: к разочарованию небольшой группы ученых и избранных журналистов, которые собрались ночью у печально известного дома, он продолжал незыблемо стоять. Один молодой журналист выразил сомнения по поводу добросовестности ученых – дескать, чего-то испугались и ничего не снесли. Некий старший научный сотрудник – знакомый Андрея, кстати, – тут же как бы невзначай подтолкнул его под колпак и отправил в семьдесят шестой год – полюбоваться развалинами дома, над которыми еще не успела осесть пыль разрушения. Для того, чтобы вернуть его обратно, потребовалась пара часов, в течение которых журналист не сходил с места, боясь, что его не найдут и он навечно останется там. Но нашли и вернули, правда, без часов, фотокамеры и бумажника, с фингалом под левым глазом – его как раз начали бить за фальшивые доллары. В его бумажнике оказались зеленые банкноты нового образца. Он весь трясся, но подтвердил, что здание разрушено до самого фундамента, и тут же потребовал материальной и моральной компенсации. Таким образом, было доказано, что обратного хода история не имеет.

Однако в ней может появиться что-то новое, например, человек, спасенный Яблонским от расстрела и доживший до 200… года. Где и насколько неожиданно он появится, было на данный момент невозможно предсказать. А если он успеет произвести на свет потомство, то где-то в Средневолжске внезапно появится целая новая семья. То есть для семьи это вовсе не будет внезапно. А вот жители Средневолжска 200… года могут очень удивиться, обнаружив однажды утром новых соседей, – ведь должны они будут занимать какое-то место под солнцем. Не то чтобы этого самого места Барсову было жалко. Но справляться с этой проблемой он не был готов.

Раньше Барсов был уверен, что измененное прошлое образует параллельную реальность, которая никак не сможет пересечься с нынешней. И опыты вроде это подтверждали. Однако воспоминания, которые стали появляться у Бахметьева-деда, все перевернули, и Барсов удвоил осторожность.

Не отпуская диска, Яблонский оглянулся на дверь в подвал. Она, как и следовало ожидать, была заперта. Яблонский повел рукой вправо. Его не до конца материализовавшееся тело легко поплыло вслед за рукой и прошло сквозь стену. Он успел почувствовать запах известки и оказался в коридоре, тускло освещенном одной лампочкой, которая была расположена под самым потолком и защищена колпаком из металлических прутьев. Коридор был пуст. Он остановился и стал поджидать Митю.

Митино появление было эффектным – он, пройдя сквозь стену, так увлекся легким парением, что поздно отпустил диск, и его материализовавшееся тело с размаху врезалось сзади в Яблонского. Тот беспомощно взмахнул руками и упал на пол, пролетев с метр вперед. Если бы часовые или дежурные надзиратели сейчас появились в этом коридоре, они обнаружили бы мало достоинства в позе обожаемого вождя.

Когда Яблонский закончил ругать Митю – артистично, с грузинским акцентом, грозя ему лесоповалом, пожизненным заключением без права переписки и расстрелом одновременно, – они легко и беспрепятственно установили первую камеру – над дверью в подвал.

Дальше поднялись на первый этаж, чтобы установить вторую камеру над дверью приемной Селиванова. От лестницы в подвал надо было идти по длинному коридору, по обеим сторонам которого были двери в камеры заключенных с глазками, повернуть направо за угол и пройти там коротким коридором, который упирался прямо в селивановскую дверь, обитую кожей. Здесь Митино сердце затрепетало и улетело куда-то по направлению к желудку, где продолжало жалобно трепыхаться. По коридору от камеры к камере шел надзиратель в военной форме и заглядывал в камеры через глазки. Митя уставился на него во все глаза. Еще бы! Раньше такие фигуры он видел только в черно-белых фильмах. Перетянутая широким ремнем гимнастерка, сапоги, фуражка… Сердце перестало трепыхаться, и Мите нестерпимо захотелось эту фигуру потрогать и рассмотреть детали – длинные погоны, бляху на ремне и гимнастерку.

– Куда поперед батьки выскакиваешь, – зашипел ему в спину оказавшийся сзади Яблонский. – На два шага сзади!

Митя подивился командирскому голосу пародиста и послушно отстал. Яблонский, заложив руки за спину, продолжал уверенно и неторопливо шагать вперед. Надзиратель, наоборот, настороженно остановился, положив руку на кобуру. В темноватом коридоре он не видел лица шагавшего ему навстречу человека и пытался понять, кто перед ним – начальник или заключенный при попытке к бегству. Если это начальник – непонятно, как он пробрался сюда мимо всех постов незамеченным. Для заключенного человек шагал уж слишком неторопливо и слишком уверенно.

Когда до надзирателя оставалось не больше пяти шагов, Яблонский вынул из-за спины руку с трубкой и характерным жестом, который до одури изучал на документальных лентах, сунул ее в рот. Надзиратель, начиная узнавать знакомые черты, оцепенел и замер, объятый мистическим ужасом. Сталин был для него культовой фигурой – образом с плаката, голосом по радио и символом, на который указывали вышестоящие товарищи. Средневолжск и Иосиф Виссарионович были для него так же несопоставимы, как тот же самый Средневолжск и Майкл Джексон для Мити.

Яблонский-Сталин остановился перед зачарованным надзирателем и повелительно ткнул в его сторону трубкой.

– Фамилия! – негромко осведомился он. В его голосе не было вопросительных интонаций, зато было столько угрозы, что надзиратель затрепетал.

– Скворцов, – пролепетал он, преданно поедая глазами вождя.

– Товарищ Скворцов, – обманчиво мягким голосом произнес Яблонский. – Вы знакомы с военным уставом?

– Так точно, товарищ… товарищ Сталин! – дрожащим голосом ответил несчастный Скворцов.

Яблонский удовлетворенно кивнул. Начало ему понравилось.

– А известно ли вам, товарищ Скворцов, как офицеры должны приветствовать генералиссимуса?

Об этом товарищу Скворцову было известно очень мало, поскольку приветствовать генералиссимусов ему приходилось, прямо скажем, крайне редко. Один раз он видел генералиссимуса товарища Сталина в кино, и этим его контакты с генералиссимусами ограничивались. Он был бы рад, если бы этот рыжий генералиссимус никогда не сходил с экрана – по крайней мере, на вверенный ему этаж. Он готов был обожать его на экране и по радио, но сейчас, кроме липкого страха, он ничего не чувствовал. Он вытянулся, попытался молодцевато щелкнуть каблуками, но запутался и чуть не упал. Брови грозного вождя поползли наверх. Поспешно приложив руку к фуражке, Скворцов жалобно сказал:

– Здравия желаю, товарищ генералиссимус, товарищ Сталин.

Обеспокоенный молчанием, он поспешно добавил:

– Разрешите доложить! За время моего дежурства никаких происшествий не произошло! То есть никаких случаев не случилось!

Он подумал, надо ли еще что-нибудь сказать, но все предусмотренные уставом тексты докладов вышестоящим офицерам вылетели у него из головы.

– Доложите, кто из начальства на месте, – потребовал Яблонский.

– Начальник местного отделения подполковник товарищ Селиванов, – рявкнул Скворцов. – Разрешите проводить?

– Не надо провожать, – остановил его Сталин. – Сделаем товарищу Селиванову приятную неожиданность. А вы, товарищ Скворцов, продолжайте обход.

– Так точно, товарищ генералиссимус, – бодро отчеканил обрадованный Скворцов и зачем-то добавил: – Служу Советскому Союзу!

– Служи, служи, – милостиво кивнул Яблонский и важно прошествовал дальше.

Скворцов, вытянувшись во фронт, провожал его взглядом. Когда Яблонский скрылся за углом, он облегченно вздохнул и на цыпочках пошел обходить камеры дальше.

Селиванов в это время закрыл четвертый том сочинений Ленина и собрался было домой. Он второй день пребывал в смятенном состоянии духа. Вчера он послал депешу в Москву, в которой просил сообщить, действительно ли во вверенный ему район послан представитель от центра по фамилии Бахметьев с целью контроля над его деятельностью. В депеше он, с его точки зрения, весьма удачно выразил мысль о недопустимости самозванцев, с одной стороны, а также о своей невероятной преданности делу революции и советской власти, с другой стороны. Он также намекнул об организации политучебы во вверенном ему комиссариате внутренних дел, где роль пастыря он мужественно брал на себя.

Ответа он ждал не раньше чем через две недели, а тем временем на всякий случай пришлось заняться политучебой. Из-за этого он был крайне раздражен, держа подчиненных в трепете. Поэтому, когда дверь стала тихонько открываться и в открывшейся щели мелькнула секретарша, которая не смела уйти домой раньше начальника, он вконец разъярился.

– Куда?! – взревел он. – Вон отсюда! Ну, Дарья, я с тобой разберусь!

Яблонский, с любопытством прислушиваясь к его начальственному рыку, полностью раскрыл дверь и остановился, ожидая реакции. Реакция последовала незамедлительно. Селиванов, увидев в дверях своего кабинета вождя мирового пролетариата, открыл рот, откинулся на спинку кресла и смотрел в молчаливом ужасе, ожидая самого худшего. Яблонский, поняв, что Селиванов пребывает в ступоре, решил его слегка оживить.

– Встать! Доложить обстановку!

Селиванов вздрогнул, вскочил, опрокинув кресло, и попытался «доложить обстановку» по всей форме:

– Осмелюсь доложить… – дрожащим голосом начал было он.

– Что за белогвардейские формулировки?! – возмутился вождь.

– Не могу знать! – сказал Селиванов и замер, держа руки по швам.

Яблонский покачал головой. Камеру над его дверью в коридоре он уже установил. Теперь ему требовалось узнать, где проходят на допрос к следователю заключенные второго этажа. Поэтому он потребовал, чтобы Селиванов провел его по всей тюрьме. Селиванов встрепенулся и пришел в ужас и негодование на часовых, которые не доложили о непрошеном госте. Он вышел из-за стола и зачем-то попытался маршировать по дороге к двери.

– Вольно, – насмешливо сказал Яблонский.

Селиванов, водя за собой по зданию комиссариата грозного гостя и его ординарца, связывал его визит с недавним посещением Бахметьева и проклинал себя за то, что послал депешу. Вспомнив о ней, он круто развернулся и стал докладывать генералиссимусу об организованных им политзанятиях. Вождь очень удивился:

– А разве раньше вы их не проводили с составом?

– Проводили! – соврал Селиванов, покрывшись потом.

– Проверим, проверим, – неторопливо произнес генералиссимус.

Селиванов попытался промычать что-то в ответ, но товарищ Сталин, который проявлял необыкновенный интерес к зданию тюрьмы, велел ему не отвлекаться. Он прикасался к стенам, к притолокам и был необычайно удовлетворен увиденным. На втором этаже они присоединились к совершавшему обход Скворцову, который, сочтя было, что гроза уже миновала, мелкой рысью помчался к вождю, обуреваемый непреодолимым желанием доложить, что во вверенном ему коридоре происшествий не произошло и случаев не случилось.

Когда Барсов с Яблонским обсуждали этот его визит в прошлое, Барсов велел в случае встречи с энкавэдэшным начальством устроить основательную проверку, чтобы не возбуждать подозрений. Сейчас Яблонский был с ним от души согласен. Действительно, Сталин, явившийся из Кремля прямо в средневолжскую тюрьму в обстановке строгой секретности, – не было торжественной встречи на вокзале, делегаций, подносящих ему цветы, – выглядел бы довольно странно, если бы он ограничился только осмотром тюремных коридоров. Поэтому он распорядился открыть камеры. Это распоряжение привело Селиванова в смятение, поскольку синяки и ушибы на телах заключенных будут красноречиво свидетельствовать об отношении к ним работников комиссариата, даже если они не будут жаловаться.

Однако жалобы на несправедливость обвинений с целью завладения имуществом посыпались дождем. Вид любимого вождя, которого боготворили даже заключенные, считая, что его обманывает недобросовестное окружение, дал им надежду. Яблонский был всего лишь человеком. Поэтому, увидев в камерах пожилых людей, женщин и даже несколько подростков лет четырнадцати, он распорядился принести все личные дела заключенных, а также акты об изъятии конфискованного имущества.

Мысленно готовясь к самому худшему, Селиванов распорядился принести дела. Яблонский с Митей заперлись в кабинете и раскрыли первую папку. Сверху лежал листочек, криво вырванный из тетради в линейку, и содержал донос.

«Виктор Алексеевич Баранов, являясь моим соседом по коммунальной квартире, часто высказывал критические замечания, направленные против советской власти. В частности, он заявил, что в нашей стране плохая легкая промышленность. Еще он рассказывал политические анекдоты против членов политбюро.

А еще в его комнате я видел блокнот, в котором написаны всякие непонятные значки. Я так думаю, что это секретный шифр, которым он переписывается со своими коллегами-шпионами, потому что он является американским секретным агентом».

После этого шли протоколы допросов, в которых сначала подследственный категорически отказывался от обвинений, а потом вдруг все подтверждал.

Приговоры во всех папках не отличались большим разнообразием – расстрел или десять лет лагерей без права переписки.

Яблонский распахнул дверь, рядом с которой тоскливо подпирал стену потухший Селиванов.

– Комнату осужденного Баранова сейчас кто занимает?

– Не могу знать! – растерянно ответил Селиванов.

– Товарищ Селиванов. А оправдательные приговоры у вас где хранятся?

– Так... товарищ генералиссимус! Как же оправдательные, когда мне разнарядки надо было выполнять. А то ведь, сами знаете…

Яблонский знал.

– Показывайте разнарядки за два последних года.

Разнарядки впечатляли. План посадки все же намного превышал план расстрела – стране нужны были рабы для народных социалистических строек. В бараки должна была переселиться треть работоспособного населения Средневолжска.

– Ну что же, – грозно сказал он. – Работайте пока, товарищ полковник. И на досуге изучайте законы. Разнарядки теперь отменяются. Что там говорится об использовании служебного положения, а? Да еще с целью личного обогащения?

Селиванов поник головой.

– Враги народа, – забормотал он, – жалкие оправдания… служу народу по мере сил.

– А конфискованные вещи где? – пожелал узнать генералиссимус.

Подполковник Селиванов не успел упасть в обморок, потому что товарищ Сталин заторопился уезжать, пообещав прислать комиссию для расследования.

– Товарищ Сталин, – почтительно взял под козырек «ординарец» Митя. – Самолет ждет.

Селиванов очнулся и пожелал проводить, однако палец вождя повелительно ткнул в сторону картонных папок, горой возвышавшихся на столе.

– Работайте, товарищ полковник! – посоветовал генералиссимус, зашел за угол и бесследно исчез вместе с ординарцем.

XIII

Дед пригласил гостей. Сергей удостоился попасть в число приглашенных, поскольку его рейтинг повысился после поездки в Казань. Ее подробностей никто не знал – Сергей всячески уклонялся от расспросов. Но Людмила Комарова написала деду письмо, в котором сообщила, что с некоторых пор она устроилась хорошо, помнит старых друзей и надеется на скорое возвращение мужа. Дед после этого проникся к Сергею уважением – за помощь попавшим в беду, несмотря на серьезную опасность, и за скромность. Поводом для встречи послужил приезд пассии деда из Белоруссии, Ниночки, от которой дед был без ума. Он познакомился с ней на фронте, где она была радисткой и передавала координаты для стрельбы в его артиллерийскую часть. Они виделись мельком – долгие встречи было трудно устроить во время войны. Переговаривались по рации украдкой от начальства, а потом встретились в Москве в шесть часов вечера после войны на Крымском мосту. И каким-то чудом нашли там друг друга. Теперь они готовились к свадьбе и ожесточенно спорили, кому куда переезжать – то ли деду в Гомель, то ли, наоборот, Ниночке в Средневолжск.

Сергей знал, что дед поедет в Гомель и через пару лет там родится его мать. А пока ему предстояло встретиться со своей молодой бабушкой.

Бабушку Сергей помнил хорошо, хотя потерял ее, когда ему было двенадцать лет. Дед тогда бурно горевал, спасался от тоски на работе и практически перестал бывать дома. Дом без бабы Нины действительно перестал быть домом. Перестал пахнуть пирогами, звенеть от веселья, – при бабушке к ним почти каждый день заглядывали гости, «спивали» песни, играли в лото и обсуждали последние литературные новинки. Она обожала возиться с маленьким Сергеем, восхищалась его детскими рисунками и вместе с родителями неукоснительно посещала его соревнования по футболу. Сергей тогда слишком рано, по мнению отца, ощутил пронзительное чувство невозвратимости утраты. Он очень волновался и радовался перед встречей с бабушкой. Его, правда, несколько смущало то, что бабушка еще не имела не только внука, но и сына, поэтому броситься ей на шею, чтобы снова испытать блаженное чувство защищенности, было бы несколько странно – во всяком случае, для бабушки Нины.

В гостях у деда, который еще не знал, что он дед, кроме бабушки, которая еще не знала, что она бабушка, были Кирюшины, чета Петровых и еще какая-то незнакомая Сергею пожилая пара с дочерью Мариной.

Марина была юной, стройной и молчаливой красавицей с косой, которая была короной уложена вокруг головы. В другое время Сергей бы непременно приударил за ней, но сейчас он, открыв рот, с неожиданной болью в сердце всматривался в свою бабушку. Он сразу узнал ее голос, интонации и черты лица. Свой звонкий и заразительный смех бабушка Нина сохранила до старости. Она изо всех сил кокетничала с дедом, который таял от удовольствия прямо на глазах. Пироги на столе были, безусловно, бабушкиного приготовления, и Сергей отдал им должное. Пока он жевал пироги, на письменный стол деда поставили патефон, вытащили толстенные пластинки, которые как-то очень быстро крутились, и организовали танцы. Дед с бабкой танцевали вальс. Бабушка, тонкая и грациозная, держала одной рукой широкую юбку на отлете, а дед, как заправский танцор, держал бабушку за талию, заложив вторую руку за спину. Сергей смотрел во все глаза – оказывается, в двадцать первом веке танцевать совсем не умели. Разве можно было сравнить привычное ему топтание на одном месте и стариковское шарканье ногами с этим праздником молодой плоти, каждый мускул которой играл и радовался жизни. Это было так заразительно, что он уже совсем было решился пригласить Марину, но спохватился, что ни вальс, ни танго, ни просто обычный медленный танец он не сумеет станцевать так, как они.

Это было очень неловко. Все, кроме Сергея с Мариной, были в парах. Они одни сидели за столом, и Марина молча ждала приглашения.

К облегчению Сергея, вальс кончился, и дед тут же поставил другую пластинку. Час от часу не легче – теперь танго! Бабушка с дедушкой разошлись вовсю. Дед двигался упруго и элегантно, с первобытной грацией. Бабушка таяла в его руках. Дед вертел ею, опрокидывал ее на спину на своих сильных руках, заставлял кружиться – как будто всю жизнь занимался бальными танцами. Сергей вздохнул – и пригласил Марину. Она обрадованно встала к нему лицом – но не повисла на нем, как это обычно делали девчонки на дискотеках, а встала несколько на отлете, положив одну руку ему на плечо, а другой взяв за руку. Это была классическая танцевальная поза, но у Сергея было чувство, что от него ждут акробатического трюка. Он шагнул вперед – Марина послушно подалась назад. Он начал топтаться с ней у стола. Пролетая мимо них, дед крикнул:

– Эй, физик! Больше жизни!

Чувствуя себя старым и неуклюжим, он готов был провалиться сквозь землю. Однако все плохое когда-нибудь заканчивается. Закончилось и это танго. Вернее, оно было прервано звонком в дверь. Сергей с облегчением сел за стол рядом с Мариной, которая ободряюще улыбнулась и сказала:

– Вам, наверное, некогда танцевать? Владимир Иванович говорил, что вы очень хороший физик.

– Ох, – с облегчением сказал Сергей. – Спасибо за тактичность. Это вы пытались сказать, что я плохой танцор, да?

– Отвратительный, – засмеялась Марина. – Но я вас прощаю.

Дед вошел в комнату вместе с соседкой снизу – толстой старухой в темно-коричневом платье в цветочек, темной косынкой на голове и огромных войлочных тапочках.

– Вы уж простите, Эсфирь Марковна, – поклонилась она Марининой матери, – что я вас во время веселья тревожу.

– Мы живем в одном подъезде, – пояснила Марина. – Мама – врач. У бабы Шуры, наверное, заболел кто-то.

И точно. Оказалось, что заболела двухлетняя внучка.

– Прямо всю окинуло и взбудеденькивает, – поясняла баба Шура. – Уж так боюсь, так боюсь! Скорую вызвала, да пока доедет. Уж не посмотрите ли? Как бы не померла.

Эсфирь Марковна безропотно поднялась:

– Пойдем, пойдем, Шура. Посмотрим.

Когда они ушли, Сергей переспросил Марину:

– А что это она говорила про внучку? Ее взбу… чего?

– Взбудеденькивает! – засмеялась Марина. – По-моему, это значит, что у нее судороги.

– А! – удовлетворенно сказал Сергей. – А еще… окинуло, кажется? Это как?

– А это значит, что она покрылась сыпью, – с готовностью пояснила Марина.

– О! – Сергей поразмыслил. – А вот если бы мне сейчас пришлось бабу Шуру переводить на английский, сел бы я в лужу. Вот уж не думал, что я столько русских слов не знаю, – сокрушенно сказал он.

Пока накрывали стол к чаю, Эсфирь Марковна успела посмотреть внучку и вернуться, ведя за собой бабу Шуру. Та, как приклеенная, последовала за Эсфирь Марковной за стол, все время что-то приговаривая.

– Вот спасиба, такая тебе спасиба, ага, – приговаривала она, внимательно следя за тем, чтобы бабушка Нина поставила для нее тарелку и нагрузила ее пирогами. – Пряма не знай, что бы делала, кабы не ты. Чайку покрепче давай, ага. Пусть мать-то посидит теперь, ладно, что пришла.

– Бабушка! – потянулся было к бабе Нине Сергей, подставляя тарелку, и осекся. На него, к счастью, не обратили внимания, только баба Шура сказала, отнеся это на свой счет:

– С мясом больно вкусный, давай с мясом положу тебе, ага.

Дед постучал ложкой по стакану, который стоял перед ним в красивом потемневшем от времени серебряном подстаканнике:

– Внимание! Как мне стало известно, вчера у Михаила Андреевича был день рождения. Он человек скромный, поэтому не стал широко оповещать о нем общественность. Но мы… – тут он потянулся за свертком, который его невеста с готовностью подала ему с письменного стола, – его поздравляем и желаем ему счастья!

Михаил Андреевич округлил глаза:

– Надо же, – умиленно повторял он, принимая завернутые в грубую оберточную бумагу подарки, – и откуда вы только узнали.

Он сиял. Справа от Сергея раздалось знакомое деликатное покашливание. Смущенно улыбаясь, поднялся с рюмкой в руках Григорий Иванович. Его жена влюбленными глазами смотрела на него.

– Сейчас Гришенька скажет тост, – объявила она.

Григорий Иванович еще раз кашлянул и торжественно объявил:

– О нашем имениннике можно говорить только в стихах:

Когда он по аллее выходит на проспект,

Мужчины зеленеют, а дамы смотрят вслед.

Высок, красив и статен,

Нам всем давно знаком,

Прекрасный наш приятель, что с нами за столом.

Так будь здоров и весел,

Останься полон сил,

Для женщин интересен,

Друг наш – Михаил!

Сергей энергично захлопал. Все зашумели, поддерживая, и дружно выпили и за друга Михаила, и за автора прелестного тоста.

Баба Шура все это время шумно вздыхала, охала и всячески пыталась обратить на себя внимание Эсфирь Марковны. Еле дождавшись, когда станет немного потише, она простонала:

– И вся-то я болю, сердешная, ага!

Эсфирь Марковна невозмутимо наливала себе чай и делилась с Маргаритой Николаевной рецептом крыжовенного «царского» варенья.

– Накалывать ягодки надо в двух местах, и обязательно толстой иголкой…

– Ох, и везде-то болит, и никому-то я не нужна!

Сердобольная Маргарита Николаевна повернулась к бабе Шуре.

– И где у вас болит? – вежливо поинтересовалась она.

– А становая жила, ага, – с готовностью откликнулась баба Шура.

– Это где же такая? – спросила Эсфирь Марковна.

– Не знаешь? – удивилась баба Шура.

– Нет.

Баба Шура неторопливо встала и обошла вокруг ничего не подозревающей Эсфирь Марковны, которая мирно прихлебывала чай с вареньем.

– Вот здесь, – сказал она и с размаху ткнула пальцем ей в спину, попав прямехонько в болевую точку.

Эсфирь Марковна подпрыгнула на месте и уронила ложку с вареньем. К тому моменту, когда она снова смогла дышать, баба Шура как раз закончила рассказывать ей о том, в каком месте спины у нее тянет, в каком – колет и в какой части организма у нее наблюдается полное «мление» вплоть до онемения.

– Ох! – промолвила Эсфирь Марковна и отодвинулась от нее подальше.

– А больше у вас ничего не болит? – осведомилась Маргарита Николаевна.

– Болит, ох, болит, – пожаловалась баба Шура. – Коготышки болят.

– Что? – вырвалось у Эсфирь Марковны.

– Не знаешь? – опять поразилась болезная соседка.

Эсфирь Марковна затравленно прижалась к мужу.

– Да на лапостях, так и ноют коготышки, ага! – баба Шура вытянула ногу в огромном неуклюжем тапочке, похожем на футляр для скрипки, и помахала ею перед публикой для убедительности.

К счастью для Эсфирь Марковны, невеста деда Нина, которую Сергей все время хотел назвать бабушкой, поневоле обижаясь, что она его не узнает, внесла пирог с яблочным вареньем, и внимание бабы Шуры полностью переключилось на него.

Сергей сидел и пытался разобраться в своих чувствах. С одной стороны, он понимал, что молодая девушка, которой являлась его бабушка, не могла его узнать. С другой стороны, он вопреки собственному разуму надеялся, что ее сердце почувствует в нем родного человека. К общению с дедом он относился совершенно спокойно. Но, опять же, вернувшись к себе, он спокойно мог прийти к нему в гости, хоть и к постаревшему на пятьдесят с лишним лет. Поэтому он жадно ловил минуты общения с бабулей, которые подарил ему барсовский эксперимент.

– Простите, – робко сказал он, пытаясь обратить на себя бабушкино внимание. – Вы ведь из Гомеля? Я слышал об этом городе. Он большой?

Бабушка Гомель очень любила, поэтому с готовностью начала о нем подробный рассказ.

– Эх, Владимир Иванович, – вздохнул Михаил Андреевич. – Чувствую, что увезет вас туда невеста.

Владимир Иванович смущался и ничего не отвечал, прижимая к себе счастливую Нину.

«Видеокамеру бы, – думал Сергей, – и потом деду показать».

Удивительно, что дед ничего не говорил о возможной встрече Сергея со своей женой. Не может быть, чтобы он не представлял себе такой возможности, – скорее всего, просто боялся об этом думать. Казалось бы, радуйся, что у тебя есть шанс пообщаться с дорогим тебе человеком, которого уже нет с тобой в этой жизни. Но, с другой стороны, если этот человек тебя просто не узнает и ты не сможешь прижать его к груди, вряд ли это принесет удовольствие. Поэтому, вернувшись назад, Сергей не стал сразу делиться с дедом.

– Даже не знаю, – озабоченно говорила мать. Она была расстроена. Дед был ее отцом, следовательно, бабушка Нина – ее родной матерью.

– Давай не будем деду ничего говорить, – решила она, насыпая в борщ столовую ложку сахара вместо соли, – а то расстроится.

– Ты думаешь, он не думает постоянно о том, что я с ней встречусь? – резонно возразил Сергей. – Он уже, наверное, «вспомнил», что я был у него в гостях.

Дед и правда вспомнил. Потому через полчаса он позвонил и очень обрадовался, услышав, что внук будет ночевать дома.

– Я к вам загляну на часок, – сообщил он и через десять минут позвонил в дверь.

– Гули нет? – первым делом осведомился он.

Гуля в отсутствие Сергея решила на всякий случай проявлять женское терпение и ласку, попросив маму звонить ей при каждом визите блудного сына, чтобы она могла встретить его, а затем проводить, махая вслед белым платком.

– Ох, ради Бога, – поморщился Сергей. – Сегодня я ненадолго.

– Что за баловство, борщ на ужин, – удивился дед.

Пока накрывали на стол, он вздыхал, вертелся на месте и бросал нетерпеливые взгляды на Сергея. Наконец сели за стол.

Александр Павлович попробовал борщ, сладкий, как сироп, и сморщился.

– Привередничаешь, зятюшка, – вздохнул дед и от души угостился ароматным борщом. Его брови поползли наверх, он осторожно положил ложку и сказал:

– Что-то мне опять странные вещи вспоминаются. – Он испытующе посмотрел на Сергея. – Мне кажется, или ты был…

– Был, – вздохнул Сергей.

– И видел?..

– Видел, – вздохнул Серей еще более сокрушенно. – Она меня не узнала.

– Просто удивительно, – саркастически воскликнул отец. – Молодая девушка, незамужняя, не узнает своего внука, который родится почти тридцать лет спустя. Безобразие!

Дед еще немного повздыхал.

– Ты бы с ней поговорил поподробнее.

– Ага, поговорил, – возмутился внук. – Ты там на меня такие взгляды злобные бросал, я думал – драться начнешь. И что ты такой Отелло был в молодости? Сам-то меня там тоже за внука не признаешь!

– А нечего было пялиться на мою невесту, – заявил дед.

Сергей чуть не захлебнулся.

– Да она же мне бабушка! – вскричал он, потрясая ложкой.

– Вы подеритесь еще, – Александр Павлович на всякий случай убрал тарелки с испорченным борщом. – Дед приревновал покойную жену к внуку! С ума сошли? – поинтересовался он.

– Да я же там не знаю, что он внук! – продолжал кипятиться дед.

– Может, поснимать бабушку на видео? – спросил вдруг Сергей.

Дед задумался.

– Не снимай, – решительно сказал он. – Я и так все помню.

– Знаешь, дед, – вдруг решил Сергей. – Я к тебе, дед, больше в гости там не приду. И не зови. Пока твоя Нина обратно в Гомель не уедет.

– Тьфу, дурак, прости Господи, – выругался дед. – Да как я за этим отсюда прослежу-то?

XIV

Тем временем подполковник Селиванов тихо сатанел, пытаясь разобраться в последних событиях. Визит товарища Сталина до сих пор заставлял его трястись, вздрагивать каждый раз, когда открывалась дверь в его кабинет, и даже освободить несколько человек, которых еще не успели расстрелять по решению Особого совещания при НКВД – пресловутой «тройки». Он чуть не плакал, возвращая им часть незаконно конфискованного имущества. С арестом еврейской семьи «из бывших», которым удалось сохранить золотые украшения, – он уже совсем было нацелился на них, – пришлось повременить. Самое обидное, что приходилось проводить на всякий случай политучебу и конспектировать некоторые статьи Ленина наугад, чтобы при случае предъявить конспекты. Он впервые снял с полки книги из полного собрания сочинений, оставшиеся от его предшественника. Книги были покрыты толстым слоем пыли, и некоторые страницы были не разрезаны в типографии, из чего было видно, что их до него никто не открывал. Потому что кто же их читает-то?

«Общество цивилизации расколото на враждебные и притом непримиримые классы», – старательно высунув язык, переписывал он из книжки в темно-синей обложке. Эта фраза ему понравилась.

– Значит, к стенке всех – и нечего долго думать, – пробормотал он, листая страницы. – «Государство и революция», – прочитал он заглавие ленинской работы. – Так чего он от меня хотел? Зачем заключенных отпускать было? – закручинился Селиванов, запоминая цитату на случай, если придется оправдываться.

Полезное все-таки дело – политучеба. Цитатами всегда можно отбрехаться. На заседаниях Особого совещания, лихо приговаривавших к расстрелу, других аргументов и не было. Ну, разве ругнешься пару раз – сволочами их назовешь или гадами. А против ленинской цитаты попробуй-ка возрази – сам быстро во врагах народа окажешься.

В дверь тихонько постучали. Заместитель Селиванова, товарищ Голендимов, заглянул в кабинет – робко, зная крутоватый нрав шефа. Странный визит генерального секретаря, которого, можно сказать, случайно обнаружили в коридоре тюрьмы, заставлял его терзаться сомнениями.

– Я все думаю… - откашлявшись для приличия, начал Голендимов.

– Что ты делаешь? – взревел Селиванов, приходя в себя после испуга.

– Думаю… – растерянно прошелестел заместитель.

– И часто это у тебя? – поинтересовался начальник.

– Не очень, – честно признался Голендимов. – После визита … сами знаете кого… – раздумчиво сказал он, невольно цитируя Роулинг, – задумаюсь иногда, а так – нет.

Селиванов подобрел. О визите он и сам хотел поговорить и даже где-то поискать поддержку.

– И что надумал? – уже мирно спросил он.

– Да вот, – Голендимов полностью втянул свое грушевидное тело в кабинет и закрыл дверь. – Странно все это. Не по-настоящему, – объяснил он и положил на стол Селиванову газету «Правда».

Селиванов подождал объяснений, но Голендимов, видимо, счел, что все и так предельно ясно.

– Мне что, всю газету читать? – взорвался начальник. Голендимов встрепенулся и развернул газету. Сложил ее аккуратно и снова положил, открыв уже на второй странице. Селиванов вздохнул.

– Ну чего ты ко мне с этой газетой пристал? С меня вон, – кивнул он в сторону раскрытого тома Ленина, – и так хватит. Аж чешусь от него, – недовольно добавил он.

– Там написано, – раскрыл, наконец, рот Голендимов, – что товарищ Сталин не мог у нас быть в этот день.

– Так и написано? – ехидно спросил Селиванов. – Мол, товарищ Сталин не мог находиться в городе Средневолжске такого-то числа? Послал же Бог зама – дурака.

– Это не Бог послал, – серьезно объяснил Голендимов. – Потому что Бога нет. А меня послал отдел кадров Поволжского комиссариата…

– Знаю, знаю, – замахал руками Селиванов. – Так что написано-то?

– А он в этот день не мог приехать, – продолжал объяснять Голендимов. – Потому что занят был.

– Где?! – схватил газету Селиванов.

Голендимов ткнул пальцем в небольшую заметку. Селиванов стал сосредоточенно шевелить губами.

– «В Кремле… состоялась встреча… товарища Ким Ир Сена и товарища Сталина…»

– Вы на дату внимание обратите, – подсказал зам. – Как раз в тот день, когда он у нас был. Как же он у нас мог быть, когда товарищ Ким Ир Сен у него как раз в это время оружие для войны с Южной Кореей выпрашивал?

Селиванов быстро взглянул на него. Иногда он не мог понять, на самом ли деле Голендимов – дурак или тонко над ним издевается. Он предпочитал думать, что все-таки дурак.

– Ты там не заговаривайся насчет оружия, – строго сказал он, и до него, наконец, дошло. Ким Ир Сен сам… – Не был! – заорал он. – Голендимов, так он у нас не был! Ты молодец!

Голендимов скромно потупился.

– Я вот думаю, – сказал он и, спохватившись, покосился на начальника. Тот благосклонно ждал.

– Я вот думаю, – осмелел Голендимов, – кто же у нас все-таки был?

Они надолго замолчали. Потом Селиванов горестно вздохнул и потянулся к телефону. Потребовал вызвать часовых, дежуривших в тот вечер у входа в комиссариат, а также Скворцова. Часовые никак не могли взять в толк, чего от них хотят. Услышав, что они пропустили в здание самого Сталина, они дружно обиделись и стали требовать справедливого революционного суда, где они докажут свою полную невиновность и революционную бдительность.

– Разве мы товарища Сталина не знаем, – возмущались они, нелогично продолжая привычное им: – У нас муха не пролетит!

– Что вы мне про муху тут рассказываете, – злился Селиванов. – Черт с ней, с мухой, она-то как раз пусть пролетает на здоровье. А вот люди у вас посторонние шастают…

– Это вы про товарища Сталина? – враждебно осведомился Скворцов, который с некоторых пор ощущал себя особой, приближенной к генералиссимусу, прямо-таки близким другом, можно сказать. Селиванов поспешно завершил допрос, опасаясь, что сотрудники настрочат на него донос за непочтительное отношение к вождю пролетариата.

– Если это и Сталин, – продолжал рассуждать Селиванов, – как он в здание просочился? Через три особо охраняемых поста! В самой секретной зоне. А самое главное, – обхватил он руками голову, – куда он делся потом? А ведь как похож, как похож, – закручинился он. – Может, все-таки он? Поговорил с товарищем Ким Ир Сеном и сразу – к нам, в Средневолжск? Или не он? – Он посмотрел на зама, лицо которого выражало крайний скептицизм, и протяжно вздохнул: – Часовые клянутся, что вечером из здания никто не выходил.

– Он их загипнотизировал, – предположил Голендимов. – Я слышал про такое.

– Гипноза не бывает, – отмахнулся Селиванов. – Это все буржуазные выдумки. Ты еще про колдовство расскажи. Не иначе как сговор, – пригорюнился он. Он предложил было всех расстрелять, но вовремя спохватился, что его, в таком случае, тоже поставят к стенке вместе со всеми за компанию. В его неповоротливом мозгу начала шевелиться неуютная мысль, что его надули.

XV

Сергей все же ухитрился познакомиться с Мариной, не без умысла Эсфирь Марковны. Она, прослышав о его технических чудесах, попросила его скопировать для нее большую медицинскую статью. Новый принтер у Сергея давно стоял, поэтому он охотно согласился. Роль посыльного, естественно, играла Марина. Она поражалась работе сканера, ахала, наблюдая, как из принтера выползают напечатанные листочки, а потом восхищалась цветным «Кинг Конгом» на видео. Сергей пошел ее провожать, напросился на чашечку чая и удачно пристроил видеокамеру с микрофоном в просторной столовой. Увидев гитару, он спел песню Олега Митяева «В осеннем парке», чуть ли не до слез умилив ее отца, который, оказывается, прошел всю войну.

– Спиши слова, – хлюпая носом, попросил он.

На следующий день Сергей принес плеер вместе с кассетой, на которую он напел еще пару песен о войне Митяева и Высоцкого. А через неделю они пели дуэтом, на радость соседям, которым война была тоже известна не понаслышке.

– Наконец-то про войну стали песни душевные писать, – смахнув слезу, умилилась Эсфирь Марковна, отпуская дочь вместе с Сергеем на танцы и глядя вслед.

Сергей потребовал, чтобы Марина научила его танцевать вальс и танго. Марина, хохоча над его неуклюжестью, боролась с его стремлением повиснуть на ней и потоптаться без особых усилий.

– Не засыпай, физик! – теребила она его.

Вообще, с Мариной оказалось на удивление легко общаться. Она очень здраво рассуждала обо всем, что происходило вокруг, нисколько не боясь быть откровенной с Сергеем.

– Представляешь, – рассказывала она, – гомеопатию считают буржуазной наукой! Мамину коллегу сослали из Москвы куда-то в провинцию. А как наука может быть буржуазной?

Сергей поражался, почему она не боится, что он на нее донесет, и вел к себе, смотреть мультики. Мультики успокаивали и создавали иллюзию: мой дом – моя крепость.

– И где такое делают? – поражалась Марина. – Как с другой планеты. Все такое беззаботное…

Сергей поражался ее проницательности. Она первая заметила, что практически все, что было в квартире у Сергея, «с другой планеты». Ее удивляли полуфабрикаты в красивых упаковках, зубная паста в ярких тюбиках, фаянсовая кружка с выпученными глазами и носом картошкой, мохнатая подушка с леопардом на диване, прозрачный цилиндр, в котором хранились компакт-диски, крючки на кухне для полотенец и сами полотенца. Собственно, в квартире не было ничего, что бы ее не удивляло. Она иногда бросала на Сергея долгие задумчивые взгляды, как будто пытаясь понять, кто он и откуда. Наверное, местные племена погружались в подобную задумчивость, когда к ним приезжали европейские миссионеры.

– Где ты это берешь? – удивлялась она, наблюдая, как Сергей бросает разноцветную овощную смесь на тефлоновую сковородку. Сковорода ее, кстати, тоже очень заинтересовала – больше, чем сканер и компьютер. – Почему ее нельзя царапать вилкой? – допрашивала она. – Почему никто из моих знакомых не знает про тефлон?

В квартире не было ванной, поскольку не было воды как таковой. Поэтому Сергей выставил на всеобщее обозрение шампуни, гели для душа, пены для ванн и прочие душистые банные принадлежности на полочке в кухне. Там Марина снова начинала удивляться, не в силах оторваться от красивых пузырьков и бутылочек.

– Почему я таких в магазинах не видела? – вопрошала она, вдыхая ароматы и осторожно трогая содержимое пальцем.

Сергей многозначительно пожимал плечам и жаловался:

– Вот, гель для душа есть, а душа нет.

– Пойдем к нам? – предложила Марина. – У нас есть вода, даже горячая.

У нее в квартире оказался здоровенный титан на кухне – огромный цилиндр до самого потолка, наполненный водой. Его топили дровами, и тогда в ванной текла из душа горячая вода. В благодарность Сергей оставил в ванной значительную часть своих бутылочек к огромной радости Марины и Эсфирь Марковны. В тот же день с ними были ознакомлены все соседи трехподъездного трехэтажного дома, который позже назовут – «сталинской застройки». Соседи поражались и предупреждали Эсфирь Марковну.

– Держись-ка ты от него подальше. Не иначе как он шпион – где он такое берет?

– Так наше же все, советское, – тыкала пальцем в этикетки с русскоязычными надписями простодушная Эсфирь Марковна. – Тут – Москва, а там – Украина. Он из Москвы привез, – убеждала она. – Из спецраспределителя, наверное.

Соседи продолжали качать головой и говорить, что вот они, порядочные люди, отроду такого в магазинах не видели. Неспроста все это, ох, непрост Мариночкин кавалер.

Барсов в лаборатории потирал руки.

– Интересно, интересно, – бормотал он. – Соседи – преподаватели, кстати, – на всю эту дребедень никакого внимания не обращали. А тут – пошло-поехало. Любопытно! Чую, пахнет доносом, – довольно заключил он к негодованию Сергея.

Через несколько дней, читая очередную сводку с места, вернее, со времени событий у себя в кабинете, Барсов вдруг расхохотался, испугав секретаршу:

– Я так и думал, – пристанывал он, хлопая себя по коленям. – Нет, это поразительно! – сказал он и пошел в лабораторию. – Вы знаете, – объяснил он Сергею с Андреем, которые давно не видели шефа таким взъерошенным, – что из достижений современной цивилизации у них на первом месте, согласно Митиной обработке данных?

– Боюсь, что не техника, – осторожно сказал Сергей, наблюдая за веселящимся шефом. – Ею только дед заинтересовался. Да и то как-то странно.

– Ага, и тебе странно? – обрадовался Барсов и потребовал, чтобы Сергей немедленно объяснил, что именно ему показалось странным.

– Он сначала удивился, – пояснил Сергей, – а потом, когда я ему объяснил принцип действия, он сказал, что все это очень просто. И что давно пора эти компьютеры выпускать. И тут же перестал удивляться, а только ходит недовольный, что в Средневолжске этого до сих пор не продают. Он уже и в учколлекторе компьютеры заказывал…

– Как в учколлекторе? – удивился Андрей.

– Да вот так, – усмехнулся Сергей. – Убедил Дьяконова, что компьютеры необходимы для учебного процесса, – я деду учебный фильм по физике показал. И рассказал, как подсоединять сеть. Вот они и шуруют теперь – ищут компьютеры и возмущаются, что их в продаже нет. А в учколлекторе их уже сумасшедшими считают.

– Так какой у нас там рейтинг по достижениям мировой цивилизации? – переварив услышанное, спросил Барсова Андрей.

Барсов тяжело вздохнул.

– Прокладки! – трагическим контральто произнес он.

Сергей с Андреем одновременно рухнули в кресла.

– Что?! – не веря своим ушам, переспросил Андрей. Барсов повернулся к Сергею.

– Ты доставлял своей Марине прокладки, дамский угодник?

– Было дело, – согласился Сергей. – Вы сами благословили.

Барсов кивнул. Список забираемых Сергеем вещей, помимо тех, которые он сам рекомендовал, он всегда тщательно проверял.

– Марина поделилась с подругами, и те только и рассказывают друг другу о прокладках, – пожаловался возмущенный до глубины души Барсов. Ему было до слез обидно за мировую цивилизацию и технический прогресс.

– То-то она мне их целую кучу заказала, – сообразил Сергей.

Катюша, до сих пор тихо сидевшая за компьютером в углу, тоже подала голос.

– Ну и чего вы удивляетесь? – спросила она. – Я, например, без ваших компьютеров тоже прекрасно проживу, хоть сейчас, и даже с большим удовольствием. Но попробуйте лишить меня прокладок…

Барсов всполошился.

– Ты, Катюшенька, давай-ка базу данных заполняй. Не забивай себе голову всякой ерундой.

– Прокладки – это не ерунда, – отрезала Катюша и снова погрузилась в компьютер.

– Мы и не посягаем на святое, – саркастически пробурчал Андрей. Катюша сердито сверкнула на него глазами из-за монитора. Сергей встрепенулся.

– Так это ж только женщины, – обрадовано сказал он. – А мужчинам-то прокладки не нужны!

– Глубокая мысль, – согласился Андрей. – А главное – оригинальная.

– Боюсь, что поводов для проявлений мужского шовинизма у нас мало, так что не резвись, – осадил его Барсов.

– Только не говорите, что мужчины тащатся от туалетной бумаги или резиновых женщин, – попросил Сергей.

– Нет, что ты, Сережа, – успокоил его Барсов. – Они, как ты изволишь выражаться, тащатся от шариковых ручек, особенно в прозрачном корпусе, и от пластиковых пакетов. Вероятно, потому, что резиновых женщин ты туда не завозил. Впрочем, пластиковые пакеты женщинам тоже нравятся. Так что электронные калькуляторы у них на третьем месте, и то слава Богу, – тяжело вздохнул Анатолий Васильевич. – Следующим номером будем перебрасывать автомобиль. Джип «лендровер», – сообщил он. – А теперь, Сереженька, поработаем-ка мы над твоей речью на юбилее вашего пединститута. Запишешься ты у нас в ораторы.

Сергей уже не сопротивлялся.

XVI

Пединституту исполнялось пятнадцать лет со дня основания. Отцы города этим очень гордились, тем более что волею судеб в Средневолжске оказались бесценные научные кадры из так называемых немцев Поволжья, которых заманили в Россию без малого двести лет назад. Позже, в гражданскую и в Отечественную, их сослали сюда из всех советских земель, чтобы находились перед державным оком и не шалили. Среди них оказалось много людей интеллигентных и даже два профессора: один – физики, другой – биологии. Этим местный первый секретарь горкома партии Средневолжска необычайно гордился, будто сам профессоров взлелеял и выучил. И теперь при каждом удобном случае напоминал жителям города, что он, советский городской глава, человек прогрессивный, умеет ценить интеллигенцию. Хотя она есть предательская прослойка общества по сравнению с передовым пролетариатом, который мигом осуществит свою диктатуру, если эта интеллигенция возомнит о себе слишком много. Мнить о себе первый секретарь никому не позволял, но профессорами пользовался как флагом, помахав которым при случае, он задвигал его обратно и напрочь о нем забывал.

Праздновать юбилей пединститута хотели сначала в актовом зале. Но примерно за месяц до юбилея профессор биологии Иван Сергеевич Бородин сумел опубликовать свой труд по орнитологии в московском журнале. Секретарь узнал об этом случайно, от своего помощника, в обязанности которого входило следить за центральной прессой. Тот увидел знакомую фамилию, фыркнул и сунул ее под нос секретарю:

– Выскочка! – возмущенно квохтал он. – В обход нас в Москву сунулся. Вы давали ему разрешение, Аркадий Феофанович?

Аркадий Феофанович вызвал к себе Бородина и долго распекал его за то, что сей труд не был вначале представлен пред его светлые очи на предмет дальнейшего благословения.

– А разве вы разбираетесь в орнитологии? – наивно спросил Бородин секретаря.

– Я – коммунист, – напыщенно ответил сей достойный муж.

– А я-то думал, с кем мне проконсультироваться по поводу роли магнитных колебаний в определении путей миграции перелетных птиц! – обрадовался Бородин. – А что, все коммунисты уже изучили этот вопрос? А то мировая наука…

– Колебания – это все ваши буржуйские штучки, – твердо ответил главный средневолжский коммунист. – А за миграцию перелетных птиц отвечаете мне головой – чтобы летели куда надо, а не куда захотят. И не суйтесь в пекло поперед батьки – все статьи сначала мне показывайте. А я уж решу, достойны они центральной прессы или нет.

Изумлению Бородина не было предела. Но наивен он был только с виду.

– Я доложу Москве о вашем стремлении взять на себя функции всесоюзной цензуры и печати, – сказал он. – Но вряд ли им понравится…

Первый секретарь мгновенно остыл.

– Да ты не так меня понял, Сергеич, – он сразу перешел на «ты» – мол, какие счеты между нами, коммунистами. – Просто обидно, что про твои успехи я не от тебя узнаю, а случайно, из журналов.

Бородин сделал вид, что поверил, и они расстались не так, как вначале планировал первый, а вполне мирно. Зато теперь можно было похвастаться Бородиным и всенародно доложить – вот, стараниями городского партийного комитета наши профессора… Для этого актового зала было мало, и официальную часть торжества решено было проводить на центральной площади города – благо других не было. После митинга горожанам был обещан лыжный кросс.

На митинг Сергей должен был прийти со своей девушкой. Роль девушки должна была сыграть Катюша. Сергей робко намекал, что, как порядочный человек, он обязан взять на роль девушки Гулю, но ему предложили не быть идиотом и не соваться в концептуальные понятия эксперимента. Сергей с готовностью заткнулся. Он с удовольствием участвовал в процессе выработки Катиного имиджа. Решили имидж разнообразить – от обтянутой джинсами попки и сапог на платформе до роскошных юбок из французского трикотажа и норковых свингеров.

Одетая в джинсы и пушистый свитерок, Катюша лихорадочно выбирала подходящие заколки для волос.

– Там, по-моему, таких точно нет, – одобрительно сказал он.

– По-моему или точно? – потребовал Андрей. – Вот почему ты никогда не станешь настоящим ученым.

– И слава Богу, – отмахнулся Сергей. – Каждому свое. Зато я гениальный экспериментатор. Куда бы ты без меня?

– Нет, вы слышите, Анатолий Васильевич? – пожаловался Андрей. – У него уже звездная болезнь. А сам даже арестоваться пока не смог. Ни одного доноса. Серенько ты там живешь, – поддел он Сергея.

Но Сергей не подделся. Он уже знал себе цену.

– Я там слишком ярко живу, – пояснил он. – Настолько ярко, что все оторопели и не знают, как на меня реагировать. К тому же Селиванов боится…

– Селиванов уже раскусил липового Сталина, – напомнил ему Барсов. – Так что близок час…

– Ну-ну, – согласился Сергей. – Будем надеяться, что, кроме пули в затылок, у них найдутся и другие средства общения. Хотя бы на первых порах.

Катюша, собрав небольшую сумку, встала рядом с Сергеем и поднесла правую руку к самым глазам.

– А как же Марина? – вдруг закручинился Сергей. – Можно, я Катюшу представлю как сестру?

Барсов немого призадумался.

– Вообще-то, – сказал он, – было задумано, что ты будешь за Катюшей красиво ухаживать и дарить ей дорогие подарки типа шуб, машин и прочего. Но, в конце концов, – оживился он, – дарить можно и Марине. Так, пожалуй, даже интереснее. Давай, Катюша, – повернулся он к ней. – Косметику не забыла? До завтра хватит?

Катюша кивнула и попыталась улыбнуться.

Андрей бросил взгляд на стол.

– Ты что делаешь? – вдруг запричитал он. – Ну что ты делаешь? Ведь было сказано – главное, красивые коробочки. Ты зачем шариковый дезодорант оставила?

– Так спрей пахнет лучше, – оправдывалась Катюша.

– Катя, – строго сказал Барсов. – Впредь никакой самодеятельности. Качество косметики совершенно не имеет значения. Бери что было сказано.

Катюша вздохнула виновато и заново уложила большую косметичку.

– Почему не прозрачная? – загремел Барсов.

– Так ведь эта удобнее, – пролепетала Катюша.

– Катерина!

– Уже перекладываю, – пискнула она и снова подошла к Сергею.

– Страшно? – спросил Сергей. – То-то. А то как меня отправлять – так моментом диск вшили. Посмотришь теперь, каково это, – проворчал он. – Жми давай.

– Давай ты первый, – прошептала Катюша.

Она появилась на кухне Бахметьева в пятьдесят третьем году с зажмуренными глазами.

– Привет, – сказал Сергей ободряюще.

– Я уже приехала? – не открывая глаз, спросила она.

– И долго ты ехала? – насмешливо спросил Сергей, забирая у нее сумку. – Давай быстро осматривайся – любопытно же, по себе знаю, – и побежали в институт.

По задумке Барсова Сергей должен был появиться в институте в субботу в большой перерыв, якобы для того, чтобы показать вуз Катюше. Ей надо было установить видеокамеру в женском туалете – единственном месте в институте, куда Сергей никак не мог пробраться. Еще она должна была поразить всех видом и повадками небожительницы, – Барсов с нетерпением ждал реакции студентов. Великая вещь – зависть! Недооцененная современниками, как и лень. Намного сильнее лени. Ибо побеждает ее, заставляя оттачивать изобретательность и интеллект, совершенствовать тело до изнеможения, чтобы доказать всему человечеству и соседу по площадке, что ты – умнее, избраннее, сильнее. Мощный двигатель истории человечества – зависть. Ибо развязывает войны, разлучает друзей, пестует чемпионов, питает академиков, заставляя их совершенствоваться из боязни, что их превзойдут другие – более молодые и удачливые. Короче говоря, заставляет крутиться не самое маленькое колесико в том механизме, который отвечает за прогресс человечества.

Сергей одобрительно посмотрел на Катюшу: голубые обтягивающие джинсы со стразами заправлены в белые сапоги, короткий коричневый свингер, в воротник которого она очень мило окунала лицо. На голове – белая кожаная кепка с длинным козырьком. Он галантно подставил ей руку бубликом:

– Вперед, – бодро скомандовал он.

Звонок со второй пары едва успел прозвенеть, когда они вошли в институт. Катюша, позабыв обо всем, с любопытством осматривалась. Ее поразил запах – смесь старого дерева, тронутого древоточцем, из которого были сделаны шкафы, столы и огромные трюмо, и кожи. Кожей были обиты диваны в вестибюле и затянуты столешницы письменных столов в начальственных кабинетах. Студенты уже выбежали из аудиторий в коридор и поражали воображение лыжными штанами с начесом, пышными прическами с настоящими черепаховыми шпильками, черными сарафанами с надетыми под них белыми блузками. По коридору проплыла преподавательница с кафедры физики – в серой юбке, наглухо застегнутой белой блузке с кружевным воротничком, который для надежности скреплялся огромной брошкой: посередине большой синий камень и серебряное кружево вокруг. Она с удивлением посмотрела на Катюшу и даже замедлила шаг. Катюше захотелось спрятаться за спину Сергея, но он толкнул ее в бок, и она гордо выпрямилась, шагая походкой модели – заплетаясь ногами и слегка покачиваясь. Физичка покачала головой и отвернулась.

Кафедра английской филологии наслаждалась сорокаминутным перерывом. Она была представлена девятью женщинами и одним мужчиной. Мужчина, Феликс Николаевич Зинчук, проигрывал в количестве: во-первых, он был один, во-вторых, росточком уж очень невелик; зато выигрывал в качестве. Он был лингвистический гений, выучил шесть языков, – правда, по книгам, – и вообще был эрудит.

Весь преподавательский состав дружно отдыхал, большинство жевало бутерброды и листало планы уроков. Когда Сергей распахнул дверь и в проеме показалась Катюша, на несколько секунд на кафедре воцарилась тишина. Зинаида Трофимовна, специалист по стилистике, перестала жевать. Сергею захотелось поднять на место ее нижнюю челюсть и затолкать обратно в рот колбасу. Стояла мертвая тишина, нарушаемая чавканьем молоденькой Екатерины Владимировны, которая, поедая глазами Катюшу, не забывала энергично жевать черствый пряник. Первым ожил Феликс Николаевич.

– Ду ю спик инглиш? – спросил он, горделиво оглядываясь вокруг и подтверждая репутацию местного гения.

– Оунли э бит, – озадаченно покачала головой Катюша. Зинчук обрадовался. Кроме него, никто не знал других языков помимо английского, значит, он сможет единолично общаться с прекрасной незнакомкой.

– Парле ву франсе? – энергично продолжил он диалог.

– Но, – улыбнулась незнакомка. Зинчук улыбнулся еще шире.

– Шпрехен зи дойч? – догадался он.

Катюша вздохнула.

– Вас как зовут? – невозмутимо спросила Екатерина Владимировна, дожевав пряник.

Зинчук с сожалением посмотрел на нее. Что с нее возьмешь, верхоглядка, да и только.

– Катя, – мелодичным голосом ответила Катюша, поразив Зинчука в самое сердце. Он обиженно уселся на место, но взгляда с нее по-прежнему не сводил.

Кафедру постепенно заполнил неземной запах духов «Кензо», и женщины глубоко вдыхали незнакомый им аромат, не сводя с нее глаз.

– Здравствуйте, – сказал Сергей. – Вот, показываю своей сестре институт. Она у меня специалист по биологии.

– Будете у нас работать? – изумилась Екатерина Владимировна, оглядывая ее большую матерчатую сумку, украшенную бисером и расшитую блестками. – Вас, наверное, сослали, – догадалась она.

– Нет, – рассмеялась Катюша. – Я просто приехала посмотреть.

Почему-то все женщины почувствовали некоторую робость и поняли, что они просто обязаны показать залетной райской птице их институт.

– Так надо вам кафедру биологии показать, – засуетилась Зинаида Трофимовна.

– Я там никого не знаю, – сокрушенно сказал Сергей.

– Я знаю, – поднялась Зинаида Трофимовна. – Давайте, я вас свожу.

За ними пристроились Зинчук и Екатерина Владимировна. Впрочем, остальные тоже составили свиту, выскочив в коридор за всеми.

Кафедра биологии уныло поблескивала пробирками в деревянных, выструганных местными плотниками штативах. В стеклянных шкафах стояли запыленные мензурки, какие-то трубки, большие пузырьки с резиновыми пробками и сильно потрепанное чучело совы. Катюша заинтересовалась химическими составами.

– А формалин вам зачем? – удивилась она, понюхав один из пузырьков. На этот вопрос завкафедрой сам себе уже неделю не мог ответить – с тех пор, как формалин был выдан ему завхозом.

– Раз выделили, значит, берите, – проворчал он. – Наверху лучше знают, что надо. Рассуждают тут. – И чуть слышно бубнил себе под нос: «Интеллигенция!» В это слово он вкладывал все презрение, какое только мог. У него имелись основания презирать интеллигенцию: они вечно дергали его заказами то на магнитофоны, то на стулья, которые без конца ломались, то на чернила. Стулья он чинил безропотно, а вот магнитофоны и чернила, не говоря уже о химикатах для биологического факультета, вызывали у него яростный протест. На стульях надо сидеть, это понятно. Заниматься же писаниной могут только дураки, которым нечего делать. Кто им за эту писанину, спрашивается, платит? Баловство одно. И магнитофоны – эти огромные ящики с медленно крутящимися бобинами. Ты что, сам не можешь вслух по книжке прочитать, если тебе приспичило? Так нет ведь – надо тебе на эту пленку свой же голос записать и потом, с шипением и присвистом, то же самое слушать. Да еще изволь для них лабораторию содержать. Поэтому исправно завхоз поставлял только стулья.

Катюша, во всем своем блеске и великолепии, окруженная облаком неземных ароматов, была бесконечно далека от завхоза с его потной и грязной кепкой, безнадежного дефицита препаратов для химической лаборатории и горького разочарования Феликса Николаевича, оставившего надежду на монополию общения с богиней. Она повертела изящной головкой в поисках Сергея.

Вот уж кто был ей под стать, вдруг подумала Екатерина Владимировна. Изящный, утонченный, стильный, обладающий таким чудом, как пластиковые бутылки, и раздающий прокладки! Ну и имеющий цветное кино прямо дома. Да, и еще какой-то там компьютер, но это уже неважно.

В бесхитростные сердца членов кафедры английской филологии, а также кафедры биологии стали заползать нехорошие мысли. И здание института какое-то грязноватое и мрачное. И мебель старовата. И вообще, грубая красная или ярко-розовая эмаль на ногтях у женщин – как это раньше она казалась такой модной? А какие мягкие у Катюши сапожки! Явно неземного происхождения. От всего этого становилось тягостно и тянуло пойти на индийский фильм. Хотя индийский фильм после видеосалона Сергея Александровича…

Как будто желая добить бедных женщин и разорвать в клочья сердца мужчин, Катюша достала из изящной сумочки нечто круглое, плоское, открыла это, вынула оттуда круглую штучку и попудрила ею носик, глядя в зеркальце на крышечке! Зинаида Трофимовна обиделась.

– Через пять минут звонок, – сухо сказала она.

– Это пудреница? – не поверила своим глазам Екатерина Владимировна.

– Вы что, пудрениц не видели? – язвительно сказала Зинаида Трофимовна.

– Таких не видела, – объяснила Екатерина Владимировна. – А почему пудра не высыпается?

Катюша улыбнулась и протянула ей пудреницу. Пудреница была бережно принята и передана по рукам. Зинаида Трофимовна крепилась до последнего, глядя в сторону, но потом не удержалась и выхватила ее из рук Екатерины Владимировны.

– Какой тонкий запах, – невольно воскликнула она, – никаких духов не надо!

– Оставьте себе, – великодушно предложила Катюша, тут же приобретя в лице Зинаиды Трофимовны кровного врага.

– А я недавно вернулась из Москвы! – воскликнула вдруг молоденькая лаборантка кафедры биологии. – Ходила, ходила по магазинам, а ничего похожего там не видела!

Катюша пожала плечами.

– Сережа! – томно попросила она. – Можно, я у тебя теперь на уроке посижу?

Андрей по ту сторону времени только диву давался, наблюдая фурор, который наделала простая компактная пудра фирмы «Буржуа».

– Мы им, понимаешь, обои, линолеум под паркет! Компьютер, понимаешь! Мобильный телефон, – стонал он, сидя перед монитором. – Цветные ведра, наконец! А они растаяли перед пудреницей и прокладками. Ну, бабье!

Бабье, впрочем, вскоре позабыло про пудреницу и побежало на урок.

Зато, когда студентки уставились на Катюшу во время урока, Андрей был просто счастлив. Катерина молодец, зря он ее раньше недооценивал. Как она умело выставляет напоказ весь свой дамский арсенал – вон и Барсов доволен. Мужчины не подозревали, что, как истинная женщина, она просто увлеклась процессом и забыла, где она находится.

Девчонки просто шеи выворачивали, чтобы разглядеть ее тушь, пудреницы и прочую дребедень. Сергей не занудничал и не лез к ним со своими метафорами – учитывал ситуацию.

После урока девушки обступили ее плотной толпой. Общежитские настойчиво приглашали ее в гости. Катюша нисколько не сопротивлялась, и вскоре они, торжествуя, повели ее к себе. Каждая старалась завладеть ее вниманием, горделиво оглядываясь на подруг, если удавалось взять ее под руку.

Дальнейшее вспоминалось ей, как в тумане. Она помнила, что в выкрашенном свинцовой краской коридоре ей немедленно захотелось повернуть обратно, но девушки крепко схватили ее за руки и закричали, что уже почти пришли. Потом на нее напал неудержимый смех при виде лозунга у входа на второй этаж. «Учиться, учиться и учиться» – гласили белые буквы на красном кумаче. Подпись – Ленин. Небогатая мысль для вождя революции, не говоря уже о формулировке. Ей вспомнилось, как к ним в лабораторию приходил хронически улыбающийся японец, который тоже говорил исключительно инфинитивами: «Я посмотреть программу», «Я к вам приехать следуюсий года», и она хохотала, пока ее вели по коридору, показывали кухню с двумя плитами, одним столом и шестью студентами в очереди вскипятить чайник.

Напротив был туалет, советский: все на виду, не прикрытое кабинками. Нам, мол, советским людям, скрывать нечего. У дверей сиротливо стояла проржавевшая раковина. Медный кран почему-то был расположен очень высоко, и струя отскакивала от выщербленной, почти плоской раковины, разлетаясь на тысячи брызг. Это тоже было ужасно смешно.

Смех внезапно прекратился, когда из комнаты, в которую девочки долго и сердито стучали, выглянуло взлохмаченное существо, от которого нестерпимо воняло редькой. Ей сказали, что это и была редька, тертая редька, которую их соседка по комнате приложила к груди от кашля, но Катюша не верила, и ее долго убеждали.

Андрей потом говорил, что у нее был ужасно испуганный вид, когда девочки тащили ее танцевать танго под патефон. Она категорически отказывалась составить однополую танцующую пару, вообразив, что еще немного – и ей предложат все ужасы лесбийской любви. Однако, как оказалось, девицы танцевали друг с другом – «шерочка с машерочкой» – просто потому, что парней не было, а танцевать хотелось.

Только она успокоилась, как ее вытащила в коридор востроносенькая Зина.

– Ой, какая ты хорошенькая, я так тебя люблю, давай дружить! – выпалила она на одном дыхании. Катюша опять испуганно отпрянула.

Не переводя дух, Зина понеслась дальше:

– А какие у тебя бархатные щечки! – торжественно провозгласила она, снова пробудив в Катиной душе наихудшие подозрения. – Это у тебя пудра такая? – продолжила она.

– Ах, пудра! – успокоилась Катя и вручила ей блестящую коробочку.

– Какая прелесть, – Зина сделала удивленный вид, будто вовсе этого не ожидала.

Девушки встревожено выглянули в коридор и подозрительно воззрились на Зину.

– Я тут… красный уголок хотела показать.

– Ах, красный уголок, красный уголок, – запищали девушки. – Мы сами оформляли. Пойдемте, покажем.

Красным уголком оказался небольшой холл возле лестничной площадки. Девушки с гордостью показывали фикус в ведре, черно-белые фотографии с видами Москвы, развешанные на прибитых к стене рейках, и огромный радиоприемник на самодельной тумбочке с толстенными дверцами, проявляющими неудержимое стремление распасться на две доски, из которых они были сколочены. У стены стоял небольшой диван, обитый растрескавшейся кожей.

– Это приемник? – уточнила Катюша, протянув в его сторону наманикюренный пальчик. Девушки дружно уставились на покрытый блестками ноготь. – Работает? – не успокаивалась она. Девушки немного помрачнели.

– Вчера вроде работал, – неуверенно сказала Валя и включила черную эбонитовую вилку в розетку.

Катюша зачарованно смотрела на толстенный рябой матерчатый шнур. Приемник утробно захрипел. Валя покрутила толстую ручку справа – вдоль длинной шкалы внизу поехала поперечная белая полоска. Послышался писк, а потом мелодичный мужской голос спел о том, что друга он никогда не забудет, если с ним подружился в Москве.

– Работает, – зачарованно сказала Зина, которая этого явно не ожидала.

– Очередное достижение советского сельского хозяйства, – похвастался радиоприемник, – продемонстрировала доярка колхоза «Красный коммунар» Клавдия Ивановна Иванова. Она неуклонно повышает надои… ежедневно она… хр-р-пиу-пш-сс-шш-хррр-оу-пссссс… Клавдия Ивановна – член коммунистической партии с тысяча девятьсот сорокового года, – неожиданно четко произнес радиоприемник и обессиленно замолк. Больше про доярку Иванову ничего узнать не удалось.

– А почему здесь никого нет? – поинтересовалась Катюша.

Валя вздохнула. Она сама обижалась, что никто не жаждет посидеть на диванчике и послушать про очередные достижения советского хозяйства. Приемник был ее собственностью. Ее отец привез его из деревни, когда купил новый, а старый, который он собирался выбросить, дочь упросила доставить в общежитие. Это ей зачли, как активное участие в общественной работе, и она очень надеялась, что теперь ее пригласят работать в комитет комсомола. Что очень выгодно – по ряду причин.

По дороге обратно в комнату Валя, чувствуя себя практически членом комитета комсомола, немного попридержала Катюшу за локоть, рассказывая ей об общественной работе на факультете иностранных языков.

– А чем у тебя реснички накрашены? – без всякого перехода спросила она.

Катя без слов вручила ей тушь, и Валя углубилась в изучение надписей на флакончике, забыв про общественную работу.

Вопреки ожиданиям, остальные у нее ничего не выпрашивали. Они принялись угощать ее чаем из граненых стаканов. Вместо конфет на столе были большие куски сахара в стеклянной вазочке, которые они кололи щипчиками для сахара – они ими, кстати, очень гордились.

– Ты, наверное, много путешествовала? – поинтересовалась толстощекая девочка в круглых коричневых очках. – Где ты была?

Катя была вынуждена со стыдом признать, что, несмотря на возможности, предоставляемые ее временем, она не посетила ни одной приличной европейской страны.

– Ну, в Турции, на Мальдивах… на Мальте еще.

Девочки ахали, поражались, прижимали ладошки к щечкам.

– Ты, наверное, востоковед?

Катюша смутилась. О Востоке она знала значительно меньше, чем о косметике.

– Расскажи, как там?

– Ну… – замялась Катя. – Я больше на море была.

В глазах девушек загорелся еще больший интерес, и они немедленно пожелали узнать про ее морские приключения. Они предполагали, что Катя доставала сокровища с затонувших кораблей, или исследовала неизвестные виды животных, или открывала новые земли для расширения и прославления советской державы.

– Об этом, наверное, нельзя рассказывать? – догадались девушки, видя, как она мнется.

– Ну, в общем-то, да, – промычала Катя, сгорая со стыда. – Ой, я еще в Египте была, – вспомнила она и начала рассказывать все, что слышала от тамошних экскурсоводов. Видя, как загорелись девичьи глаза, она дала себе слово, что, когда она в следующий раз там окажется, она уж не ограничится пляжем и прогулкой по пустыне на квадропедах, а постарается все узнать о стране досконально.

– Ах, девочки, – простонала толстая студентка. – Я хочу быть египтологом. Лазить по пирамидам…

– Кто нас в Египет пустит, – одернула ее Зина.

– Ну, ученых же пускают… наверное, – расстроилась толстушка.

– А в прошлом году там была июльская революция, и выгнали англичан, – вспомнила Валя. – И теперь египеты – за нас!

Расстались друзьями. Катя обещала в следующий раз принести фотографии – цветные! Девушки не очень поверили, что такие бывают, и Катя твердо решила уговорить Барсова отпустить ее сюда еще раз.

На следующий день Зина с Валей были жестоко разочарованы, убедившись, что Катюша дала подарки обеим. Вообще со своими драгоценными вещами – пудреницами, тушью, румянами в красивых упаковочках, блеском для губ в футлярчиках разной формы – она обращалась так, как будто они для нее ничего не значат. Это было возмутительно. Они были готовы понять, когда девушка, раздобыв такую волшебную тушь в продолговатой пузатенькой упаковке, где щеточка приделана прямо к отвинчивающейся крышке, будет хвастаться, не делясь с подружками и дорожа каждой каплей. Но если она напичкана чудесами, которыми ничуть не дорожит, это вызвало справедливое негодование!

Что касается преподавателей, то на следующий день о Катюше вяло вспомнили, немного посплетничали о том, кто может снабжать ее такими вещами, – наверное, какой-нибудь ее московский родственник ездил за границу. Сама она еще слишком молода, чтобы по заграницам разъезжать, – ты сначала заслужи! И докажи свою моральную устойчивость, которой у нее, судя по обтягивающим штанам, совсем нету! И стали обсуждать, какой все-таки милашка Радж Капур в новом индийском фильме «Бродяга».

Андрей, убедившись, что женщины после занятий все дружно побежали по местным магазинам искать кепки и белые сапоги, раз уж пудрениц нет, немного утешился. Правда, на его взгляд, шляпки той поры были куда милее кепок на женских головках.

Сергей тем временем, лежа на диване, размышлял, имеет ли он моральное право укреплять отношения с Мариной или, как порядочный человек, он должен жениться на Гуле. Марина такая нежная, беззащитная. Сергей при ней значительно расправлял плечи, мужественно хмурился и желал защитить.

Что касается Гули – вот уж кого защищать не требовалось. Скорее, защищаться самому. Но зато какой вулкан страстей – смерть врагам! Очень сексуально – правда, если смотреть на этот вулкан ретроспективно. Во время извержения этого самого вулкана хотелось сбежать на урок в группу с Тростниковой, в сталинские застенки, в эпоху инквизиции – в общем, в какое-нибудь тихое, безопасное место.

На этом его мысль заканчивалась. Потому что к нему в комнату вошла «сестра» Катюша. Одетая соблазнять. Согласно концепции. Сергей покосился на ее декольте, глубокий пупок, в который, согласно канонам «Тысяча и одной ночи», могла уместиться унция оливкового масла. Он немного поразмышлял, чем унция воды принципиально отличается от унции оливкового масла – не на сковороде, а в пупке. И попробовал представить, что подумает Смышляев-младший, увидев ее в соблазнительной кофточке, в которой были предусмотрены только две верхние пуговицы.

– Какая ты у меня… – томно прошептал он.

Катя села к нему на диван.

– У тебя в холодильнике одни салаты в коробках! – заявила она. – Мне одной, что ли, в магазин идти? У тебя даже хлеба нет.

«Тысяча и одна ночь» слегка померкла.

– Ну, Катюш, что ты все о еде да о еде, – попробовал он увернуться. – Салатики можно и без хлеба…

– Так! – Катюша решительно выдернула у него из-под головы подушку. – Я хочу все, что есть в здешних магазинах! – азартно сообщила она.

– Тогда пойдем на рынок. Заодно увидишь местную экзотику.

Рынок чувствовался издалека: по крупным катышкам конского навоза, запах которого смешивался с запахом дерева, лыка, сена и еще чего-то деревенского. Рыночная площадь была запружена телегами, на которых товар везли из деревень. Катюша смотрела во все глаза. Через деревянные ворота вошли на территорию рынка, где с телег продавали керосин, мочала из лыка, живых кур, поношенную одежду, визжащих поросят, деревянные лопаты, блестящие цинковые ведра, коромысла и кучу неизвестных ни Катюше, ни Сергею вещей. Полюбовавшись на эти предметы старины, они отправились в длинный деревянный павильон, высокие стропила которого густо облепили голуби. С непривычки им показалось там темно, – окон было мало, и они находились слишком высоко. Когда глаза привыкли к сумраку павильона, они обнаружили, что стоят в ряду солений: тут бочками стояли огурцы, помидоры – и красные, и зеленые, капуста, моченая брусника в огромных стеклянных бутылях, моченые зеленые сморщенные яблоки и остро пахнущие черные грузди. Хотелось взять все.

Мясной ряд вызвал у Катюши бурный восторг. Толстые тетки в грубых шерстяных кофтах и белых фартуках и нарукавниках двузубыми длинными вилками переворачивали куски мяса. Куры были покрыты остатками перьев, которые хозяйки должны были потом подпаливать на огне. Как чистенькие толстенькие младенцы, лежали розовые молочные поросята, свешивали с прилавков головы на длинных шеях огромные гуси.

– Хочу мочалку! – зачарованно прошептала Катюша.

Вышли с рынка, таща в руках пластиковые пакеты, украшенные иностранными надписями, которые были наполненные разной экзотической снедью. Из пакета торчала половина куриного крыла, которые продавали на рынке, чтобы смазывать сковородки. Когда Катюша клятвенно заверила, что смазывать сковородки этой гадостью не собирается, а хочет купить его исключительно в качестве сувенира, Сергей перестал сопротивляться.

Народ, не скрываясь, глазел на пакеты, указывая друг другу на них пальцами.

– А теперь – экскурсию по магазинам, – потребовала Катюша.

Негодованию продавщицы местного магазина не было предела, когда среди соленых огурцов, молочных фляг и картошки в огромном деревянном ларе появилась дама в норковом невиданном одеянии. Продавщица вздернула голову и со скучающим видом повернулась к окну, обиженно потряхивая мелкими кудряшками, сожженными перманентом. Нет, мол, мне до вас дела, и не таких видали. Хоть ты и в кепке, а попляши-ка, пока я тебя замечу.

– Какая прелесть, – воскликнула Катюша. – Это огурцы прямо в бочке, да? Ой, а это что? – показала она пальчиком на фляги. И хотя продавщица старательно таращилась в окно, но блеск бриллианта на колечке заметила и возмущенно вздернула плечи.

– А как же молоко покупать? – не унималась Катя. – Как смешно! Прямо здесь из ладошек пить, – смеясь, предложила она. – Ой, а мяса нет!

– И молока нет! – отрезала продавщица, вздернув на этот раз подбородок, поскольку все остальное уже было вздернуто. – Кончилось!

Но Катюша уже не слушала. Ее заинтересовал большой топор в видневшейся за задней дверью подсобке, который лежал на большой колоде.

– Я давно не видела, как рубят мясо, – сообщила она. – По-моему, никогда не видела. Отрубите-ка мне кусочек мяса, – обратилась она к продавщице.

Та хранила гордое молчание, презрительно дернув плечом.

– Катюша, мясо обычно либо заканчивается к обеду, либо поступает после обеда, – пояснил Сергей.

– Ладно, – не огорчилась Катюша. – Мясо в нашем супермаркете купим. А зато икра есть, – удивилась она. – Ой, а какая дешевая… Дайте-ка нем икорочки полкило, – обратилась она к продавщице.

Но продавщица уже превратилась в неприступную крепость. Она сделала вид, что углубилась в подсчет наличности в кассе, достала огромные деревянные счеты и стала делать пометки в большой кассовой книге, естественно, «не слыша» несносную покупательницу. Но она явно недооценила Катюшу.

– Ой, – обрадовалась та, убедившись, что продавщица хамит. – Она нас не замечает! Какая прелесть! Сережа, – бурно радовалась Катя. – Прямо как в учебнике по экономике. Она материально не заинтересована, поскольку не имеет выручки с продаж. Поэтому она грубит. Социалистическая продавщица! Они улыбаются только за деньги. Здорово наглядно, да? Надо сюда студентов на уроки водить. О материальной заинтересованности.

Строчки расплылись перед глазами продавщицы. Не уязвила! Ее рассматривают, как любопытный экземпляр, да еще и оскорбляют материальной заинтересованностью! А дамочка, кажется, вовсе и не расстроилась, что мяса нету. И про продукты забыла, коза расфуфыренная!

Катюша, действительно забыв про продукты, продолжала рассуждать, прислонившись спиной к прилавку.

– А все-таки какой грандиозный самообман! Мечтали о всеобщем счастье, а получили всеобщее социалистическое хамство.

– Так обычно бывает, когда счастье внедряется насильно, – пробормотал Сергей, открывая для Катюши дверь.

Продавщица проводила их взглядом, исполненным горького разочарования. А какой славный скандал намечался!

Ночью ей снилось, как директор магазина, Нина Михайловна Новоселова, выдает ей только половину зарплаты, удержав за «плохую работу и хамское отношение к покупателю».

– Вы не повышаете количество продаж, потому что раньше были материально незаинтересованы, – кричала она. – А теперь зарплата будет зависеть от выручки! И мясо не воруй, – заключила директорша, отбирая оставшиеся деньги.

Продавщица проснулась в холодном поту и порадовалась, что живет она в замечательном социалистическом государстве, где на работе можно не напрягаться, мяса и молока воровать – сколько хочешь, а за капиталистические штучки с понижением зарплаты – пожалуйте в ГПУ. Все-таки молодец товарищ Сталин, что расстреливает всяких там капиталистов недобитых.

XVII

Один из недобитых капиталистов ходил в это время вокруг огромного «лендровера», поблескивающего темно-зелеными боками, и пытался представить себе, как он перебрасывается с ним в прошлое на свою маленькую кухоньку.

– Андрей, – робко сказал он, когда его озабоченный друг в очередной раз возник в лаборатории прямо из воздуха, – ты думаешь, он там поместится в моей квартире?

Андрей с жалостью посмотрел на него.

– Ты готов, мой общественно-социальный гений?

Общественно-социальный гений полез в машину и устроился рядом с Катюшей, мучимой невозможностью посплетничать с подружками, и оттого несколько грустной. Вообще-то, у нее имелись и более серьезные причины для грусти. Или для веселья – это как посмотреть.

Анатолий Васильевич Барсов, резюмирую итоги Катюшиного, как он выразился, “performance”, то есть, проще говоря, поведения, по-отечески обнял ее:

– Ах ты моя умница, – нежно произнес он. – А еще не хотела шариковый дезодорант брать. На тебя уже есть коллективный донос!

– Ах они лицемерки, – завизжала Катюша. – Кто написал?

– Коллективный донос! – сказал счастливый Анатолий Васильевич. – Группа студенток, у которых ты сидела на уроке.

– И Тростникова? – поразился Сергей.

– Нет, – Барсов покачал головой. – Я бы в ней очень разочаровался. – Слава Богу, это не она. Девочки, которые живут в общежитии, написали. Требуют проявить бдительность и обратить на тебя внимание, как на американскую шпионку. Потому что ты носишь вещи, которые не продаются в Москве. Весь вечер сочиняли!

– А при чем тут шариковый дезодорант? – возмутилась Катюша.

– А ты его в маленький перерыв вынула в аудитории, помнишь?

– Ну да. Вы же сами велели все, что можно, показать…

– Вот-вот. Именно шариковый дезодорант и поразил их в самое сердце. Уж они его так подругам описывали… Самое смешное, что те не поверили.

– Я знаю, как их добить! – мстительно сказала Катюша. – Я его им подарю.

– Ах! – притворно встрепенулся Сергей. – Какое коварство!

Сумки с мясом, рыбой и прочей снедью, которая была пока дефицитом в замечательном социалистическом государстве, были уже затарены в «лендровер», а Сергей печально размышлял о том, что, кроме своего банка, где он переделывал базу данных и исправлял все, что натворила Курицына, он никуда не успел зайти.

– Диски не нажимайте, – предупредил Андрей. – Переброс у нас сегодня не индивидуальный.

– Почему? – меланхолично поинтересовался Сергей.

– Джип – не диван, – объяснил Андрей. – Если он у нас перенесется по частям, не соберем потом.

Он завел машину под большой металлический колпак на территории гаражей Института, откуда уже радостно скалили зубы Митя и Иван.

– Привет, – сказал Митя. – А мы тебе зимние шины поставили.

– Вот спасибо, – уныло сказал Сергей. У него привычно закружилась голова, все поплыло перед глазами – но всего лишь на долю секунды.

– М-да, – услышал он смущенный голос Андрея, – не очень удачно.

Пятьдесят третий был погружен в черную зимнюю темноту. Джип, как и планировалось, стоял перед воротами дома, чтобы его никто не смог заметить в десять часов вечера, – Средневолжск в это время замирал, и все законопослушные граждане сидели дома. Однако их машина оказалась не единственной. У ворот, чуть поодаль, стоял черный воронок – зловещая тупорылая машина НКВД.

– Запросто могли прямо внутри них материализоваться, – проворчал Андрей, сокрушаясь, что он не посмотрел на монитор перед отбытием.

Через двор, по направлению к воротам, шли люди в военной форме. Что-то было не так. На крыльце стояли жильцы дома, которые тревожно жались друг к другу. Среди военных, торопливо шедших к воротам, была женщина, которая явно шла не по своей воле. Она без конца оглядывалась, замедляла шаг, но ее твердой рукой направлял военный, следовавший за ней вплотную.

Из черного воронка высунулся водитель.

– Вы как здесь оказались? – требовательно спросил он Андрея, открывшего дверцу.

– Странный вопрос, – пожал тот плечами.

– Вас же только что тут не было, – не унимался водитель. – Я даже шума мотора не слышал. – Он высунулся еще дальше из машины и включил фары. – Вон, – добавил он, – даже следов от колес нету. – Он озадаченно посмотрел на Андрея.

Сергей вышел из машины и неслышными шагами обошел ее сзади.

– Рука Москвы! – наклонился он к водителю. Тот испуганно отпрянул и замолк.

Ворота отворились, и оттуда вывели Зою Сергеевну Трофимову – бдительную соседку, настучавшую в свое время на Сергея. Почувствовав, что ворота за ней закрываются и рвется ниточка, связывающая ее с домом, она попыталась сделать шаг назад.

– Здесь какая-то ошибка, – закричала она. – Я сама всегда проявляла бдительность… Вы не можете!

– Не агитируй, – грубо толкнул ее в спину военный.

Сергею стало ее жаль.

– Вы там потише толкайте, – сказал он. – Еще неизвестно, кого следующего туда затолкают.

– Что-о-о? – взревел военный. Сергей в упор посмотрел ему в глаза. Первым отвел взгляд военный, слегка смутившись.

– Я выполняю приказ, – уже тише сказал он.

– Вот и выполняйте, – так же тихо ответил Сергей. – А толкать приказа не было.

Зоя Трофимовна жалко посмотрела на соседа и покорно села в машину. Военные прыгнули следом так лихо, будто везли невесть какого международного террориста, а не обычную провинциальную мещанку.

– Так, – деловито сказал Андрей. – Ты тут не раскисай давай. Это бы и без тебя все происходило, а ты здесь – всего лишь наблюдатель.