Неподвластная времени

Тут было о чем призадуматься. Перед владельцем медальона открывались поистине необозримые перспективы. Тот, кому удалось завладеть реликвией ордена Арс Амантис, получал все связанные с ней дары и проклятия. А что, если продать медальон? При мысли об этом у Мутноглазого задрожали руки. Он уже видел себя богатым, могущественным, способным исполнить любую прихоть. Проделать это не составило бы никакого труда; если бы кто-нибудь изготовил копию и подменил реликвию, ни Мазарин, ни кто-либо другой никогда ни о чем не догадались бы.

— Нужно немедленно связаться с орденом. Вы ведь так и сделаете, правда?

Слова ювелира вернули Мутноглазого к действительности. Мечты мгновенно рассеялись.

— Откуда вы знаете?..

— Об ордене? Нас много... И у нас есть общая цель. Где тело?

— Этого я пока не знаю.

— Нам надо объединиться.

— Сколько вас? — спросил Мутноглазый и продолжал, не дожидаясь ответа: — У вас в группе есть женщины?

— Раньше были, но ни одна не задержалась. А у вас?

— Тоже нет.

— Без женщин наше дело обречено на провал.

— Знаете, есть одна девушка... Это, собственно, ее медальон.

— Она принадлежит к братству?

— Это мне еще предстоит выяснить. Я поговорю со старшими братьями: нам действительно пора объединиться.

— ВСЕМ, — веско добавил ювелир.

— Всем.

Перед уходом Мутноглазый вскинул руку.

— Сила моя в любви.

Ювелир в точности повторил его жест:

— Принимаю и воздаю.

23

Медальон вернулся. Наутро он каким-то непостижимым образом снова оказался у нее на груди. И теперь Мазарин сильнее, чем когда-либо хотелось раскрыть его тайну.

Девушка пошла на поправку, днем ее собирались выписать. По этому случаю Аркадиус преподнес своей подопечной букетик лаванды.

— Я собрал их около твоего дома. Если бы ты знала, какой аромат стоит по всему кварталу. Святой отец из Сен-Жюльен-ле-Повр говорит, что в церковь ходит все меньше народу, а с тех пор как ты заболела, он и вовсе остался без прихожан.

Девушка поднесла букет к лицу и вдохнула его аромат.

— Угадайте, что я нашла...

Увидев медальон, старик удивленно поднял брови:

— Но как такое возможно?

— Сама не понимаю. Сестры говорят, что это не они.

— Дай-ка взглянуть. — Аркадиус внимательно рассмотрел амулет. — Скажи, ведь это не ты его спрятала?

— Да как вы могли подумать!

— Тогда я вообще ничего не понимаю. Медальон сначала крадут, потом возвращают. А между тем он стоит целое состояние. Тебе придется рассказать мне, где ты его взяла. Возможно, тогда нам будет проще найти разгадку.

Мазарин взвесила медальон на ладони. Говорить правду было никак нельзя. Ведь Святая была ее семьей, ее единственным родным человеком.

— Он мне достался... — она замялась, — от бабушки. Ну да, от бабушки.

— А кем была твоя бабушка?

— Я ее не знала; медальон перешел ко мне по наследству.

— По наследству... — повторил старик. — Откуда была твоя бабушка?

— Я не знаю, Аркадиус.

— Твои родители должны знать. Почему бы не спросить у них?

— Их вечно нет дома, они много путешествуют.

— Мазарин, ты что-то от меня скрываешь. Дочка, я давно догадался, что ты сирота. В этом нет ничего плохого, тебе просто... не повезло. Многие из нас одиноки, но это не делает нас изгоями. Так я угадал? Ты сирота?

— Нет, я не сирота. И пожалуйста, давайте больше не будем говорить об этом.

— У тебя плохие отношения с родственниками?

— У меня с ними... — уж врать так врать, — вообще нет никаких отношений.

— Как у большинства молодых. Тебе кажется, они тебя не понимают?

Девушка кивнула. Лгать человеку, который сделал для нее столько хорошего, было мучительно, но что еще оставалось делать?

— Я спрашиваю тебя об этом, — продолжал антиквар, — только для того, чтобы раскрыть тайну медальона.

— Аркадиус, вы говорили, что это реликвия какой- то секты. Что это за секта?

— Секта средневековых еретиков.

— В каком смысле еретиков?

— Они не принимали постулатов католической церкви, и та объявила их отступниками. Эти люди называли себя орденом Арс Амантис, хотя основы их доктрины были заложены еще в десятом веке, богомилами.

— Богомилами? А кто это? — перебила Мазарин.

— Религиозное движение, возникшее в Болгарии. Церковь считала богомилов еретиками, поскольку они не признавали Святой Троицы, Божественного происхождения Христа и существования Его земного воплощения. Спасаясь от преследований, они бежали в Западную Европу и осели во Франции, где могли до поры до времени свободно проповедовать свое дуалистическое учение.

На слове "дуалистическое" Мазарин вздрогнула, вспомнив Кадиса с его философией.

— Мазарин... Ты меня слушаешь?

— Да, простите. Все это для меня очень ново. Вы говорили о дуализме.

— Именно. Богомилы верили, что в Сотворении мира участвовали две силы: одна создала добро, а другая зло. Эта секта бросила вызов официальной религии и заняла бы ее место, если бы ее саму не извели под корень.

Последователи богомилов, жившие на юге Франции, называли себя катарами. Они считали, что римская церковь погрязла в разврате и стяжательстве, и потому создали собственную церковь со своими святынями, ритуалами, иерархами, монахами и монахинями. Катары пытались прямо следовать заветам Христа: добровольной бедности, воздержанию, братской любви и аскетизму. Одни считали, что в мире, созданном дьяволом, нет спасения души, другие искали этого спасения несмотря ни на что.

— А при чем тут Арс Амантис?

— Я бы назвал их отступниками среди катаров. Это были молодые поэты и художники, принимавшие почти все догмы своей религии, за исключением одной: они не желали признавать плоть проклятием человеческого рода. Члены Арс Амантис считали, что в телесном влечении нет ничего плохого, подавлять желания нет нужды, а достичь святости запретами невозможно. К собственному телу нужно относиться как к храму, вместилищу жизненной силы и божественной благодати.

— Значит, они проповедовали свободную любовь?

— Не в сегодняшнем понимании. Последователи Арс Амантис полагали, что наслаждение плоти должно вести к просветлению духа, и обожествляли женское начало. Их жизнь была строго регламентирована. Каждый адепт учения выбирал себе женщину, так называемую "духовную жену", и поклонялся ей до конца своих дней. Физическая близость с объектом поклонения, разумеется, исключалась, хотя допускались и ласки, и восхищение обнаженным телом. Именно такому добровольному воздержанию мы обязаны дивным расцветом искусств в ту эпоху.

— Получается, что художник выбирал себе музу. Так, Аркадиус?

— Что-то в этом роде. Благодаря сублимации плотского желания в творчестве женщины превратились в объект поклонения. Особенно девственницы. Считалось, что они обладают неисчерпаемой жизненной силой.

Мазарин не уставала поражаться. Богомилы, еретики, катары, девственницы... Девушка никогда не была сильна в истории и имела весьма смутное представление о событиях, которые описывал антиквар.

— Похоже, я тебя совсем запутал. Скажем так: Арс Амантис... — старик на мгновение задумался, — были своего рода хиппи-созерцателями. Не слишком точное определение, но за неимением лучшего сойдет. Мне еще о многом предстоит тебе рассказать. Например, об их чудесном искусстве. У меня есть старинная книга, посвященная обычаям и образу жизни членов ордена, но многие вещи тебе придется домысливать самой. В кострах мало что уцелело. Приходится опираться на легенды и домыслы. Впрочем, ты сама все увидишь и постепенно поймешь. Тебе предстоит путешествие во времени. — Антиквар поднялся на ноги. — Ну а сейчас пора собираться. Я провожу тебя домой.

— Но мы потом еще поговорим?

— Когда совсем поправишься, я приглашу тебя в кафе и тогда...

Девушка нетерпеливо закивала; теперь она точно знала, что обрела нового друга.

— Ой... А как же Мадемуазель? Все-таки я отвратительная хозяйка, почти неделю о ней не вспоминала. Бедная моя кошечка.

— Как же она бедная! По крайней мере, на шторах в моей лавке она качается с весьма довольным видом.

В палату вошел врач в сопровождении медсестры. Вручив Аркадиусу последние рекомендации по уходу за больной, он обратился к Мазарин:

— Если вы хотите поскорее поправиться, я бы советовал вам соблюдать постельный режим не менее двух недель. И вот еще что: должен предупредить вас, хотя мне странно, что этого до сих пор никто не сделал, — тут врач покосился на старика, — что ходить босиком в такую погоду сущее безумие. Поступайте как знаете, но в противном случае я не ручаюсь за ваше здоровье. Весьма нелепая мода, на мой взгляд.

Врач откланялся, а медсестра задержалась, чтобы объяснить порядок выписки из клиники. Когда антиквар и Мазарин вновь остались наедине, старик достал из сумки спортивные туфли и вручил их своей подопечной.

— Это ботинки моей внучки. Ты ведь не откажешься их взять?

Мазарин примерила туфли. Они оказались немного велики, но, поразмыслив, девушка все же согласилась обуться. Ее ноги отвыкли от любой обуви, кроме башмачков, нарисованных Кадисом.

Девушка подумала о своем учителе. Она так сильно по нему скучала и так сильно злилась на него за тот вечер, что никак не могла разобраться, что сильнее: гнев или тоска.

24

Неужели это был голос Мазарин? Или воображение решило сыграть с ним злую шутку? Кадис почти не сомневался, что девичий голосок, звавший кошку, принадлежал его ученице. Он поднял глаза к окну, но там никого не было.

Услышав зов хозяйки, кошка, увивавшаяся у его ног, шмыгнула в заросли лаванды, окружавшие таинственный дом, и вскочила на подоконник.

Кадис решил подать голос:

— Мазарииин...

Вдалеке залаяла собака. Кадис позвал громче:

— МАЗАРИИИН...

Его крик пронзил тишину студеной ночи и заметался по улице Галанд в поисках собственного эха. Из окна соседнего дома высунулся какой-то сонный господин и угрожающе прошипел:

— ТСССС!

Услышав голос Кадиса, Мазарин несказанно удивилась. Откуда он узнал, где она живет? От одной мысли о близости учителя болезнь мгновенно ушла, уступив место жгучей радости.

На колокольне Нотр-Дам запели колокола, знаменуя приближение рассвета, но небо оставалось темным, низким и мрачным. В душе девушки звенели хрустальные колокольчики. Ее наставник, тот, кого она хотела увидеть больше всех на свете, пришел на порог ее дома. Мазарин распахнула окно и уже собиралась отозваться, но тут ее настиг новый приступ кашля.

— Мазарин... Это ты?

Кашель не давал ей говорить.

— Господи, да ты заболела! Дома кто-нибудь есть?

Мазарин смогла ответить не сразу. Убедившись, что ей лучше, Кадис заговорил снова:

— Ты одна?

Девушка кивнула.

— Можно мне войти?

Поколебавшись несколько мгновений, Мазарин бросила Кадису связку ключей, чтобы тот отпер ажурную калитку. Когда художник поднялся на крыльцо, она нажала на кнопку электронного замка.

— Входи.

Кадис огляделся по сторонам. В доме царил густой полумрак. В просторной гостиной было холодно, антикварная мебель и гардины со старомодными кистями навевали мысли о позапрошлом веке. С потолка свешивалась помпезная хрустальная люстра, покрытая толстым слоем пыли. Кадис скользнул взглядом по книжным полкам, на которых дремали старинные тома и фарфоровые фигурки, стараясь отыскать признаки отлаженного семейного быта. Тщетно. В квартире витал дух застарелого, безнадежного одиночества.

На верху лестницы, ведущей на второй этаж, возникло чудесное видение: Мазарин, босая, в белой сорочке, боровшаяся с мучительным кашлем.

— Мне так жаль, — произнес Кадис, поднимаясь по ступенькам. — Почему ты не сообщила мне, что заболела?

Хрупкое тело его ученицы сотрясали чудовищные спазмы. Но, несмотря на них, девушка по-прежнему была прекрасна. Растрепанные волосы и растерянный вид делали ее похожей на очаровательного сонного ребенка. Кадис прижал Мазарин к груди, вдохнув запах влажных простыней. Прикосновения к хрупкому тельцу под тонкой тканью сорочки вызывали у него вожделение и в то же время отеческую нежность. Этого еще не хватало. Кадис постарался прогнать незнакомое прежде чувство. Считать Мазарин дочерью ему не хотелось. Уж лучше желать ее, как прежде. Встреча во мраке, в странном, безлюдном месте рождала в нем неизъяснимое волнение.

— Девочка моя, как же я по тебе скучал!

Несмотря на слабость, Мазарин не растаяла в объятиях своего учителя. Разве можно было так легко простить того, кто бросил ее одну под дождем!

— Откуда ты узнал, где я живу?

— Это и мой квартал.

— Ты что, тоже здесь живешь?

— Теперь уже нет. Но я прожил много лет на Сен-Андре-дез-Арт, и это до сих пор мой любимый район. А сегодня я пришел сюда, чтобы найти себя.

— Найти себя?

— Ну да. Тому, кто потерялся в лабиринте своей души, остается только искать выход во внешнем мире. И куда же приводят нас поиски? Как ни странно, туда, где мы жили, когда были никем.

— Значит, ты потерялся?

— Чем старше становишься, тем чаще теряешься. Зрелость вовсе не гарантия мудрости, малышка.

— Отчего ты чувствуешь себя потерянным? — спросила Мазарин, обхватив тонкими пальцами шершавые руки живописца.

Кадис не нашел что сказать. Ответ на этот вопрос представлялся таким сложным и туманным, что он предпочел промолчать и отправиться за Мазарин в ее комнату.

— Ты больна, тебе нужно отдохнуть. Я посижу с тобой, пока ты не заснешь.

— Тогда я вообще не буду спать.

— Какая ты красивая! И все же тебе надо поспать. Я старше, и ты должна меня слушать.

Мазарин улыбнулась, окончательно позабыв о своих обидах. Она нырнула в постель и подвинулась на край, освобождая место подле себя.

— Иди, ляг со мной.

Кадис снял пальто и подвинул к изголовью стул.

— Не выдумывай. Я только посмотрю, как ты засыпаешь.

— Иди ко мне. — Мазарин протянула к нему руки.

Кадис повиновался. Он очень устал. Разувшись, художник молча улегся рядом с девушкой. Тепло, исходившее от ее тела, прогнало уличный холод, а с ним и тоску. Мазарин пробуждала в Кадисе бесконечную нежность и неуемное желание. Художник тихонько обвел кончиком пальца тонкий девичий профиль; его возюбленная была сама юность, сама чистота. Дерзость и гармония. Ясные глаза радостно вспыхивали навстречу его ласкам. Ее лицо напоминало свежий цветок жасмина, смежавший на ночь лепестки. На щеках горел жаркий румянец. Страсть живописца была из тех, что пробуждают к жизни и причиняют немыслимую боль.

Он хотел погрузиться в ее тело, пить ее молодость, но что-то его останавливало. Кадис чувствовал — стоит ему утолить свою страсть, и все рухнет. Кончится и творчество, и жизнь.

Прежде ему не доводилось переживать такое ни с одной женщиной.

В самые безумные его годы желание шло рука об руку с пресыщением. Кадис находил модель, писал ее, влюблялся, познавал и забывал. Капризы исполнялись, голод плоти утолялся, а муки были игрой, и не более. Кадис привык немедленно получать то, что хочет.

Лаская Мазарин, художник мельком взглянул на стену. И увидел себя самого, молодого, отчаянного, излучавшего силу и уверенность. Страница прошлого, им резанная из книги и бережно вклеенная в мечты юной девушки.

Другой Кадис смотрел на него с фотографии, щурился от табачного дыма и казался куда более живым, чем он сам теперешний.

Куда делся этот человек вместе со всеми своими идеалами? Неужели ушедшая молодость навсегда забрала их с собой?

Такова реальность, а все прочее — сон, наваждение и пустые мечты.

Но разве то, что заставляет его каждое утро подниматься с постели, не пустая мечта?

Все знать, все понимать и все равно упорно стремиться к несбыточному.

Оставалось только с горечью взирать на то, что не будет принадлежать ему никогда. Жизнь Кадиса обернулась бесконечным мороком. Безнадежной борьбой, обреченной на поражение. И то, что его плоть до сих пор не начала гнить, вовсе не означало, что он и вправду жив.

Кадис отправился в Латинский квартал, чтобы найти себя, и убедился, что здесь его нет. Он давно превратился в ходячего мертвеца, и последней ниточкой, что связывала его с жизнью, оставалась страсть к Мазарин.

Теперь он жил ради нее.

25

Сара Миллер привыкла к тому, что ее муж имеет обыкновение срываться посреди ночи и отправляться в студию, чтобы писать, но на этот раз все было по-другому.

В последнее время с Кадисом творилось что-то непонятное.

После банкета в Гран-Пале художник вообще перестал выходить из дома. Он словно утратил волю к жизни. Неукротимый дух вечного триумфатора сменился разочарованием и неуверенностью. Кадис много пил, а на его лице застыло выражение тревоги, словно он все время чего-то напряженно ожидал. Ее муж походил на человека, вокруг которого рушится мир.

За завтраком Кадис требовал свежую газету, но откладывал ее, даже не просмотрев, с недовольным видом ковырял вилкой в тарелке и доводил прислугу до отчаяния своими придирками. На вопросы Сары он не отвечал. Живописец старательно избегал общества жены, а по ночам ложился совсем поздно, когда Сара уже спала.

Но дальше так продолжаться не могло.

Всю жизнь Сара фотографировала чужие несчастья. Искала двойной и тройной смысл в самых простых вещах. Копалась во взглядах и душах своих героев, знаменитостей, легко шагавших по жизни и не знавших горестей. Великая иллюзия... Теперь-то она знала — многих из них томили несбыточные мечты и неутоленные желания.

Столько лет разгадывать тайны бытия, чтобы на пороге старости узнать безжалостную правду.

Жизнь — это путь из небытия в небытие. Мы, как бедные хомячки, запертые в тесных клетках, без устали бегаем в колесе, наматывая за свою жизнь тысячи километров, стоя на месте, тешим себя надеждой на лучшее и засыпаем, зная, что завтра настанет новый день. Мечта о недостижимом рае, что ждет впереди, заставляет нас без устали крутить проклятое колесо.

Вот и все. Сара чувствовала себя опустошенной, разбитой, одинокой и страшно усталой.

Кадис страдал от импотенции, а Сара чувствовала, что становится фригидной. Ночь за ночью любовь превращалась в притворство и сплошное мучение. Никакого оргазма, никаких ощущений, никаких чувств. Что же теперь будет?

Менопауза была ни при чем. Сара давно пережила все эти гормональные всплески, озноб, одышку и потливость. У того, что творилось с ней теперь, были совсем другие причины.

Почему, несмотря на любовь и накопленное за многие годы доверие, они так и остались одинокими?

Отчего им ни разу не пришло в голову поделиться друг с другом страхом перед старостью, тень которой уже пала на их жизни?

Их застарелые душевные язвы начинали болеть. У каждого по-своему. Давно прощенная невинная ложь, тщательно замаскированные трещины, слои грязи, нараставшие так долго, что отскоблить их уже не представлялось возможным.

Занималась заря. Из окна открывалась панорама сонного, замершего, лениво зевающего Парижа, странным образом контрастирующая с поднимавшейся в душе Сары бурей.

Кадис так и не вернулся.

— Мадам, у вас все хорошо? — Голос экономки вывел Сару из задумчивости. — Не хотите ли кофе?

— Ах, Жюльетт, дорогая, то, чего мне сейчас не хватает, на дне кофейника не найдешь.

Жюльетт работала у них почти всю жизнь. Сара привыкла считать эту сердечную и скромную женщину членом семьи.

— Не беспокойтесь, мадам. — Взгляд старой служанки был полон искреннего сочувствия. — Они всегда возвращаются.

— Его возвращение ничего не изменит. Здесь все куда сложнее. Знаешь, Жюльетт, я так устала. Хочется жить в полную силу, как прежде, а не могу. Я совсем увяла.

— Все мы хотим быть теми, кем были когда-то. Чувствовать то, что мы когда-то чувствовали. В нашем возрасте, мадам, даже сны перестают удивлять. Мы начинаем повторять самих себя.

Разговор прервал скрежет ключа в замке. Кадис вернулся. Жюльетт поспешно удалилась в кухню, оставив супругов наедине.

— Ты почему так рано встала? — Художник хотел поцеловать жену, но та отстранилась.

— Где ты был?

— Раньше ты меня не спрашивала о таких вещах, Сара.

— Раньше ты не был таким далеким.

— Что с тобой творится?

— Со мной ничего. А вот с тобой что творится, Антекера?

Кадис направился к бару и налил себе двойное виски. Жена звала его по фамилии лишь в тех редких случаях, когда по-настоящему сердилась.

— С каких пор ты пьешь по утрам?

— Я не ложился.

— Что с тобой происходит?

— Сара... Я не знаю.

— Мне нужна правда.

— Какая правда? Абсолютной правды вообще не существует. Правда — это то, что ты хочешь услышать. Что хочешь услышать ты? Я понимаю не больше твоего.

Сара внимательно смотрела на мужа, ожидая ответа. Кадис залпом прикончил виски.

— Желание... Меня томит желание, — произнес он едва слышно.

— Ты влюбился? Я правильно понимаю? Ты это хочешь сказать?

— Я вымотан, Сара.

— Ответь же, наконец!

Кадис поднял на жену усталые глаза. У него не было сил не только в чем-либо признаваться, но и просто творить.

— Нет. Я совершенно точно не влюблен. Я не там и не здесь... Вообще нигде. Я потерял себя. Понимаешь?

— Где ты был?

Кадис не ответил. Сара все равно не поняла бы природу его чувств к Мазарин. Как найти верные слова, как объяснить, что он вновь ощутил себя живым только в постели с двадцатитрехлетней девушкой. Что, любуясь ее красотой, он снова обретал смысл жизни. Кадис ушел в спальню. Сара последовала за ним.

Она собиралась возобновить расспросы, но художник остановил жену:

— Нет, Сара... Пожалуйста. Потом; сейчас я не могу разговаривать.

Сара сорвала пижаму, представ перед мужем совершенно нагой, и обхватила руками тщедушные груди.

— Они тебя больше не соблазняют? Слишком обвисли? Тебе не хочется их поцеловать?

Кадис отвел взгляд.

— Трус! Посмотри на меня, я твоя жена. Я твоя Сара, которая состарилась вместе с тобой. Или ты не заметил? Иди сюда!..

Сара схватила мужа за руку и потащила к зеркалу.

— Ты давно смотрел на свое отражение?

В исступлении Сара попыталась сорвать с Кадиса рубашку, но тот оттолкнул жену.

— Посмотри на себя! Или, по-твоему, зеркало врет? Или это не твое отражение? Ты старик, такой же СТАРИК, как я. Мы разваливаемся на куски. От нас пахнет старостью, и этот запах не перебьешь никаким одеколоном. У нас на губах не мед, а плесень, ПЛЕСЕНЬ. Понимаешь? СМОТРИ! Ты лысый и толстый. Думаешь, я ничего не вижу? У тебя разрастаются брови, а в ушах полно волос... СМОТРИ! Ты весь в морщинах! Или ты только мои морщины замечаешь?

Кадису было горько и стыдно за них обоих. Сара опустилась на пол и принялась рыдать. Ее голое тело на темном паркете казалось бледным и жалким.

Кадис обнял жену.

Подхваченные вихрем страсти, они оказались в постели. Сара сорвала с Кадиса рубашку. Он поспешно спустил брюки. Его мужское естество пробуждалось с новой, неведомой прежде силой. Художник со стоном подмял под себя жену. Сара всхлипывала, Кадис рыдал. Они и сами не понимали, что чувствуют, но чувствовали. Их ожившие тела извивались, выгибались, тянулись друг к другу, тщась утолить немыслимую жажду. Снова, снова и снова... Чтобы раствориться друг в друге. Забыть самих себя. Ничего не видеть и не знать. Впасть в грех... Вернуться.

Кадис и Сара проспали целый день, боясь открыть глаза и увидеть правду. Картина без красок, фотография без пленки, видение, которое исчезнет при свете дня. Оба опасались, что их сон вот-вот кончится и начнется кошмар.

26

В ту ночь Арс Амантис, по обыкновению, собрались в парижских катакомбах, в далекой от туристических маршрутов галерее, сохранившей жутковатую атмосферу былых эпох. Узкий туннель вел в просторную известняковую пещеру, в которой покоился прах предков нынешних адептов ордена, павших во время окситанской резни. Здесь, среди факелов, гулких стен и неясных теней, посвященные могли спокойно побеседовать о Святой.

Собравшиеся были одеты в белые балахоны с вышитыми на груди символами. Художники, писатели, профессора, музыканты, артисты — люди, унаследовавшие от предков страсть к созданию придуманных миров. Среди них не было ни одной женщины.

— Тело? — спросил Мутноглазый у магистра ордена. — Нет, монсеньор, я не имею представления о том, где оно может находиться. Я даже не уверен, что оно в действительности существует.

— Что для нас важнее, — спросил один из приближенных магистра, — найти Святую или выяснить, является ли девушка ее потомком?

— С чего ты взял, что она потомок Святой? Не исключено, что мы выдаем желаемое за действительное.

— А медальон? — возразил один из братьев.

— А старик? — поддержал его другой.

— А если это ловушка?

— А если она самозванка?

— Или сумасшедшая.

— Тот, кто неподобающе обращается с нашим символом, недостоин состоять в братстве.

— Скорее всего, это просто напуганная девчонка. Вам такое в голову не приходило?

— К ПОРЯДКУ! — провозгласил магистр. — Так мы ни к чему не придем. Цель нашего собрания не строить догадки, а принять решение. Наши предки потратили немало сил на поиски тела Святой. Сегодня, — он указал на Мутноглазого, — одному наших братьев удалось напасть на след. Давайте дадим ему слово.

— Пусть говорит, — хором откликнулись братья.

Мутноглазый кивнул, нервно облизав губы.

— Ювелир может подтвердить мои слова.

— Все верно, братья, — вступил тот. — Вещь, которую я исследовал, подлинная. На ней, вне всякого сомнения, изображен символ нашего ордена. Металл — чистое серебро, которое я с уверенностью могу датировать одиннадцатым веком. В те времена из него отливали монеты. Я уверен, что это тот самый медальон, с которым была погребена Святая.

— Хоть брат и не выполнил в точности наше поручение, — магистр укоризненно посмотрел на Мутноглазого, — теперь мы располагаем почти точными сведениями. Реликвия, потерянная несколько веков назад, скоро вернется к нам.

— Девушка эта — художница, монсеньор. Поэтому рискну предположить, что она — одна из нас. Возможно, принадлежит к какому-нибудь неизвестному ответвлению Арс Амантис.

— Вряд ли, — усомнился кто-то из братьев.

— Каждый вечер она ходит на занятия в Ла-Рюш, — многозначительно добавил Мутноглазый.

— В Ла-Рюш? — насторожился какой-то художник. — Это к Кадису, что ли?

— Ты его знаешь? — встрепенулся магистр.

— А кто его не знает, монсеньор. Из-за него моя карьера сошла на нет, не успев начаться. Этот Кадис захватил все: галереи, рынок, большие выставки, прессу...

— По-твоему, Кадис догадывается, кем может быть эта девушка? — спросил магистр.

— Если да, то мы погибли. В силах этого человека сделать так, чтобы девочка исчезла и мы никогда ее не нашли. Он держит в кулаке весь Париж.

— Интересно, что она делает в его студии.

— А вам не приходило в голову, что Святую прячут именно там? Ла-Рюш — довольно уединенное место. Никто не догадается, что там может храниться реликвия.

Братья шумно обсуждали услышанное. Строили предположения, судили и обвиняли. Обстановка в собрании стремительно накалялась. Все пребывали в возбуждении.

— Дерзновенный Дуализм! — восклицал обиженный художник. — Да он придумал это псевдодвижение только для того, чтобы подороже продавать свою мазню. Ничтожество!

— Успокойся, — оборвал его кто-то. — Ты необъективен. В тебе говорит зависть.

— А какое отношение Дерзновенный Дуализм имеет к нашей Святой? — спросил один из братьев.

— Спокойствие, господа, прошу вас, — призвал магистр и спросил, обращаясь к Мутноглазому: — Ты принес фотографии девушки?

— Да, монсеньор. Я и медальон принес. — Мутноглазый достал из-под плаща конверт со снимками спящей Мазарин, сделанные им в ту ночь, когда он пробрался к ней в спальню, и положил их на алтарный камень. Братья подошли поближе. При виде фотографий у многих вырвался вздох изумления.

— Это дева!

— Ты, — магистр указал на Мутноглазого, — проникнешь в студию этого художника. Снимай все, что видишь, особенно девушку, хотя она, вполне возможно, здесь ни при чем. Следуй за ней по пятам, только постарайся не напугать. Действуй осторожно и не попадайся лишний раз девочке на глаза. В этом деле требуется не сила, а хитрость. Мы ждали не один век, подождем еще несколько дней. Следующая наша встреча состоится в свое время.

Объявляя собрание закрытым, магистр ордена поднял руку и торжественно произнес:

— Сила моя в любви.

Братья хором ответили:

— Принимаю и воздаю.

27

Босая Мазарин плелась по ледяной мостовой Елисейских Полей, волоча на себе черное шерстяное пальто, одиночество и разочарование. Болезнь окончательно отступила, и девушка смогла возобновить долгожданные занятия в Ла-Рюш. С тех пор она тщетно пыталась угадать, где проходит граница, проведенная Кадисом между ним и ею. Они словно балансировали на туго натянутом канате, опасаясь соскользнуть в любовь или страсть. Вожделение без исцеления, жажда, которую невозможно утолить.

Безымянные скульптуры Сары Миллер торчали над равнодушной мостовой, словно крики боли. Никто на них не смотрел. Прохожих не волновала чужая нищета. У каждого хватало своих несчастий.

Мазарин застыла посреди бульвара, глубоко потрясенная. Одна из скульптур определенно была ей знакома. Прямо перед ней стоял ее жуткий преследователь, а на груди у него горел таинственный знак.

Не спуская глаз со скульптуры, Мазарин расстегнула пальто и достала медальон. Сравнив изображение на медальоне и знак на груди у незнакомца, девушка не поверила своим глазам: они были совершенно одинаковыми. Мазарин не знала, что и думать. Что происходит? Какую тайну скрывает странный знак? Кто этот человек и чего он хочет от нее? Спрятав медальон под пальто, девушка огляделась по сторонам, опасаясь, что тип с мутным взглядом по-прежнему следует за ней по пятам. Однако его нигде не было.

Кадис назначил ей свидание у Триумфальной арки. В тот вечер им впервые предстояло встретиться вне стен студии. С неба падали пушистые снежные хлопья, обещая тихую белую ночь. Мазарин любила снег; под его покрывалом исчезала уличная грязь. Париж превращался в прелестный меланхолический город, крики отчаяния тонули в густом снегу.

Улицы стремительно пустели. Прохожие открывали зонты и спешили по домам. Лишь Мазарин спокойно шла своей дорогой, оставляя на снегу четкие следы босых ступней. Мостовая превратилась в белый холст.

Девушка упрямо продолжала ходить босиком. Отвыкшие от обуви ступни перестали чувствовать холод. В конце бульвара, в клубах снега и тумана виднелся силуэт ее живописца.

Кадис ждал ее у Триумфальной арки. Одинокий и неприступный; в черном плаще, с буйной седой гривой, овеянный дымом вечной сигареты. Его взгляд был полон нежности.

— Почему ты позвал меня сюда? — спросила Мазарин, целуя художника в нос.

— В честь нашего триумфа.

— Триумфа? Над чем?

— Над жизнью. Мы бросили ей вызов и победили.

— Это ты так думаешь. На самом деле жизнь победила нас, не дала нам быть вместе. Это она вбила тебе и голову все эти предрассудки.

— Но, малышка, чтобы быть счастливыми, совсем не обязательно быть вместе.

— Ты мазохист... И садист к тому же.

— Я реалист... И к тому же мечтатель.

— Сама не понимаю, зачем я продолжаю ходить к тебе в студию и зачем пришла сюда. Зачем я вообще тебя слушаю.

— Наверное, ты просто не можешь по-другому.

— Мне осточертели твои парадоксы. Все дело в возрасте. Все-то ты изведал и познал. Наверное, мне давно пора тебя отпустить.

— Отпустить? Но куда? Я, кажется, уже везде побывал. И поверь мне, — он нежно обнял возлюбленную, — ты ничего не теряешь. Для наших чувств так в сотню раз лучше. Идем...

Кадис подвел Мазарин к фонарю.

— Встань под ним.

Мазарин подчинилась, принимая правила игры. Из-за исходившего от фонаря жара у нее мгновенно пересохло во рту. Теперь их с Кадисом соединяла широкая полоса света.

— Ты чувствуешь мой поцелуй?

— Да, — улыбнулась Мазарин.

— Это наш эксклюзивный, уникальный поцелуй. Только мы можем так целоваться.

— Но я хочу большего.

Кадис приблизился к девушке вплотную, почти коснувшись губами ее губ.

— Пойдем со мной. — Он протянул ей руку.

Рука об руку они поднялись по ступенькам, ведущим к арке. Наверху не было ни одного туриста.

Влюбленных охватило радостное волнение. С высоты жизнь казалась такой, как им хотелось бы. То был миг их торжества, один на двоих. Они очутились в самом центре сияющей звезды, площади Этуаль, от которой, словно лучи, расходились улицы города. Вокруг площади скользили в причудливом танце машины. Светофоры пропускали и останавливали, запрещали и разрешали. Никто не смел их ослушаться. Люди, давно примирившиеся с жизнью, и не помышляли о мятеже. И никто из них не смотрел вверх.

Никогда еще Кадис не чувствовал себя таким молодым. Весь мир лежал у его ног.

Снег шел все сильнее. Вокруг художника и девушки повис непроницаемый ледяной занавес. Кадис не мог отвести глаз от белых ступней своей ученицы на белом снегу.

— Можно я их поцелую? — попросил он.

И, не дожидаясь ответа, набросился на ноги Мазарин, как ребенок на любимое лакомство. Кадис целовал их медленно, облизывая каждый пальчик, проникая языком в складки между ними, легонько покусывая кожу. Не пропуская ни сантиметра. Его страсть разгоралась все сильнее. Мазарин чувствовала исходящий от учителя жар. Неужели это случится теперь?

Девушка расстегнула пальто. Под ним ничего не было. Она подставила нагое тело снегопаду. Снежинки падали ей на плечи, скользили по жаркой груди, таяли на завитках внизу живота. Крупные капли падали на лицо Кадиса, который глядел ей в глаза снизу вверх.

Устоять было невозможно.

Он видел, рисовал, писал и ласкал десятки тел, но ни одно не вызывало в нем такого желания. Кадис сорвал с Мазарин пальто, грубо повалил ее на снег. Зрелище нагого тела на белом покрове и серебряного медальона на груди сводило его с ума. Он потерял голову. Он был влюблен. Сердце Мазарин готово было выпрыгнуть из груди, сердце Кадиса трепетало на кончиках пальцев.

Рука профессора скользнула по ноге ученицы. Мазарин сладко застонала. Там ее еще никто не трогал.

— Я не могу! — прорычал Кадис.

Он не мог. На художника разом навалились все тревоги: предстоящая выставка, публика, картины, пресса, честолюбие, гнев, возраст, отсутствие вдохновения, импотенция... Сара. Страх потерять все сковал его. Сладкий миг торжества, когда Кадису казалось, будто он властелин мира, прошел, и теперь он чувствовал себя обессиленным, растерянным, уязвимым. Наваждение рассеялось. Распростертая на снегу, разгоряченная Мазарин глядела на него не понимая.

— Прости, девочка. Мне правда очень жаль. — Кадис набросил на нее пальто.

Мутноглазый, не оставлявший надежду напасть на след Святой, наблюдал за этой сценой с последней ступеньки, ведущей к арке.

Они простились у Вечного огня, молча обменявшись взглядами. Пламя у монумента было слишком слабым, чтобы отогреть обоих. Он зашагал по проспекту Фош, воровато подняв воротник плаща, словно стыдился самого себя. Она застыла у огня, раскинув руки, словно крылья бронзовой птицы, которая никогда не взлетит.

Мазарин хотелось оскорбить учителя, высказать ему все, что она думала и чувствовала, но Кадис выглядел таким подавленным, что ее гнев и горечь сменились жалостью. Больше у нее никого не было. Потеряв Кадиса, она потеряла бы саму себя, навсегда оставшись печальной, одинокой и опустошенной. Птенцом, который разбился раньше, чем у него выросли крылья. Гипсовым сфинксом, пустым внутри.

У Мазарин не было ни одного хорошего воспоминания о детстве и отрочестве.

От отца остался лишь смертный холод тела, лежащего в гробу, от матери — обвиняющий взгляд, приступы гнева, манера водить перед лицом дочери указательным пальцем, читая бесконечные нотации, и огромный список невыполнимых правил.

Дни и ночи были полны страхов. Ее одежда пропахла паникой. Безмолвное, безнадежное детство. Мучительная и несбыточная жажда любви. В те времена Мазарин часто пряталась в шкафу вместе со Святой и воображала, что она тоже святая. Иногда хорошая, а иногда плохая. Только забившись в темный угол, она могла получить то, в чем нуждалась. В такие моменты девочка переставала думать, что она — плод чьей-то ошибки, что ей не стоило рождаться на свет.

Что старый шкаф в полузаброшенном доме и есть самое подходящее для нее место.

Шкаф был ее святилищем, в котором могло произойти любое чудо.

Здесь она могла исчезнуть, уменьшиться до размеров невидимой пылинки, чтобы не попадаться на глаза матери. Дочь напоминала ей о пережитом бесчестье. Эти воспоминания постепенно свели ее в могилу. Даже на смертном одре мать продолжала попрекать и обвинять Мазарин. Даже на прощание у нее не нашлось для дочери теплых слов.

Мазарин пришлось самой придумывать то, что она хотела бы услышать. Это было совсем не трудно. Нежные, покаянные речи лились легко и свободно, словно река.

Мазарин разговаривала со Святой и верила, что та ей отвечает, а разговаривать означало жить.

Достаточно было закрыть глаза, чтобы вообразить себе цветную трехмерную жизнь, как в кино. В этой жизни не было недостатка ни в объятиях, ни в поцелуях. Здесь она никогда не чувствовала себя лишней. Здесь был ее дом, за порогом которого оставались все беды и тревоги. Здесь можно было гулять по чудесным садам или морскому берегу, спокойно бродить по улицам, на которых нет злобных монстров, а есть только добрые приветливые прохожие. В этом мире все было наоборот. Тьма становилась светом. Уродство красотой. Мертвое живым. Девочка куклой. Слеза улыбкой. Молчание словом.

В бесконечном сне Святой заключался магический ключ к жизни Мазарин. Потому она так сильно ее любила.

Мазарин хотелось поскорее попасть домой и достать из шкафа саркофаг Сиенны. Она, как никогда, нуждалась в утешении. Девушка смутно желала чего- то, того, что могло оказаться смертью... Или жизнью. В такие минуты это практически одно и то же.

Мазарин ускоряла шаг, кутаясь в пальто, слезы катились из ее глаз и застывали на пылающих щеках бриллиантовыми капельками. Террасы Елисейских Полей, на которых еще совсем недавно звучали веселые голоса, дымились сигареты, пахло пивом и кофе, превратились в снежное царство. Мазарин дошла до площади Конкорд и спустилась в метро.

28

Проснувшись наутро, Паскаль обнаружил, что в малейших подробностях помнит свой сон: ему снилась босая девчонка в черном, которую он повстречал накануне на Елисейских Полях. Полы ее широкого пальто то и дело распахивались, открывая длиннющие ноги. Босоногий ангел, заблудившийся на земле. Неужели она ему не почудилась?

Паскаль нещадно корил себя за то, что не решился подойти к печальной незнакомке. Но девушка казалась слишком глубоко погруженной в свои невеселые мысли.

За свою жизнь Паскаль повидал немало слез, но почти никогда не догадывался об их причинах.

Совсем недавно он с отличием окончил Гарвард, получив диплом психолога, и теперь ему предстояло заново привыкать к парижской жизни.

Стоя под душем, Паскаль снова подумал о девушке. Кому в здравом уме придет в голову расхаживать по снегу босиком? Лишь тому, кто привык существовать сам по себе, вне контекста, не придавая значения смене времен года.

Конечно, он видел босые ноги на песке тропических пляжей, но они никогда не производили на Паскаля особого впечатления. Никогда прежде пара изящных ступней не вторгалась в его сон.

К тридцати годам человеческая психика оставалась для Паскаля безбрежным океаном, полным тайн. Отчаявшись понять самого себя после бесчисленных сеансов психоанализа, он решил сделать психологию своей профессией. Паскаль надеялся, что, копаясь в чужом сознании, он постепенно сумеет постичь свое. Пациенты были его зеркалами. Они приходили на прием, чтобы им помогли разобраться в себе, и даже не подозревали, что доктор ждет от них того же.

Исследование человеческой природы умножало печали Паскаля. Его подопечные по большей части требовали от жизни всего и сразу, упорно не желая работать.

Чем больше Паскаль узнавал о человеке, тем меньше он понимал. И чем меньше понимал, тем сильнее чувствовал отчуждение от себе подобных. Откровенно говоря, молодой психолог был всего-навсего очередной жертвой этого мира. Вместо того чтобы изменить действительность, ему приходилось уживаться с ней. И можно не сомневаться — товарищей по несчастью у него хватало.

Натянув потертые джинсы и кожаную куртку, Паскаль вышел из дома. Приближалось Рождество, а он еще не купил подарки. Пришлось выделить целое утро на поход по антикварным лавкам. Где-то непременно должна была отыскаться достойная вещь, с помощью которой можно было бы сказать родителям: как бы то ни было, я вас люблю.

Разобравшись с покупками, Паскаль поймал такси и отправился в бар на улице Робера Линде, чтобы устроить отцу сюрприз.

Расположившись за стойкой, он принялся следить зa входом, время от времени отвлекаясь на помятого субъекта, с остервенением дергавшего ручку игрального автомата. Еще один отравленный одиночеством в погоне за кратким мигом сомнительной радости.

Железный козырек над подъездом задребезжал от ветра, осыпав снежными хлопьями проходившую мимо женщину в черном пальто. Паскаль невольно бросил взгляд на ступни незнакомки: она была босой. Молодой человек вскочил на ноги. Он узнал девушку. Та самая таинственная красавица с Елисейских Полей, из-за которой он провел ночь без сна. Паскаль поглядел вслед девушке, удалявшейся в сторону Данцигского пассажа, и решил ее догнать. Через пару минут он настиг ее на углу.

— Ты почему вчера плакала? Я не знаю, кто тебя обидел, но твоих слез он недостоин.

Вздрогнув, Мазарин подняла глаза: незнакомец показался ей вполне безобидным, даже симпатичным.

— Оставь меня, — бросила она резче, чем собиралась, и двинулась прочь.

— Извини, я просто не знал, как завязать разговор. Я видел тебя вчера на Елисейских Полях; ты была такой грустной.

— Это ты извини. Я не привыкла знакомиться на улице.

— Что же мне сделать, чтобы заслужить твое доверие?

— Оставить меня в покое.

— А что, если меня тебе кто-нибудь представит? Кто-нибудь надежный и вполне заслуживающий доверия.

Мазарин оглядела молодого человека с головы до ног и кивнула. Тут Паскаль разыграл целую сценку. Он бросился к девушке с распростертыми объятиями, улыбаясь, как старой знакомой.

— Привет, Босоногая Девочка В Черном Пальто. Позволь представить тебе моего друга Паскаля. Ему до ужаса охота с тобой познакомиться... Паскаль, иди сюда, что ты там жмешься. — Выйдя из образа, он протянул Мазарин руку, которую она с улыбкой пожала.

Выбранная Паскалем тактика сработала безотказно. Игра, которую он затеял, слишком сильно напоминала ее собственные игры со Святой.

— Как тебя зовут?

— Мазарин.

— У тебя музыкальное имя. Ты живешь поблизости?

— Нет, но мне нравится ходить пешком.

— А можно я тебя немного провожу?

— Ну, если только немного.

На улице потеплело, снег превратился в дождь, и над белым Рождеством нависла угроза.

— Что ты делаешь сегодня вечером? — спросил Паскаль, изо всех сил стараясь поддерживать разговор, каким бы банальным он ни получался.

— То же, что обычно.

— Ты что, не празднуешь Рождество?

— Рождество... А что это?

— Ну, не знаю. Наверное, семья, встречи, подарки, объятия...

— ...и прочие глупости, — продолжила Мазарин. — Мне это неинтересно.

— Неужели у тебя не связано никаких воспоминаний с этим праздником? Я своими очень дорожу. Это то немногое, что связывает меня с детством.

— Послушай... — Мазарин поспешила сменить тему. — Я побуду здесь.

— Здесь? В Люксембургском саду? Ты же шла домой!

— Приятно было побеседовать. До свидания, Паскаль. Счастливого Рождества.

— Постой. Можно я тебе позвоню?

В конце концов они обменялись телефонами и договорились поужинать вместе в один из праздничных дней.

Девушка уселась на скамейку, а Паскаль нехотя побрел прочь, поминутно оглядываясь. Ему не хотелось оставлять Мазарин одну, но еще меньше хотелось ей наскучить. Его новая знакомая уже успела погрузиться в свой собственный мир, и ее взгляд снова наполнился грустью.

Проводив Паскаля взглядом, Мазарин принялась наблюдать за воробьями, доверчиво слетавшимися к замерзшему фонтану. В центре композиции дрожали от холода скульптуры Давида и Голиафа. Голые ветки деревьев навевали тоску. Сад, в летние дни полный студентов, грызущих гранит науки и закусывающих багетами, теперь был совершенно пуст. Пуст, как ее душа.

Мазарин думала о Паскале. Почему она не позволила ему остаться, ведь он казался таким милым? Что мешает ей сходиться с людьми? За что она так жестоко себя наказывает?

На пороге дома девушку ждал сверток с пышным бантом и открытка с Санта-Клаусом. Когда Мазарин перевернула пакет, изнутри послышался механический голос, напевавший рождественскую песенку. Это было приглашение от Аркадиуса; антиквар звал свою подопечную отметить Рождество у него в лавке. Идти Мазарин не хотелось. Наверху ее ждала Сиенна.

29

Дзинь... дзинь... дзинь... Телефон Мазарин отчаянно заливался, но она не собиралась отвечать. Она была в лучшем месте на земле, в своем убежище, в своем святилище, и не важно, что об этом могли подумать другие.

Наедине с собой девушка врачевала свежие раны, зашивала их тонкими, ненадежными нитями. Она реставрировала себя, как старинное полотно, искалеченное вандалами и временем, накладывая компрессы, заделывала дыры, подшивала края, поправляла цвета.

Нет, она не была безумна, определенно не была. Причиной всему было одиночество, детские страхи и тоска по родительской любви.

Дзинь... дзинь... дзинь... — не сдавался телефон.

Одинокая, разбитая, ненавидящая саму себя, измученная безуспешными поисками любви, не приносившими ничего, кроме смертельной усталости. Любовь... Внезапный приступ иссушающей, удушливой жажды. Немыслимый голод, терзающий не желудок, а душу.

Лицо Кадиса и белый снег. Ее нагота, ее стыд. Вечный огонь... Зажженный в честь Неизвестного Солдата, до которого никому дела нет. Лучше вообще ничего не помнить. Ни лиц, ни событий. Не иметь тела. Ни к чему не прикасаться, ничего не видеть, ничего не слышать... Умереть не родившись. Нет, лучше родиться мертвой. Призрачное существование. Жизнь без жизни.

Дзинь... дзинь... дзинь... Почему бы всем не оставить ее в покое?

Пришлось вылезти из шкафа и ответить на звонок.

— Мазарин? Это Паскаль. Помнишь? Мы познакомились сегодня вечером.

— Чего ты хочешь?

— Повидаться с тобой. У меня для тебя кое-что есть.

— Мне не нужны подарки.

— Это не подарок.

— Правда?.. А что же это?

— Увидишь.

— Уже поздно.

— Отказа я не приму.

— Оставь меня в покое.

— На самом деле ты вовсе не хочешь, чтобы тебя оставили в покое, Мазарин. Это способ защиты, что- то вроде щита. Твои слова не отражаются у тебя в глазах. А глаза, как известно, зеркало нашей души.

— Что ты знаешь о душе?

— Многое. Мы с тобой очень похожи.

— Ты меня не знаешь.

— Я — нет. А моя душа — да.

— Ты говоришь как всезнайка.

— Откуда в тебе столько злобы? Тебе, наверное, больно? — Голос Паскаля потеплел. — Я не причиню тебе зла. Мне можно доверять.

Мазарин хотела повесить трубку, но что-то ее останавливало. Девушке приходилось ожесточенно бороться с собой, чтобы не оттолкнуть протянутую руку. Она поглядела на Святую, безмолвно прося у сестры совета. Мазарин хотелось, чтобы кто-нибудь убедил ее принять предложение. Поколебавшись еще немного, она выдавила из себя согласие встретиться.

Паскаль предложил встретиться через полчаса в кафе "Ла-Палетт" на улице Сены.

Когда Мазарин пришла, Паскаль уже был на месте с букетом роз и сердечной улыбкой на губах. На безоблачном парижском небе сиял молодой месяц. Доносившийся из окон праздничный шум наполнял студеную ночь бесшабашным весельем.

Кафе оказалось закрытым по случаю сочельника, как и большинство заведений в округе.

Молодые люди направились к реке. По дороге ни один из них не проронил ни слова. Мазарин это вполне устраивало. Ей давно хотелось повстречать кого-нибудь, кто не станет заставлять ее ни говорить, ни слушать. Настоящего человека, который не притворяется живым, а правда живой. Незнакомца, который без всякой корысти — по крайней мере, ей хотелось в это верить — захочет быть рядом в такую бесприютную ночь. Это и был лучший подарок: дружба без условностей, родившаяся сама по себе, из случайной встречи.

Паскаль твердо решил не начинать разговор первым. Молодой человек был очарован новой знакомой, ее необычной красотой, хрупкостью и окружавшей ее тайной. Всем ее существом от босых ног до отрешенного взгляда. Эта девушка могла оказаться его потенциальной пациенткой. Значит, все дело было в интересном клиническом случае? Нет. Паскаль не собирался лгать самому себе. То, что с ним творилось, не укладывалось в привычные схемы. Паскаль немало читал и думал о любви с первого взгляда и в конце концов пришел к твердому убеждению: таковой не существует, просто людям свойственно принимать мимолетное увлечение за истинное чувство. Встреча на Елисейских Полях опровергла эту теорию. В своей практике Паскаль не раз сталкивался со сложными пациентами, но не испытывал ни к одному из них чувства, даже отдаленно напоминающие любовь. Угораздило же его по уши влюбиться, да еще в такую странную девушку.

Эта девушка создана для него, и он во что бы то ни стало должен был ее добиться.

"Никто не верит в любовь с первого взгляда, пока сам не влюбится", — думал Паскаль, любуясь тонким профилем Мазарин, ее подбородком, шеей... И ступнями.

Оба молчали, но слова уже теснились у них на губах, стремясь на волю. Первой не выдержала Мазарин.

— Холодно... — проговорила она. — Я замерзла.

Паскаль снял пальто и набросил на плечи девушке.

Поколебавшись, он обнял Мазарин. У нее не было сил вырываться.

— В каждом слове, которое мы произносим, заключена жизнь или смерть. Ты никогда об этом не задумывался? — спросила Мазарин.

— Нет, но ты права... — Паскаль мучительно подыскивал подходящее слово. — Огонь. Тебя согреет слово огонь?

Мазарин сосредоточилась, вообразила пылающий огонь и радостно кивнула. Они принялись играть и слова и перенеслись из зимнего Парижа в придуманный мир. Самые простые слова, например "стрекоза" или "лепесток", превращались в объемные образы, ласкали, словно кисть, щекотали, как перышко, приобретали вкус вина или меда... Совершив удивительное путешествие, молодые люди вернулись к сумрачному Пон-о-Дубль в нескольких шагах от дома Мазарин.

— Чем ты занимаешься, Паскаль?

— Слушаю.

— Кого?

— Людей.

— Не пугай меня. Ты что, священник? Только не говори, что посвятил себя спасению заблудших душ и специально разыскал меня, чтобы освободить от грехов. Это у тебя такая миссия? Признавайся...

— Нет.

— Так кто же ты?

— Знаешь, я надеюсь, что моя сущность не ограничивается профессией.

— Ладно, можешь не отвечать. Я сама угадаю.

Паскаль решил, что запираться бессмысленно.

— Я психиатр.

— Значит, ты живешь среди сумасшедших. — Мазарин скорчила забавную рожицу. — Тогда ты и сам немного сумасшедший.

— Все мы немного сумасшедшие, Мазарин. Таков закон жизни.

— Давай не будем говорить о жизни.

— Хорошо, не будем...

Мазарин была совсем близко. Паскаль чувствовал жар, исходящий от ее тела. Он не стал противиться притяжению. Девушка позволила себя обнять и доверчиво уткнулась в его надежное плечо. Со стороны Мазарин и Паскаль напоминали давних, преданных любовников на неспешной ночной прогулке. Они тянулись друг к другу, стараясь освободиться от пут безнадежного одиночества.

К счастью, Паскаль не подозревал о том, что в душе Мазарин есть место только для Кадиса.

Сейчас он со своей законной супругой, должно быть, веселился на рождественской вечеринке, среди элегантных гостей и рек шампанского, в каком-нибудь роскошном месте, о котором она не могла даже мечтать. Думая о Кадисе, Мазарин все теснее прижималась к Паскалю.

На площади перед Нотр-Дам в окружении картонных коробок и пустых бутылок мирно спал пьяный клошар. Не дожидаясь, пока Паскаль проявит инициативу, Мазарин впилась в его губы долгим, страстным, и нежным поцелуем. В отличие от ее наставника он не стал отстраняться.

30

Мутноглазый пребывал в отчаянии. Слежка за Мазарин не приносила ничего, кроме нервотрепки. Девушка так и не совершила ни одного таинственного поступка, не встретилась ни с кем, хотя бы отдаленно похожим на Арс Амантис. Вся ее жизнь оказалась сплошной рутиной. Судя по всему, Мазарин была обыкновенной одинокой девчонкой, мятежницей по натуре, предпочитавшей сверстникам мужчин постарше. Ее выходки заставляли Мутноглазого, опрометчиво объявившего свою подопечную чуть ли не новой святой, краснеть от стыда. Взять хотя бы тот случай у Триумфальной арки. Женщина такого сорта не могла иметь никакого отношения к ордену. Одно дело вызывать восхищение и дарить любовь, и совсем другое — валяться голой в снегу.

Теперь не оставалось почти никаких сомнений, что медальон по ошибке попал к человеку недостойному. Мутноглазый не знал, что делать: открыться девушке и попытаться убедить ее отдать медальон по-хорошему или попросту выкрасть реликвию и постараться забыть об этой истории.

Первый вариант совершенно точно не годился: Мутноглазый отлично знал, что его внешность вызывает у женщин отвращение, в лучшем случае — жалость.

Несколько месяцев назад он тайком проник в зеленый дом, но не обнаружил в нем ничего подозрительного. Можно было бы с уверенностью сказать, что Мазарин никак не связана с орденом, если бы не явственно исходившая от нее таинственная сила. Если верить легендам, Святая обладала таким же даром.

Мазарин давно не виделась с Аркадиусом и наконец решила пригласить его позавтракать в "Ла-Фритери". Старик, как и обещал, принес с собой старинный окситанский манускрипт с крошечной иллюстрацией, на которой можно было разглядеть знак, выбитый на медальоне.

Мутноглазый, расположившийся за соседним столиком с чашкой кофе и свежим номером "Фигаро", внимательно прислушивался к их беседе.

— Послушай, дочка. — Антиквар был очень серьезен. — Ты должна представлять себе истинную ценность вещи, которую носишь на груди. Я тут покопался в книгах и кое-что нашел...

ОКСИТАНИЯ, 8 ЯНВАРЯ 1244 ГОДА

На склоне горы Пог

— Нет!.. Нееет!

Прелестная хрупкая девушка босиком бежала по присыпанной снегом колючей траве, пытаясь спастись от алчных рук и мерзкого дыхания похотливого монаха.

— Пощадите... сжальтесь... — молила несчастная.

Преследователь настиг ее, схватил, грубо швырнул в снег.

— Прошу вас... — рыдала девушка. — Прошу вас...

Но монах с болезненным сладострастием уже рвал на ней одежду, а его подоспевшие сообщники сгрудились вокруг, словно голодная стая, и ждали своей очереди.

Крики бедной жертвы сливались с протяжными стонами раненого ребенка, но на их зов никто не шел. Над долиной витал запах смерти.

Когда монах натешился, яростно вонзая свой посох между раскинутых ног девушки, пришел черед остальных.

— Ведьма!..

Они терзали ее...

— Демонов выродок!..

Оскверняли...

— Дщерь Люцифера!

Унижали...

Девушка билась в руках своих мучителей, залитая их спермой, слюной и едким потом. Насильники рвали ее плоть зубами, будто дикие звери.

Монах зажимал рот своей жертвы ладонью, заглушая ее стоны и не давая дышать. Вскоре девушка затихла, ее руки бессильно вытянулись, лицо побелело.

Душа бедняжки покинула тело, не выдержав боли и стыда. Широко раскрытые мертвые глаза смотрели в небо. Над горой висела багровая луна, единственная свидетельница смерти. По снегу бесшумно разливалось пятно крови.

— Ты убил ее! — крикнул один из негодяев.

— Проклятая еретичка! Сдохла, не дождавшись костра.

— Какая разница. Мы все равно ее поджарим, — предложил кто-то.

— Нет! — Предводитель поднял с земли камень и швырнул в лицо мертвой. Остальные последовали его примеру.

Град камней обрушился на оскверненное тело красавицы...

Она уже не чувствовала боли.

...и укрыл ее, словно курган.

Пока Аркадиус читал отстраненные, холодные строки хроники, Мазарин содрогалась от ужаса, живо представляя страх и отчаяние, охватившие несчастную девушку, растерзанную посреди ночного леса. Она почти не сомневалась, что это была Святая. На это указывало все. Глубокие отметины на нежном лице спящей, которые она в детстве пыталась отмыть, были следами камней. Это могла быть только Сиенна. Мазарин перебила старика:

— Вы знаете, как ее звали?

— Нет. Рукопись полностью не сохранилась. Я случайно обнаружил ее между страницами какой-то старой книги, которая уж и не помню, как ко мне попала. Наследник распродавал библиотеку своего отца, не имея понятия об ее истинной ценности.

— Но... В больнице вы начали говорить о каких-то Арс Амантис.

— Да, но я ни в чем не уверен. Все это только предположения, догадки, не более.

— А медальон?

— В нем-то все и дело. Я до сих пор так и не понял, какую роль тут играет этот знак, символ Арс Амантис. — Он указал на крошечный рисунок на полях рукописи. — Смотри. — Антиквар достал из портфеля луну. — По-моему, очень похоже на рисунок на твоем медальоне.

Мазарин поднесла медальон к странице и сравнила изображения.

— Они... одинаковые!

— Одно совершенно ясно, девочка моя: все это как-то связано с Арс Амантис. К сожалению, мы знаем слишком мало. У нас есть только отрывочные сведения.

— Что стало с телом?

— Согласно обычаям того времени, каратели могли забрать его с собой как трофей.

— И что же они с ним сделали?

— Скорее всего, выставили на площади, для устрашения. Не забывай, они считали, что покончили с ведьмой. Свирепые львы с головой газели в зубах.

— А если все было не так? — спросила Мазарин.

— Что ж, если эта девушка была дочерью знатного феодала, ее тело могли выкупить, чтобы похоронить как подобает.

— И все-таки, если ее не похоронили?

— Ох, дочка, тут мы ступаем на весьма зыбкую почву. В Европе на протяжении многих веков существовал целый рынок реликвий. Некоторые люди были готовы платить за них огромные деньги. Святые мощи считались настоящими сокровищами. Их почитали и берегли как зеницу ока. Сейчас трудно представить, какие чудовищные вещи творились в те времена вокруг мощей. Тела мучеников расчленяли и продавали по частям. А реликвия, которая сохранилась целиком, и вовсе не имела цены.

Мазарин содрогнулась, представив, что кто-то мог попытаться расчленить Сиенну. Для нее Святая были живой. Но как реликвия попала в ее дом? Почему ее окружает столько тайн?

Мать никогда не отвечала на вопросы о Святой, ограничиваясь лаконичным: "Не шуми, а то ее разбудишь!" или "Не прикасайся к ней!" — а потом неизменно добавляла: "И не вздумай никому проболтаться, что Сиенна живет с нами!" Все остальное было покрыто плотной завесой молчания.

Аркадиус заметил, что девушка его не слушает.

— Мазарин, ты где сейчас?

— Просто я задумалась... Об этой несчастной девушке. Извините, продолжайте, пожалуйста.

— Мне нужно поговорить с твоей бабушкой.

— Это невозможно, Аркадиус.

— Послушай, милая, ты хочешь знать все, а сама ничего не рассказываешь. А между тем нам нужны факты. Так где сейчас твоя бабушка?

— Она умерла, Аркадиус. Моя бабушка давно умерла.

— В таком случае, если мы хотим побольше разузнать о медальоне, нам стоит обратиться к твоим родителям.

— Это... — девушка опустила глаза, — это тоже невозможно.

— Ну вот, дорогая, наконец-то ты мне доверилась. — Антиквар обнял Мазарин за плечи. — Ты сирота, ведь так?

За соседним столиком Мутноглазый ловил каждое слово. Старик знал куда больше, чем можно было предположить на первый взгляд. Надо непременно заполучить эту рукопись и принести ее на собрание. Так он, Мутноглазый, заслужит похвалу магистра. Пусть учитель гордится уличным мальчишкой, которого он много лет назад вытащил из трясины.

Ее изнасиловали! Почему в ордене никогда не говорили о том, как на самом деле умерла Святая? Или они об этом просто не знали?

Святую, которой они поклонялись на протяжении стольких веков, осквернил развратный монах. Прямо на снегу.

НА СНЕГУ?

Неужели история повторилась? То, что случилось у Триумфальной арки, в определенном смысле тоже можно считать насилием. Зачем старику бросать девушку в снег? Чтобы надругаться над ней.

Но если это так, значит, Мазарин... реинкарнация Святой! Вот откуда взялась ее удивительная сила.

Душа Сиенны вселилась в тело Мазарин.

31

После стольких огорчений, переживаний и обид Саре и Кадису улыбнулось в сочельник нежданное счастье.

Разве могли они предположить, что сын, который много лет не желал с ними знаться, появится накануне Рождества без давно уже привычных упреков и обвинений, а с кучей подарков, да еще и такой веселый и довольный, как никогда.

Мальчик, который тихонько рос в хрустальном дворце на улице Помп, пока его родители разрывались между съемками, поездками, выставками и светскими раутами, получил образование, стал шире в плечах и наконец вырос. По крайней мере, так показалось Саре. Он позволил матери себя обнять и недолго, но почтительно беседовал с отцом, умудрившись ни разу с ним не поссориться.

Повзрослевший сын постарался не расстраивать родителей, и праздник прошел в давно позабытой атмосфере семейного тепла.

На радостях Сара была готова напечь горы печенья, которые сын просил, когда был маленьким, а у нее вечно "не было времени", пересказать все сказки, которые ей было "некогда" прочесть ему на ночь, выслушать все его жалобы, идеи и мечты, от которых она вечно отмахивалась.

Ей хотелось обнимать и целовать сыночка, купать его, вытирать полотенцем, одевать и причесывать. Провожать и забирать его из школы. Играть с ним в парке, носиться по пляжу и строить песчаные замки, лазать по деревьям, качаться на качелях, кататься с ледяных горок и визжать от ужаса в замках с привидениями.

Ходить в кино вдвоем, как положено любящим матери и сыну. Укладывать его спать, щекотать под одеялом и слушать его смех. А еще петь дурацкие детские песенки...

Но было слишком поздно: ее сын давно вырос и вряд ли готов благосклонно принять запоздалый всплеск материнской любви.

Сара поняла это только теперь.

Пресловутая "нехватка времени" лишила ее высочайшего наслаждения, отпущенного матери: незатейливых будней, проведенных в заботе о ребенке. Она упустила главную радость своей жизни.

Паскаль, выросший на обочине сумасшедшей жизни своих знаменитых родителей, не пошел по их стопам. Он задумал посвятить себя другому искусству: искусству понимать людей, включая самого себя.

У молодого человека была очень веская причина вернуться в Париж. Он рассчитывал исцелить собственные раны, примирившись с теми, кто их нанес: с отцом и матерью.

Ни Фрейд, ни Юнг, ни другие ученые со всеми их теориями, терапией и анализом не помогли ему заполнить душевную пустоту. Испробовав все возможные средства, Паскаль решил прибегнуть к самому простому и испытанному: любви и пониманию. Отчуждение и злость едва не отняли у него родителей.

Молодой человек получил блестящее образование в лучших университетах мира, но почти ничего не узнал о мире человеческих чувств.

К тридцати годам Паскаль не только ни разу не влюблялся, но и не имел представления о том, какую женщину хочет найти, и лишь смутно догадывался, что мать могла бы помочь ему обрести то, что он ищет.

— Сара... — Он еще в раннем детстве стал называть маму просто по имени. — Я к вам ненадолго.

— Почему?

— У меня встреча.

— С девушкой? — Сара ласково улыбнулась. — У тебя появилась невеста? Мы с отцом о тебе так мало знаем.

— Я тоже. Я тоже почти ничего о себе не знаю.

— Всем нам порой так кажется, но это заблуждение. Мы тратим слишком много времени на поиски непонятно чего. Ну-ка посмотри на меня. — Она взяла сына за подбородок и заглянула ему в глаза. — Ты влюбился?

— Возможно.

— Ты не уверен, сынок? Настоящую любовь ни с чем не спутаешь. Это как рождение. Как день, когда ты издал свой первый крик... — Сара помолчала, вспоминая. — Это был самый прекрасный день в моей жизни. Я до сих пор помню, как ты пах тогда. Ты вышел из меня, словно рыбка, которая стремится попасть в море. Такой живой! Весь мокрый.

Паскаль не отрываясь смотрел на мать. Она очень постарела. Это была уже не та Сара, которую он помнил с детства. Прежняя была красивой, сильной. Вечно куда-то спешила, часто меняла планы и не лезла за словом в карман. Паскалю стало жаль и ее и себя.

— Ты был такой красивый! Глядел на меня любопытными глазищами и все причмокивал, как будто искал мою грудь. И... и... Я была такой глупой! Не хотела кормить тебя, чтобы не испортить свою женскую гордость. — Сара коснулась рукой груди. — Ты только посмотри на эти лоскуты. Видишь, что сделало с ними время. Сколько же ошибок я тогда совершила! Скольких радостей не испытала.

— Мама...

— Ты очень давно меня так не называл. — Взгляд Сары был полон нежности. — Ты стал... Каким-то другим.

— Ты тоже.

— Как же я ошибалась. Если бы ты только знал, как я теперь жалею, что меня вечно не было с тобой рядом. Я была скверной матерью.

— Это не важно. Все в прошлом. Я тоже жалею, что исчез на столько лет. Скажи, как ты живешь теперь? — Паскаль бережно взял мать за руку.

— Я... вымоталась. Вычерпала себя до дна. Понимаешь, я уже давно не живу, а только существую.

— А... Кадис? — Молодой человек мельком посмотрел на отца, который пил виски в другом конце гостиной и рассеянно глядел в окно. — Как он?

— Живет в своем мире.

— Вы не ладите?

Сара не ответила; вместо этого она решила дать сыну совет:

— Пользуйся молодостью и не бойся своих чувств. Они со временем иссякают. Когда тебе исполнится семьдесят, ты увидишь мир таким, каким его вижу я. Мы с твоим отцом живем слишком долго. Мы постепенно переживаем самих себя.

— Что ты такое говоришь! Как тебе не стыдно! У тебя еще столько всего впереди! А как же твои фотографии? Выставки? Как же ваше искусство? Я читаю все, что про вас пишут.

— Не стоит придавать значение всему, что говорят. Даже при самом ярком свете остаются темные углы.

— Ты просто устала.

— Я просто смотрю на вещи реально, сынок. Смерть не приходит к человеку ни с того ни с сего. Я начинаю чувствовать ее у себя в душе. Это хуже всего. Знаешь, почему? Она подкрадывается незаметно, медленно, потихоньку. И набрасывается на тебя, когда ты совсем ее не ждешь.

Паскаль посмотрел на часы.

— Я тебя задерживаю, сынок. Поговорим в другой раз.

— Прости, мама. Я уже опаздываю. Но нам обязательно нужно продолжить этот разговор. То, что ты сказала...

Сара скептически пожала плечами, но не стала возражать:

— Ступай спокойно.

— Я правда не могу остаться.

— Я знаю. У тебя нетерпеливый взгляд. Мы еще побеседуем, правда? Теперь, когда ты вернулся...

— Пожелай мне удачи.

— Будь я ею, я полетела бы над тобой.

На прощание Паскаль пожал отцу руку. Их отношения еще не настолько потеплели, чтобы обниматься. Кадис продолжал рассеянно цедить виски, витая мыслями где-то в окрестностях улицы Галанд. Когда Паскаль уходил, он даже не повернул головы.

Сара проводила сына до двери. На пороге они крепко обнялись. Теперь она снова могла прижать своего мальчика к груди. Он совсем вырос, стал настоящим мужчиной. Но ее маленький Паскаль все еще жил где-то в сокровенном уголке его души. И в один прекрасный день мог пробудиться.

Паскаль не знал, придет ли он обратно. Вновь оказаться там, где ему пришлось пережить столько мучительных одиноких дней, было нелегко.

В тот вечер к Паскалю вернулись разом все детские обиды, но с ними пришло и понимание.

Разве это любовь, когда ты только получаешь и ничего не даешь взамен? Теперь Паскаль знал, что понимание — самый верный путь к спасению. Чтобы познать себя, он должен был понять мать. И, возможно, отца.

Излечение души невозможно без доброй воли больного. Переступив порог, Паскаль знал, что любит ту, которую впервые за много лет назвал матерью.

32

Дни тянулись один за другим, как звенья цепи. Длинный состав со всеми остановками: Кадис, Паскаль, Аркадиус, Сиенна... Вожделение, сомнение, тайна, боль.

Мазарин, давно смирившаяся с одинокими холодными ночами, теперь проводила почти все вечера на свиданиях и привыкала к новым чувствам.

В отношении Паскаля Мазарин по-прежнему сомневалась. Неутоленная страсть к Кадису продолжала терзать ее сердце, не пуская в него другого. И все же было здорово обрести такого верного и нежного поклонника. Готового дать ей то, в чем отказывал Кадис.

Паскаль все время расспрашивал Мазарин о семье, так что девушке приходилось выкручиваться, придумывая истории одна невероятнее другой. В результате она путалась в собственных фантазиях и вечно попадала в неловкое положение.

Мазарин нипочем не желала приглашать нового друга домой, хотя Паскаль уверял ее, что вовсе не напрашивается в гости; ему просто хотелось немного посидеть в спокойной обстановке, подальше от шумных, прокуренных баров.

В глубине души девушка наслаждалась властью над безнадежно влюбленным поклонником, который больше всего на свете боялся ее потерять. К сожалению, чары, сковавшие волю Паскаля, совершенно не действовали на Кадиса. В Ла-Рюш Мазарин превращалась в преданную ученицу, прилежную, скромную и, к своему огромному раздражению, робкую.

Она всеми правдами и неправдами старалась затянуть работу над картинами, опасаясь, что, как только они будут закончены, учитель перестанет в ней нуждаться, а такого удара ей не пережить.

Зрелость художника оказалась куда притягательнее молодости психиатра. Мазарин сходила с ума от желания, стоило Кадису невзначай ее коснуться, и упорно избегала объятий Паскаля.

Двух мужчин разделяла целая пропасть. Мазарин увлеченно сравнивала их, но так и не могла решить, кого выбрать.

То, чего не хватало Кадису, с избытком имелось у Паскаля. В том, чего не было у психолога, не знал нужды живописец.

Беседуя с учителем, Мазарин неизменно погружалась в прошлое. С ним она бродила по причудливому иллюзорному миру, миру длинных теней и слабого света, не способного озарить даже воспоминания. Глядя по сторонам печальным взглядом своего наставника с высоты прожитых им лет, девушка видела совсем другую жизнь. Призрачную жизнь, непохожую на полные надежд и планов дни Паскаля.

Кадис научил Мазарин сомневаться во всем и находить особую горькую радость в самом сомнении. Она привыкла жить, не ощущая под ногами твердой почвы. Художник мог в любой момент решить, что его шедевр закончен, и прогнать ученицу. Научил ли он ее хоть чему-нибудь? Мазарин не знала. Может быть, да, а может, и нет. Какая разница. Только Кадис мог дать ей то, в чем она больше всего нуждалась. Лишь к нему она испытывала такую жаркую, мучительную, изматывающую, головокружительную страсть.

К Паскалю Мазарин относилась куда спокойнее. С психологом девушку связывала, скорее, нежная дружба, и отнюдь не потому, что он казался ей непривлекательным, — положа руку на сердце, он был куда красивее Кадиса, — а лишь оттого, что она не могла поделить свое сердце на две половины. В ответ на малейшее проявление чувственности со стороны молодого человека Мазарин отступала и замыкалась в себе. У их дружбы не могло быть никакого сексуального подтекста. Настоящая страсть могла ее разрушить.

Паскаль не умолкая говорил о новых горизонтах, великих целях, спасении мира и исцелении страждущих душ. Дерзкие планы, в которых очень скоро нашлось место и для нее самой, казались девушке невообразимо далекими. Они напоминали смутные блики, отраженные в невидимом зеркале.

После страшной истории, поведанной Аркадиусом, Сиенна стала для Мазарин в тысячу раз дороже. Теперь она не только разговаривала со Святой, но и расчесывала ей волосы, ухаживала за ней, как за родной сестрой. Лицо Сиенны было таким юным и свежим, что казалось, будто она и вправду жива. В душе Мазарин теплилась безумная надежда, что Святая пробудится и прерванная когда-то жизнь начнется заново.

Как-то утром, протирая лицо Сиенны влажной губкой, Мазарин с удивлением обнаружила, что тело Святой стало мягче и теплее. Лицо спящей будто светилось изнутри, щеки слегка порозовели.

В разрезе туники виднелся выжженный на коже знак Арс Амантис, такой же, как у скульптуры на Елисейских Полях.

Сиенна и вправду менялась? Или всему виной было не в меру разыгравшееся воображение? Что связывало того мерзкого типа и спящую красавицу? Как подобрать ключ к этой тайне?

Ей нужно было поговорить с Аркадиусом.

Но... ведь тогда ей придется признаться в том, что она так долго скрывала. В старом платяном шкафу покоилось не только тело Святой. Там, в глухой тишине, хранились ее заветные тайны. Ее жизнь со всеми слезами, радостями и страстями. Дело было не только в Сиенне, но и в самой Мазарин. Достать на свет реликвию означало раскрыть собственную душу.

И все равно нужно было поговорить с Аркадиусом.

33

Что же такого было в ногах Мазарин? Без них Кадис начинал задыхаться. Завладев нежными ступнями ученицы, он ни за что не собирался их отпускать.

— Знаешь, кем я себя чувствую? — спросил художник, пересчитывая поцелуями ее пальчики. — Мореплавателем, который чудом спасся во время кораблекрушения. Я барахтаюсь в пустынном море жизни и хватаюсь за твои ступни, словно за соломинку.

— И что такого в моих ступнях?

— Я хочу рассказать тебе одну историю, она произошла, когда я был моложе тебя. Но только уговор: надо мной не смеяться.

Мазарин энергично закивала, подавив смешок. Потом она церемонным жестом поднесла руку ко рту, "сняла" улыбку и спрятала ее в карман рубашки.

— Готова?

— Да, мой господин, — ответила девушка, принимая правила игры.

— Мне тогда было лет восемнадцать. Я был уличным художником в Севилье... О, Севилья! Нам обязательно надо вдвоем съездить в Андалусию. Будем писать картины, гулять, мечтать... Там ты узнаешь, что такое радость. Кордова, Гранада... Белые селения, как платки на ветру... Ты влюбишься в это солнце, девочка моя. Нигде в мире нет такого солнца. Оно яростное, безжалостное. Самая четкая светотень в мире. Как раз такое освещение и нужно художнику. — Кадис прикрыл глаза, погрузившись в воспоминания. — О, Севилья!.. Какое томление разлито в воздухе. Крутые бедра, зовущие грешить, глаза что кинжалы, спелые сливы так и манят сорвать. Я представляю, как ты танцуешь босиком... — В жилах Кадиса забурлила андалусская кровь. — В красном платье. Красном как кровь... Нет, лучше в белом, в знак твоей чистоты... Ты прекрасна!

На какой-то миг живописцу показалось, что он снова помолодел и они с Мазарин рука об руку гуляют по кварталу Санта-Крус. Он видел, как его ученица пляшет на площади Доньи Эльвиры, лихо отбивая ритм босыми ступнями, как она омывает легкие ноги в водах Гвадалквивира. Вдалеке послышался стук лошадиных копыт... Они катались в коляске по парку Марии Луизы.

Изнывающая от любопытства Мазарин бесцеремонно вторглась в грезы учителя:

— Кадис, так что случилось в Севилье?"

— Прости, я замечтался. В те времена в блокноте, где я набрасывал все что видел, появился портрет красавицы цыганки с глазами цвета жженого меда, пунцовым ртом и буйной черной гривой, как у дикой кобылицы. Она танцевала и пела в дешевых кабаках и обирала простаков, притворяясь, что гадает по руке. Повстречав ее, я, мальчишка, который ничего не смыслил в любви, впервые понял, что такое страсть: ЖИЗНЬ, дитя мое, САМА ЖИЗНЬ. С тех пор ничего не изменилось. Я до сих пор убежден: вожделение движет миром. Без него жизнь давно прекратилась бы.

Мазарин восторженно внимала наставнику. Не прерывая рассказа, Кадис начал рисовать на ее ногах языки пламени, жадно ползущие к паху. Огонь разгорался все сильнее.

— Я потерял невинность с ней и для нее. Мы обменялись взглядами и ушли вместе. Забились в какие-то паршивые номера, чтобы найти смысл жизни между ног. Ох, малышка!.. А когда она сбросила туфли и стянула чулки...

— И что? — встряла нетерпеливая Мазарин.

— Я увидел двух монстров. Кто бы мог подумать, что у такой красавицы огромные лапищи с толстенными икрами, набухшими венами и мужичьими пальцами.

Мазарин расхохоталась.

— Ты обещала не смеяться.

— Прости, не удержалась. И что ты сделал?

— Пресвятая Дева! А что я, по-твоему, мог сделать? Девчонка умирала от желания. Я поскорее набросил ей на ноги простыню, но она ее тут же сбросила... Я все пытался ее накрыть, а она раскрывалась. Бедняжка никак не могла понять, в чем дело.

Мазарин заливалась смехом.

— Чем дольше я смотрел на ее ноги, тем меньше мне хотелось заниматься любовью. Это было ужасно. Я решил сосредоточиться на верхней части. От колен. И забыть об остальном.

— И?

— И ничего. У меня не получилось. Образ оказался cлишком ярким. Эти кошмарные когти царапали мне душу. Как назло, цыганка продолжала настаивать. То ли не замечала, что со мной творится, то ли ее это распаляло. Наконец я попросил ее снова обуться, сказал, что это меня возбуждает. И в результате, с огромным усилием, сумел добиться своего. Но механизм был запущен.

Мазарин плакала от смеха.

— Ах, тебе смешно? Ну держись.

Кадис запустил в ученицу палитрой, но девушка увернулась и бросилась наутек, охваченная нарисованным пламенем.

— Стой! — ревел Кадис. — Ты заплатишь за свой смех, неблагодарная!

Мазарин, хохоча, обмакивала пальцы в краску и разрисовывала себя. Ее нагое тело трепетало.

— Не останавливайся... Продолжай себя трогать. Я напишу тебя вот так, малышка. С таким блеском в глазах. Это будет лучшая картина выставки: "Дева, ласкающая себя".

Кадис возвращался к жизни, творя сладострастной кистью гимн неугасающей страсти на двухметровом холсте. Изголодавшийся холст жадно впитывал краски; они ложились друг на друга, сливались, перемешивались... Вдохновение росло вместе с вожделением.

Мазарин купалась в наслаждении. Рисуя на собственной коже, она училась ловить ритмы своего тела.

Пальцы девушки проникали в укромные уголки, поднимались по холмам, спускались в долины, погружались в густую влагу. Они не знали ни страха, ни стыда, Кадис переводил восхищенный взор с модели на холст, на котором рождалось новое искусство. С картины глядела страсть во плоти, инстинкт как он есть.

Ну почему она не чувствовала ничего подобного к Паскалю?

34

ПРОХОЖИЙ, ОСТАНОВИСЬ! ПЕРЕД ТОБОЙ ОБИТЕЛЬ СМЕРТИ.

Такая надпись, выбитая в камне, встречала братьев Арс Амантис, в ритуальных одеяниях и с факелами в руках торжественно входивших под своды катакомб.

В римских каменоломнях, превращенных в огромный склеп, днем проводили экскурсии для туристов, а по ночам устраивали тайные сборища, вроде того, которое вот-вот должно было начаться.

Триста лет назад потомки первых Арс Амантис тайком перенесли в катакомбы прах окситанских мучеников. Под покровом тьмы останки перевезли в черных каретах в катакомбы и погребли среди прочих костей.

Без устали работая по ночам в темном и душном подземелье, братья возвели в самом центре катакомб, в большой пещере, от которой, словно лучи, расходились галереи, среди черепов и костей, величественный храм. В нем установили мраморный алтарь с латинской надписью "Anime et corpore: Principium et finis"[1].

Секретный вход в святилище был надежно замаскирован, к нему вела запутанная система коридоров, названная Лабиринтом Пропавших, в которой любой непосвященный неизбежно заблудился бы и сгинул.

Как и повсюду в катакомбах, в просторном подземном зале высотой в десять метров покоились человеческие кости, аккуратно уложенные вокруг алтаря.

Никому из Арс Амантис не доводилось видеть мощи Святой, но все понимали, что храм построен в ее честь. Однако предназначенное для реликвии мраморное ложе до сих пор пустовало.

— Братья, — обратился к собравшимся магистр ордена. — Мы здесь, чтобы принять решение. Один из нас, — он указал на Джереми, — самоотверженно выполняет возложенную на него миссию, и сегодня у него есть для нас важные новости. Говори, Джереми.

Мутноглазый замешкался, пытаясь справиться с собой. Страх разочаровать наставника связывал ему язык.

— Эээ... Хм... Я, как вы знаете, уже давно стараюсь исполнить некое почетное и весьма деликатное поручение, имеющее прямое касательство к нашей Святой. Я взял на себя смелость проникнуть в антикварную лавку, чтобы извлечь документ, предположительно составленный одним из наших предшественников. Это свидетельство о последних минутах почитаемой всеми нами Сиенны.

Мутноглазый достал из-под плаща тонкий деревянный тубус. Раскрыв его, он передал магистру ту самую рукопись, которую Аркадиус показывал Мазарин за завтраком в "Ла-Фритери".

— Подойдите, — приказал магистр, разворачивая пергамент.

Окружив алтарь, Арс Амантис приготовились слушать, как их предводитель читает окситанскую рукопись. Когда тот завершил чтение, в храме повисла гнетущая тишина.

— Какой позор! — едва слышно проговорил кто-то.

— Не может быть, чтобы нашу Святую постигло подобное бесчестье.

— Откуда мы знаем, что это была она?

— А кто это еще мог быть? Взгляните сюда, — сказал один из братьев, указывая на крошечный рисунок на полях пергамента. — Вот наш знак. Мы всегда знали, что текст об обретении реликвии неполный. Что нам известна далеко не вся правда.

— Изнасилование хуже костра. Тело нашей святой осквернено.

— И это еще не самое худшее, — вновь заговорил Мутноглазый. — Мы вот-вот снова ее потеряем.

— Что ты хочешь сказать, Джереми? Потеряем... кого?

— Новую святую. Я повстречал женщину, обладающую сверхъестественной силой. Мне довелось ощутить на себе ее воздействие. — Мутноглазый вспомнил ночь в зеленом доме. — Эта девушка... реинкарнация Сиенны.

По залу пробежал изумленный шепот.

— Несколько недель назад я стал свидетелем попытки изнасилования на снегу. История может повториться. Я видел, как небезызвестный Кадис пытался обесчестить девушку.

— А вы думали, почему он такой успешный? — подал голос завистливый художник. — Негодяй питается силой одной из нас.

— Да с чего вы взяли, что она одна из нас? Все это полная чушь. Где тело, Джереми? Ты, кажется, обещал его найти. Похоже, зря мы поручили это тебе. Ты по-прежнему ни на что не годишься.

— К порядку! — призвал магистр. — Не нужно нервничать. Всему свое время.

— Орден уже не тот, что был, монсеньор, — взял слово один из братьев. — Мы погрязли в склоках и зависти, а искусство между тем умирает. Сколько длится эпоха упадка? Мы утратили корни. Утратили память. Минимализм, концептуализм, отрицание экспрессионизма... реализма... Абстрактная живопись. Компьютеры, Интернет, мгновенная фотосъемка, видео... Любовь и ненависть больше никого не интересуют. Вдохновение кончилось... Смерть и страсть, Эрос и Танатос. Война и нищета... Ничем нас не проймешь.

— Так и есть, — согласился кто-то. — Мы все иссохли.

— Но орден — это не только искусство. Что стало с нашей верой? Нами движет голое честолюбие. Мы перестали заботиться о своих душах. Вспомните, братья, наше кредо: "Действие в бездействии". Наше предназначение защищать и беречь то, без чего этот мир погибнет. Веру и любовь, братья. Отвагу воинов и служение клириков. Религиозную истовость и любовный жар.

— Но нам некому поклоняться.

— Неправда. Прежде нам было довольно знать о Святой, чтобы почитать ее. Значит, она будет вдохновлять наши свершения и впредь.

— Ты и вправду веришь, что мертвое тело поможет вернуть орден к жизни? Что наша жизнь изменится, как только мы обретем реликвию? — спросил какой- то скептик.

— Это вопрос веры. Если ты сомневаешься, тебе нечего делать в нашем братстве.

— Достаточно. Давайте избегать фанатизма, — вмешался магистр. — Сейчас наша главная цель — разыскать Святую. Все остальное второстепенно. У меня есть предложение: поскольку Джереми занимается этим уже давно, и именно он сумел разыскать девушку с медальоном, мы должны дать ему карт-бланш. Пусть действует, как подсказывает интуиция. У тебя есть какой-нибудь план, Джереми?

Мутноглазый с достоинством кивнул:

— Как уже было сказано на предыдущем собрании, я уверен, что тело Святой находится в студии художника. Проникнуть туда мне пока не удалось. Там очень серьезная система защиты. Кстати, вам не приходило в голову, что Кадис может быть одним из нас? В конце концов, он и вправду замечательный художник.

— Не такое уж абсурдное предположение. Кадис много писал о дуализме, а в основе нашего учения, как известно, лежит представление о двойственной природе человека.

— Но почему же тогда он хочет обидеть девушку?

— А ты уверен, что он хочет ее обидеть?

— Да, если учитывать историю Сиенны и то, что я видел своими глазами. По-моему, параллели бросаются в глаза.

— Слишком много предположений, — пробормотал давешний скептик.

— А что, если я попробую втереться в доверие к Кадису? — вызвался завистливый художник. — Может, мне удастся что-нибудь разузнать. Например, выяснить, куда он дел тело.

— Мне жаль тебя расстраивать, но Святая пропала из склепа задолго до рождения Кадиса.

— И любого из нас.

— А что... Не такая уж плохая идея, — проговорил магистр, обращаясь к художнику. — Решено. Мы постараемся сблизиться с Кадисом.

— Дайте мне еще несколько дней, — попросил Мутноглазый. — В окружении девушки появился новый персонаж. Я хочу кое-что о нем разузнать.

— Хорошо, — согласился магистр. — Мы будем ждать твоего звонка.

35

В три часа ночи Сара Миллер проснулась от холода, хотя в комнате было жарко натоплено. В последние годы стужа проникала в ее тело в начале осени и не уходила до самой весны.

Сара встала, на цыпочках пробралась в гостиную и подошла к широкому окну. У нее ныли кости и болела душа. Закурив сигарету, она стала смотреть на улицу. Накрывшая Европу волна холода добралась до Парижа, сковав льдом улицы и памятники. Вдалеке маячил сквозь туман силуэт Эйфелевой башни. Город окутывала непроницаемая, тоскливая мгла. В тумане по пустым широким улицам бродили чьи-то заблудившиеся сны.

Саре не хотелось жить. У нее больше не осталось сил. Недавняя выставка на Елисейских Полях обернулась небывалым триумфом, но теперь художнице совершенно расхотелось творить. Сара поглядела на часы и решила позвонить в Нью-Йорк своему агенту и давней приятельнице.

— Сара! Ты что в такую рань?

— Мне захотелось с кем-нибудь поговорить.

— Что-то случилось?

— Обыкновенная бессонница и дикий холод.

— Ты не стала бы звонить из-за холода. Наверняка случилось что-то серьезное.

— Возможно.

— А что Кадис?

— Спит.

— Я не об этом. Как у вас дела?

— Кажется, все хорошо.

— Кажется? Значит, ты не уверена?

Сара молчала.

— Сара? — окликнула ее подруга.

Художница медленно заговорила:

— Я подозреваю, что Кадис безумно влюбился, но ума не приложу в кого.

— С каких пор тебя стали волновать увлечения мужа?

— На этот раз все по-другому. Кадис совсем замкнулся; он не хочет со мной говорить, а я не хочу повредить его работе. Судя по всему, он снова начал писать.

— Почему бы тебе не приехать?

— Одной, без мужа?

— Всего на несколько дней. Я как раз готовлю выставку одной феноменальной колумбийки по имени Каталина Мехия. Ты просто обязана увидеть ее картины. Они великолепны.

— Мне нужно подумать.

— Познакомишься с новыми людьми. Ты так давно не была в родном городе. Приезжай, развлечешься. А Кадис пусть как следует по тебе соскучится.

— А если он меня бросит?

— Он тебя?.. Я верно расслышала? Сара, которую я знаю, ни за что бы так не сказала. Пусть он боится, что ты его бросишь. Тебе давно пора развеяться. Уж если твой муж не бросил тебя за все эти сумасшедшие годы... Забудь о нем. Хотя бы ненадолго... У меня как paз появилась одна гениальная идея. Это будет бомба!

— Знаешь, я в последнее время совсем разучилась удивляться.

— Ничего, снова научишься, когда узнаешь, что я придумала. Ну, так как? Едешь?

— Право, не знаю.

— Приезжай. Скажи, что приедешь.

— Когда выставка?

— Через пятнадцать дней, ты как раз успеешь.

— Ну хорошо, приеду.

Положив трубку, Сара закурила очередную сигарету, потом еще одну и так до самого рассвета. Ночь прошла, а тревоги остались. Надо было что-то делать. Думать. Двигаться. Искать. Находить. Бороться с демоном сомнения. Понимать. Делать вид, что живешь. Есть. Гулять. Болтать о пустяках. Смеяться без повода. Плакать от смеха. Даже если не до смеха. Творить без вдохновения. Избавиться от зеркал. От любых вещей, в которых может отразиться ее лицо или душа.

— Что с тобой, милая? — послышался голос Кадиса. Улыбаться. Надо улыбаться. Сара насильно растянула губы в подобии улыбки.

— Очень холодно, я не могла заснуть.

— Иди ко мне. — Кадис обнял жену за плечи и притянул к себе.

— Я еду в Нью-Йорк. — Сара резко высвободилась.

— В Нью-Йорк? Это еще почему? Зачем?

— Мы оба прекрасно понимаем, что происходит Я не идиотка, Кадис.

— О чем ты, Сара?

— Тебе нужно с этим разобраться, и тут я тебе не помощница. Мне нужно отвлечься, позабыть обо всем хотя бы на время. Я очень устала.

— Ты уверена, что Нью-Йорк лучшее место для отдыха?

— Это моя родина. Иногда мне хочется потеряться на тамошних улицах, снова стать никем.

— Тебе не нужно никуда ехать. Я безнадежен, Сара; и это совсем не то, что ты думаешь.

— Не лги самому себе, Кадис.

— Посмотри на меня! Сара, я старик. Ты сама мне так сказала. Я слишком стар... для всего. И это страшно. Старость — это конец всему. Пока мы были молодыми, бег времени нас не заботил. Мы думали, что все всегда будет по-нашему. Брали, брали и брали, не замечая, что каждую секунду время отнимает у нас нас самих. Потихоньку пьет из нас жизнь. Вот сейчас мы разговариваем, и... оно здесь. Неужели ты не чувствуешь? Слышишь, как тикают часы? Это время откусывает от нас по кусочку. Крадет у нас воздух; забирает последние крохи радости, которые нам остались... Я уже все потерял... Сбылся самый страшный из моих кошмаров: я больше не достоин обладать красотой.

— Она красива?

— Сара... У меня никого нет.

— Все стареет, Кадис. Даже красота. Никто из нас нe свободен от бега времени. Не меняется только честность. Она никогда не постареет. Быть честными с самими собой...

— У меня никого нет.

Теперь Сара Миллер не сомневалась, что ее муж лжет. Что у него есть любовница. Что она молода и красива и у нее есть все, чего не хватает сейчас Саре. Что Кадис по-настоящему влюблен... И что очень скоро он будет страдать. Оба они будут страдать.

Сара позвонила своей секретарше и попросила забронировать номер в нью-йоркском отеле "Мерсер". И не через две недели, а на следующий день.

36

В обществе Мазарин Паскаль почти не вспоминал о своей профессии, хотя некоторые поступки девушки вполне могли заинтересовать психиатра. У Мазарин было слишком много тайн, которые она старательно оберегала от нового друга. Паскаль почти не сомневался, что никакой сестры-близнеца не существует, что это не более чем детская выдумка, способ спастись от одиночества. Однако противостоять исходившему от Мазарин магнетизму было решительно невозможно. Паскаль отлично понимал, что пропал, но ничего не мог с собой поделать.

Сочетание беззащитности и упорства сводило его с ума. Если Мазарин принимала решение, ни один человек в целом свете не мог ее переубедить. В их паре она была явным лидером, а Паскаль с радостью подчинялся.

Он тысячу раз просил Мазарин не ходить босиком, по крайней мере зимой, но та будто не слышала его настойчивых просьб. Вид ее голых ступней пробуждал в молодом враче не только невыразимую нежность — он и сам не мог понять, что же в них такого, — но и острое желание оберегать и защищать.

Паскалю еще не доводилось встречать женщину, обладавшую столь мощной и заразительной жизненной силой. Коротких вечерних часов в обществе Мазарин с лихвой хватало на весь следующий день.

Эта сила волновала, опьяняла, очаровывала, сводила с ума. Паскаль умирал от желания, но установленная девушкой дистанция не предполагала ничего, кроме галантных ухаживаний в самом старомодном смысле. Мазарин напоминала гостью из другой эпохи, проза жизни ее не касалась. Сама мысль о физической близости с такой женщиной казалась кощунством, но от этого желание делалось только сильнее. В ней было что-то нереальное, мистическое. До встречи с Мазарин Паскаль пережил немало романов, но с этой девушкой все было по-другому.

Взявшись за руки, они шагали навстречу сгущавшимся сумеркам. Бульвар Сен-Жермен был запружен народом. Люди торопились по домам с работы, болтали, смеялись, строили планы на вечер. Мазарин, словно голодный ребенок, жадно вцепилась зубами в купленный по дороге эклер. Паскаль предложил зайти в свой любимый магазин "Пена книг". Многочисленные посетители толпились у зеленых столов, на которых были разложены книги об архитектуре и фотографии, и перелистывали глянцевые страницы. Дорогие издания были по карману далеко не всем, но мало кто отказывал себе в удовольствии сунуть нос в роскошную книгу. Ар-нуво, ар-деко, модернизм, рационализм... Все без исключения направления живописи. Импрессионизм, сюрреализм, экспрессионизм, группа "Мост"... Шикарные фолианты соревновались в красоте. Среди них была и популярная книга Кадиса, иллюстрированная фотографиями Сары. В свое время Мазарин похитила страницу из точно такого же тома. Теперь им завладел один из посетителей, который торопливо переворачивал страницы и делал пометки в блокноте.

Паскаль собирался сказать, что автор книги его отец, но что-то его остановило. Мазарин хотела сказать, что это ее любимый учитель, но что-то ее остановило. Увидев знакомую обложку, она вздрогнула и оттолкнула руку Паскаля.

— Пошли отсюда, — Мазарин швырнула в урну недоеденное пирожное, — здесь слишком сильно пахнет книгами.

— А мне как раз нравится запах свежей типографской краски. — Тут Паскаль заметил, как побледнела его подруга. — Тебе нехорошо? Хочешь, пойдем в кафе?

Мазарин изнывала от боли, потому что Кадиса не было рядом, потому что Паскаль не мог им стать.

В кафе девушка снова ушла в себя, укрывшись молчанием, будто щитом. В чашке капучино медленно оседала пена, ложечка бесконечно перемешивала одни и те же воспоминания. Лицо Кадиса, его глаза, смех... Прикосновение его рук. Мазарин не могла без него. Кадис сделался смыслом ее жизни. Наконец она заговорила:

— Паскаль, как ты думаешь, разбитую жизнь можно склеить? Собрать осколки и соединить вместе, как фарфоровую фигурку?

— Почему ты спрашиваешь?

— А разве ты не склеиваешь жизни? Разве не в этом суть твоей профессии?

— Чтобы склеить жизнь, нужно ее любить. Любить жизнь.

— Как можно любить такую эфемерную вещь?

— Но жизнь вовсе не эфемерна, Мазарин. Ее можно потрогать. Это твое тело, твое дыхание, то, что ты видишь, — он коснулся пальцем ее губ, — то, что ты чувствуешь.

— Но мы любим то, чего у нас нет, Паскаль. В невозможности обладать заключена неизъяснимая сладость. Мы не помним о том, что у нас не болит. А то, что никогда не будет нам принадлежать...

— Кто тебе сказал, что любовь — это боль?

— Мы начинаем любить воду, когда страдаем от жажды. Стоит нам заполучить то, к чему мы стремились, и влечение угасает.

Паскаль потянулся к губам Мазарин.

— Давай проверим. Я как раз мучаюсь от жажды.

— Нет. — Мазарин резко отстранилась. — И не надо смеяться над моими мыслями. Мне интересно, что ты думаешь.

— А мне интересно, что думаешь ты, — возразил Паскаль и поцеловал девушку в губы. — Видишь, моя жажда не становится меньше. Я все еще хочу пить. И чем больше пью, тем больше люблю воду.

Мазарин думала о другой жажде. О своей собственной. Она жаждала Кадиса. Эта жажда обжигала ей горло. Немая боль медленно подтачивала ее силы. Ни одного поцелуя. Кадис не подарил ей ни одного поцелуя.

— Отчего ты такая грустная, малышка?

— Никогда больше не называй меня так. Никогда, слышишь?

Это слово принадлежало учителю. Он первым стал называть ее малышкой, и в его обществе она и вправду чувствовала себя наивной маленькой девочкой.

— Ладно, — примирительно произнес Паскаль. Мне просто хотелось сказать тебе что-нибудь ласковое.

— Тогда подбери другое слово, дорогой.

Паскаль не стал затевать игру. На этот раз он решил во всем разобраться.

— Почему ты грустишь? По той же причине, из-за которой ты плакала, когда мы впервые повстречались?

— Послушай, Паскаль, я не сомневаюсь, что у тебя самые добрые намерения и ты действительно хочешь мне помочь. Но позволь сказать тебе кое-что: во-первых, я не твоя пациентка, во-вторых, тебе не стоит беспокоиться, потому что со мной все в абсолютном порядке. Если ты хочешь и впредь быть со мной, постарайся усвоить, что я от природы молчалива и склонна к меланхолии.

— Мы знакомы целых три месяца, а я до сих пор не знаю даже, чем ты занимаешься.

— Это не имеет никакого отношения к твоим расспросам.

— Не думай, что я тебя допрашиваю. Вовсе нет. Я люблю тебя и хочу узнать поближе... Чтобы идти дальше.

— Идти? Но куда? Ты и вправду полагаешь, что, если я расскажу о себе, мы к чему-нибудь придем?

— Не знаю, придем или нет, но иначе мы рискуем вообще потерять друг друга. Если мы не узнаем о прошлом друг друга, у нас нет будущего.

— Будущее? Нет никакого будущего. Неужели ты не видишь, что все человечество стремится в это самое будущее и остается без настоящего? Жить, чтобы умереть. Вот что такое будущее. Чем жизнь отличается от смерти?

— Всем, Мазарин. Между жизнью и смертью лежит огромная пропасть, которую ты не хочешь замечать.

— Смерть — это просто сон. Закрыть глаза. Отдыхать. Что еще нужно! Это случится со всеми. Поэтому мне неинтересно, чем ты занимаешься. Это всего лишь способ развлечь себя по дороге в мир мертвых.

— Ладно. Можешь ничего не рассказывать.

— Я изучала живопись.

— А твоя сестра?

— Моя сестра целыми днями спит. Вот уж кто живет припеваючи. Она вообще ничего не делает.

— А родители?

— Я ведь уже говорила, они вечно в разъездах. Я их почти не вижу.

— Ты по ним скучаешь?

Мазарин вспомнила, как целовала мертвого отца в холодный лоб, и кивнула.

— По отцу. Только по отцу... Иногда.

— Ты говоришь ему об этом?

— Нет. — Мазарин подняла голову и уставилась Паскалю прямо в глаза. — Больше не хочу об этом. Почему бы тебе не взять пример с меня? Разве я пристаю к тебе с расспросами? А знаешь почему? Потому что мне это не важно. Меня интересуют только наши прогулки и разговоры. Ты не пригласишь меня поужинать? Здесь неподалеку есть чудесное бистро.

Берет и шарф Мазарин валялись на столе. Ее босые ноги упирались в пол, выложенный черно-белой плиткой. Паскаль поднялся, оставив рядом со счетом несколько монет. Надевая пальто, он подумал, что надо будет непременно найти книгу о психических патологиях.

37

Холод никак не хотел ее отпускать. Нью-Йорк встретил Сару Миллер самым обильным снегопадом за всю историю наблюдений. Посреди Ист-Ривер, не замерзавшей ни разу за последние десять лет, застыли скованные льдом баржи. Но Сара все равно была рада, что решилась и приехала сюда.

Когда такси выехало на Бруклинский мост, Сара попыталась представить на месте нынешнего искалеченного Манхэттена прежний пейзаж с башнями-близнецами, признанным символом богатства и могущества.

Кошмар одиннадцатого сентября изменил ее город. В тот день рухнули не только башни. Жуткая трагедия оставила в душах слишком глубокий след, не зарастающий с годами. Люди старались не говорить об этом, чтобы не бередить ран, но в глазах каждого читался потаенный страх. Тени трех тысяч погибших все еще витали над Нью-Йорком. И сердце Сары до сих пор сжималось от боли при виде нового ландшафта.

Она прилетела сюда, чтобы убежать от своих демонов, но те и не думали отставать.

Кадис умолял ее не ехать, убеждал, что в этом нет необходимости, но она твердо решила оставить его хотя бы на время.

По дороге в аэропорт Сара пыталась дозвониться Паскалю, чтобы попрощаться, но в ответ слышала лишь электронный голос, сообщавший, что набранный номер не существует. После того рождественского ужина сын опять исчез из их жизни.

Со временем встреча в сочельник превратилась в прекрасное воспоминание, нежданный подарок к Рождеству.

Сын был еще одной болью Сары.

Годы в швейцарском интернате, где, по их с Кадисом мнению, давали превосходное образование, окончательно отдалили от них сына и ввергли его в бездну хорошо замаскированного одиночества. Внушительный счет в банке позволял Паскалю исполнить любой каприз, большинство которых сводилось к тому, чтобы учиться, учиться и учиться. Казалось, он должен был сломаться, но все вышло по-другому. Паскаль выжил. Только теперь Сара начала понимать, что терзавшая ее сына жажда знаний была не более чем попыткой заполнить внутреннюю пустоту. Интересно, он все еще в Париже? Или уехал слушать очередной курс лекций в очередной университет? Как вернуть его домой?

Такси остановилось у входа в отель. Наконец-то она была на месте. Чопорный швейцар раскрыл у Сары над головой зонт. Внутри царило оживление. Сам Карл Лагерфельд в облегающих черных брюках и застегнутой на все пуговицы белой рубашке прохаживался по лобби, раздавая указания свите. Папарацци пытались запечатлеть его сквозь стеклянные двери для своих журналов. В другом конце вестибюля Бенисио дель Тopo, натянув на глаза бейсболку, читал сценарий, а за соседним столиком о чем-то увлеченно беседовали двое друзей, один из которых был певцом Робби Вильямсом. Такой был отель "Мерсер". Самое непринужденное место на земле. Всегда полно знаменитостей. Здесь Сара чувствовала себя вполне уютно, поскольку се известность воспринималась как нечто само собой разумеющееся, а у снующих за дверью фотографов не было ни малейшего шанса пробраться внутрь.

Поднявшись в свой любимый номер, Сара первым делом залезла в ванну, чтобы хоть немного согреться. Она уже начала дремать, когда зазвонил телефон.

— Сара?

— О боже! Ты где?

— Ты хоть знаешь, который час? Я внизу. Если помнишь, мы договорились поужинать.

— Извини. Поднимайся.

Сара завернулась в халат и подбежала к двери. Пришла Энни. Женщины бросились друг к другу и объятия. Энни была ее верным другом, ловким агентом и надежной советчицей. Пока Сара одевалась, она засыпала ее вопросами о Кадисе, Паскале, выставке и прочих вещах. Подруги решили поужинать в ресторане отеля.

В ожидании столика они заказали сухое мартини.

— Помнишь, я говорила, что у меня кое-что для тебя есть? — спросила Энни в своей обычной беззаботной манере. — Ты не поверишь, но, как раз когда ты позвонила, мне снился удивительный сон.

— Ну конечно. И что это был за сон?

— Это удивительно тонкая, необычная работа, совсем новая эстетика. Во сне мне постоянно приходят гениальные идеи.

— Кончай себя нахваливать и рассказывай дальше.

— Я хочу, чтобы ты сделала все в точности, как было в моем сне.

— Так что это был за сон?

— Сара, мне приснилось, что ты снимаешь толстяков. Наших фирменных толстяков. Снимки в кислотных тонах, на фоне нью-йоркских достопримечательностей. Пары, семьи, ню... Мы устроим замечательный скандальный кастинг. А после выставки выпустим гигантскую книгу. Только вообрази: метр на семьдесят сантиметров. Ограниченный тираж: всего пять тысяч экземпляров, и все с твоей подписью. Правда, здорово? В комплекте пойдет титановое пресс-папье. В общем, это будет раритет, настоящее произведение искусства. Ну, как тебе?

Сара молчала. Судя по всему, идея подруги вдохновила ее не слишком сильно.

— Ну что, берешься? — как ни в чем не бывало продолжала Энни. — Начать можно хоть завтра. Кастинг, договоры, аренда, права... И все в таком духе. Ты же знаешь, Нью-Йорк у твоих ног, здесь ты получишь все, что пожелаешь.

— Не знаю... У меня просто нет сил.

— Да брось, подруга. Тебе давно пора подзарядиться энергией, а работа поможет встряхнуться. Ты представь: пара толстяков у Тиффани. — Энни отчаянно жестикулировала, представляя живописную сцену и лицах. — Он глядит на жену, а та одета в кроваво- красное платье, и на нем повсюду бриллианты. Колье, браслеты, серьги, кольца теряются в складках жира, и она пытается взять в рот самый большой в мире бриллиант. Знаешь, как мы назовем выставку? "Излишества".

Слушая подругу, Сара все сильнее загоралась ее идеей.

— Ага, тебе интересно... — Энни пристально глядела на художницу. — У тебя блестят глаза, значит, мне удалось тебя расшевелить. Костюмы поручим этой испанской чародейке, Берте Герин. Вызовем ее из Барселоны. Согласна?

— Ладно, твоя взяла. Но я все сделаю по-своему.

— Как всегда.

Подруги поужинали пиццей с белыми трюфелями, одной из немногих вещей, которых Саре не хватало в Париже, и договорились встретиться назавтра в Энниной галерее, чтобы обсудить детали предстоящей работы.

В качестве декораций Сара выбрала лестницу Радио-Сити-Холла, лифты в небоскребе "Крайслера", лобби "Уолдорф-Астории", Мэдисон-Сквер-Гарден и лимузин перед отелем "Плаза".

Работа спорились, и дни пролетали незаметно. У дверей агентства, проводившего кастинг, выстроились гигантские очереди. Портные шили платья, стилисты подбирали костюмы и обувь, визажисты и парикмахеры трудились над макияжем и прическами; все завертелось, и душа художницы начала понемногу оттаивать.

В галерее Энни на Вустер-стрит устроили коктейль по поводу открытия выставки Каталины Мехии "Состояния души". Сара Миллер бродила по залу с бокалом шампанского, время от времени присоединяясь к положенным на таких мероприятиях бессмысленным разговорам, и недоумевала, что она делает среди всей этой богемы. Внезапно ее окликнула сама колумбийская художница.

— Мне нравятся твои картины, — сказала Сара. — Они очень цельные и искренние. В искусстве главное — откровенность, которая бьет наотмашь, а твои работы как пощечины.

— Спасибо... Как поживает Кадис?

— Ох!.. Отлично поживает. Работает как проклятый, готовится к выставке.

— Энни сказала, ты задумала какой-то фантастический проект.

— Ну, ты же знаешь нашу Энни. Она умеет добиваться своего. На самом деле мне давно хочется снять рай на земле. Зеленые склоны гор на горизонте. Вековые деревья. Я хочу отыскать природное барокко. Зелень, величественные соборы. Место, на фоне которого особенно хорошо видно ничтожество человека.

— Постой... — Каталина подозвала незнакомого Саре мужчину, который беседовал с кем-то в другом конце галереи. — Я знаю, где находится твой земной рай. Это Киндио.

— Киндио? Что это?

— Уголок нетронутой природы в Колумбийских Кордильерах. Индейцы назвали это место Киндио, что на языке кечуа означает рай. И они были правы. Однажды я видела там целых четыре радуги, одну над другой. На склонах гор растут кофейные деревья, платаны защищают их от солнца... По берегам рек цветут огромные орхидеи, и повсюду летают неописуемо красивые бабочки. Они порхают в солнечных лучах и вдруг опускаются тебе на плечо. Там столько моего...

К художницам подошел человек лет пятидесяти, весь в черном. Каталина приветливо улыбнулась ему.

— Мы как раз говорили о твоей родине, Херман. Позволь, я представлю тебя...

Незнакомец жестом остановил Каталину и галантно поднес руку Сары к губам.

— В представлениях нет никакой нужды. Сара, для меня большая честь познакомиться с вами. Вы — выдающийся художник. Я только что был в Париже, специально чтобы увидеть вашу выставку: это подлинный шедевр.

Комплименты всегда приводили Сару в смущение. Обычно она не могла угадать, сколько в них правды. Смущенно улыбнувшись, она попыталась остановить поток славословий, но колумбиец и не думал успокаиваться...