Неподвластная времени - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Анхела Бесерра (ч. 5)

Они пишут вместе, неторопливо беседуя о жизни, их дни незаметно проходят в работе и разговорах.

Оказавшись в Марокко, Мазарин поймет, что он, несмотря на все свое упрямство и глупое высокомерие, любит ее больше всего на свете.

Кадис давал последние распоряжения клеркам из туристического агентства, когда вернулась не на шутку встревоженная Сара.

— Ну как? — спросил он, стараясь казаться равнодушным. — Что с девочкой?

— Все очень плохо. Куда хуже, чем я предполагала. Я пыталась с ней поговорить, но она на меня даже не взглянула. Она словно пребывает в другом мире. Вряд ли нам стоит ехать сейчас.

— Ну, разумеется, стоит, Сара. Мазарин будет полезно развеяться. А мы позаботимся о ней и постараемся, чтобы она ни в чем не нуждалась.

— На Паскаля страшно смотреть. Похоже, он и вправду ее очень любит.

Кадис вскочил и бросился к дверям.

— Ты куда? — удивилась Сара.

Художник не ответил. Он должен был увидеть свою малышку.

Позвонив в квартиру Паскаля, Кадис замешкался на пороге. Больше всего он боялся, что Мазарин узнает его, но не захочет видеть. А еще что он не совладает с собой, схватит малышку в охапку и унесет прочь.

— В чем дело, Кадис? — Паскаль держал дверь открытой.

— Где она?

Паскаль провел отца в глубь квартиры. Мазарин сидела у окна, и белый уличный свет ярко вычерчивал ее силуэт на фоне стекла, превращая девичью фигурку в фантастическое видение. Она не двигалась и смотрела в одну точку, будто тяжелая завеса тишины отделила ее от реального мира. Босые ступни едва касались темного паркета. Девушка даже не обернулась, словно не слышала ни звонка в дверь, ни шагов за спиной.

— Она сидит так целыми днями и ничего не ест. Я нашел в своих старых вещах этот плащ и надел на нее.

— Мы ее увезем.

— Ты думаешь, отец?

— Я уверен.

— А если ей не станет лучше?

— Станет.

— Дай бог, чтобы ты оказался прав.

— Истинная красота не оставит равнодушным ни одного художника. Если Мазарин ищет тишины, мы отвезем ее в самое тихое и спокойное место на земле. Туда, где есть только бесконечная тишина, солнце, золотой песок и уединение.

— А если она все равно не заговорит?

— Заговорит.

Они встретились в аэропорту Шарль де Голль. Кадис заметил молодых людей издалека, но Саре говорить не стал. Паскаль обнимал невесту за плечи, и она послушно семенила рядом. Босые ноги и черный плащ делали ее похожей на прекрасную статую. Молчание, в которое погрузилась Мазарин, казалось, помогало ей проникать в души других пассажиров, разделяя их одиночество. Люди расступались перед странной девушкой, завороженные ее печальной красотой. При ее приближении стихали разговоры. Никто не осмеливался нарушить покой хрупкой девочки в черном плаще до пола.

Кадис изнывал от бессильной горечи; он готов был отдать все на свете, лишь бы вернуть своей возлюбленной дар речи. Нельзя было допустить, чтобы она навсегда заблудилась в мире теней. Художник шагнул навстречу Мазарин, обнял ее, назвал малышкой, но девушка не двигалась, ее руки висели, точно плети.

Подошла Сара. С тех пор как она ее видела, Мазарин ушла по дороге молчания еще дальше и, вероятно, от этого казалась еще красивее.

Полет длился три часа, и за все это время ни один из пассажиров частного лайнера не проронил ни слова. Мазарин словно заразила остальных вирусом немоты; будто слово, слетевшее с чьих-то губ, могло причинить боль.

Четыре одиночества, параллельные друг другу. Четыре вариации одной мелодии.

Кадис, по обыкновению, топил грусть в ледяном виски, отчаявшись вырвать из души мучительные воспоминания; он старался не смотреть на голые ступни своей ученицы, напоминавшие о днях, когда они работали, смеялись и ласкали друг друга в мастерской ЛаРюш. Сара в сотый раз перечитывала "Крейцерову сонату" Толстого; утешением ей служили воспоминания о дивных днях, проведенных с Херманом.

Паскаль лихорадочно копался в медицинских гипотезах, пытаясь придумать, как помочь невесте, дремавшей у него на плече.

Мазарин видела чужой сон. Ей снилась девушка, спящая на лавандовом поле. Познавшая покой, доступный только мертвым.

Вечером они приземлились в Кварзазате. После долгой и весьма оживленной дискуссии о том, как будет лучше для Мазарин, было решено не останавливаться в чересчур шумном Марракеше.

Поджидавший в аэропорту шофер отвез путешественников в "Дар-Альхам", роскошный отель, расположенный в Скоуре, на подступах к пустыне. В распоряжении вновь прибывших оказалось шикарное двухкомнатное бунгало, окруженное пальмами, бассейнами и кустами роз, где им предстояло переночевать, чтобы наутро верхом на верблюдах отправиться покорять вечные пески.

После изысканного ужина среди свечей, благовоний, бликов и теней вся семья отправилась спать.

Кадис не мог заснуть. Поворочавшись с боку на бок, он встал и принялся бесшумно расхаживать по комнате. Выглянув в коридор, освещенный пламенем свечей в напольном канделябре, художник увидел, что дверь в комнату Паскаля и Мазарин приоткрыта. Он тихонько проскользнул внутрь. Его ученица мирно спала подле жениха, озаренная тусклым светом, пробивавшимся сквозь оконное стекло. Кадис долго разглядывал спящих. Они были очень красивой парой. В душе художника боролись любовь и боль, ярость и нежность. Он до сих пор любил Паскаля. Как можно не любить собственного сына, плоть от плоти своей? Как можно желать ему зла?

Но стоило Кадису взглянуть на Мазарин, и в сердце поднималась волна бешеной ревности. Он готов был силой вырвать девушку из постели соперника. Это была его малышка, его жизнь. Почему он должен позволить другому увести ее?

Кадис не мог забыть Мазарин, как ни пытался. Он сходил с ума, задыхался в любовном чаду. Супружеская близость с Сарой давно сошла на нет, и никто не знал, как поправить дело. Да и не хотел... Сексуальная немощь Кадиса была абсолютной, но вожделение не угасало; он все еще жаждал юной плоти, мечтал обладать ею. Быть рядом, целовать ее ступни, писать и ласкать ее.

Мазарин слабо застонала, и Паскаль тотчас проснулся. Увидев отца, он несказанно удивился.

— Что ты здесь делаешь?

— Извини, сынок. Я не мог заснуть, дверь была открыта, вот я и...

Паскаль прервал его:

— Тс-с. Говори тише, а то разбудишь ее. Что ты хотел мне сказать?

— Не знаю... — Кадис помолчал. — Я подумал, если дать ей холст и краски... Если она станет писать... Вместе со мной...

— А это идея, странно, что я сам до этого не додумался. Поговорим об этом утром, ладно?

Но разговор так и не состоялся.

День выдался суматошным. Сара с утра пораньше отправилась на рынок за одеждой для Мазарин и отыскала легкую черную тунику. Кадис составил компанию жене, а заодно купил краски, мелки, холсты и кисти.

Вечером путники уселись на верблюдов и отправились в дюны. Там, у большого костра, их ждали музыканты.

Странные, экзотические звуки какой-то нездешней музыки стелились по пустыне и неспешно поднимались к безлунному небу.

Мазарин смотрела на угрюмый небосвод широко распахнутыми глазами, и Паскалю показалось, что на губах его невесты промелькнула тень улыбки.

Туристы превратились в настоящих кочевников. Вся семья вставала спозаранку и пускалась в путь, чтобы исследовать очередной кусок пустыни. Дни напролет они любовались дивными пейзажами, а по вечерам пробовали сладости и сушеные фрукты, грелись у костра и слушали музыку. К молчанию Мазарин все давно привыкли. И надеялись, что красота пустыни сумеет исцелить ее недуг.

Кадис устроил в одном из шатров импровизированную студию. Там он рисовал берберских красавиц, потягивал виски и обдумывал одну безумную идею, которая начала зарождаться у него в голове.

Паскаль присматривал за Мазарин, терпеливо дожидаясь, когда к ней вернется дар речи, а Сара носилась по пустыне с фотоаппаратом и старалась запечатлеть все, что попадалось у нее на пути.

За путешественниками повсюду следовала свита верных арабов, державшаяся на почтительном расстоянии и зорко следившая за тем, чтобы гости ни в чем не нуждались.

В одно прекрасное утро охваченная творческим пылом Сара решила забраться в глубь пустыни, чтобы сфотографировать синих людей. Она видела одного из них в лагере и пленилась его красотой. Синих людей называли племенем изгнанников, потому что много веков назад их вытеснили из Египта, и они против воли стали властелинами бесплодных земель, когда-то бывших зелеными и цветущими. Сара загорелась идеей сделать репортаж о тайной жизни пустыни, скрытой от непосвященных. Голубоватая кожа изгнанников казалась особенно яркой на фоне бесконечного рыжего песка. Художнице не терпелось узнать, как им удается выживать посреди раскаленных барханов.

Сара собиралась вместе с двумя проводниками добраться до стойбища кочевников, чтобы изучить их обычаи, подружиться с ними и уговорить позировать ей.

Поездка должна была занять несколько дней, так что отправляться в путь нужно было как можно скорее.

Ночью, глядя на языки пламени, Кадис вдруг почувствовал пристальный взгляд Мазарин. Она смотрела на него из-за плеча Паскаля, жадно, как в первые дни их знакомства. Ее глаза обжигали.

Неужели малышка вернулась? Он должен был в этом убедиться.

Путешественники прибыли в оазис, где их ожидала затерянная в пальмовой роще касба, настоящий храм телесных наслаждений. Бесконечная череда залов, бассейны, усыпанные лепестками цветов, колонны, украшенные мозаикой и расписной плиткой: отличное место для отдыха усталых кочевников. Рай для любителей массажа, благовоний, ванн, обертываний и масел.

Кадис приказал разбить лагерь поодаль, чтобы не разрушать сопровождавшую экспедицию атмосферу большого приключения.

Мазарин весь вечер просидела под пальмой, рисуя воображаемые пейзажи, Паскаль углубился в изучение интересного случая из психиатрической практики, а Кадис тайком наблюдал за девушкой. Время от времени она поворачивалась к палаткам, словно надеясь поймать взгляд художника, и тут же вновь погружалась в себя.

В ту ночь Кадис не выдержал.

В том, что Мазарин затеяла игру с ними обоими, не было никаких сомнений. А что еще могли означать ее взгляды? За ужином девушка кокетливо пересыпала голой ногой песок, многозначительно посматривая на художника. Она его провоцировала.

Кадис должен был к ней прикоснуться, вновь ощутить ее трепет в своих руках. Писать ее, рисовать, водить кончиком пальца по изгибам ее тела. Услышать хоть одно слово, хотя бы вздох. Поговорить с ней.

Собравшись с мыслями и глотнув виски со льдом, художник на несколько часов покинул лагерь.

Он вернулся за полночь и обнаружил Мазарин лежащей на песке, раскинув руки и обратив взор к звездному небу.

— Привет, малышка? Великолепный холст, не правда ли? — проговорил он, запрокидывая голову.

Мазарин не шелохнулась.

— Их уже нет. Большинство звезд, которые ты сейчас видишь, умерло много тысяч лет назад. Умирая, они оставили нам свой свет. Какая великая жертва во имя любви и красоты!

Девушка будто не слышала.

— Где Паскаль?

Мазарин по-прежнему не глядела на него.

— А что, если мы напишем на этом холсте нашу собственную картину? — предложил Кадис, указав на небо.

Девушка молчала, но художник и не думал сдаваться. Он не сомневался, что Мазарин прекрасно его слышит.

— Подожди, малышка. Я сейчас.

Кадис заглянул в палатку к сыну и обнаружил его мирно спящим с психиатрическим справочником на груди. В жаровне тлели угольки. Кадис тихонько приблизился и накрыл ее крышкой.

Вернувшись, он обнаружил, что Мазарин исчезла. В отчаянии художник бросился в дюны, но вокруг царили тишина и безлюдье. Вдалеке виднелись контуры древних развалин. Вдруг Кадису показалось, что он видит девушку. Нагая, она легко бежала в сторону оазиса. Или это был мираж, ночной призрак?

Кадис бросился вдогонку, сам не свой от волнения, и вскоре настиг беглянку.

— Чего ты хочешь от меня? — Он схватил ее за руки.

Мазарин высвободилась и, даже не взглянув на художника, двинулась в сторону касбы. Кадис снова взял ее за руку, на этот раз очень мягко, и вместе с ней подошел к распахнутым дверям дворца.

Они вошли.

В сенях было пусто и сумрачно, эхо шагов разбивалось о стены, пахло мятным отваром и дикими травами.

— Сюда...

Кадис отвел Мазарин к бассейну. Неяркие светильники придавали помещению вид таинственного святилища. На поверхности воды качались разноцветные блики. Вокруг царила атмосфера настоящего волшебства.

Хамам располагался в дальнем углу зала. Едва Кадис приоткрыл дверь, навстречу ему повалили клубы ароматного пара. За ними виднелась фигура статной женщины в тюрбане, колдовавшей над бутылочками и флаконами, баночками с хной, глиной и маслом, разнообразными губками и лепестками цветов.

— Вы можете идти, мадам, — велел Кадис, указывая на дверь.

— Доброй ночи, сид, доброй ночи, лала, — попрощалась марокканка, растворяясь в облаке пара.

— Малышка... Я покажу тебе церемонию, которую устраивают невесте накануне свадьбы. Настоящий марокканский хамам.

Мазарин смотрела на учителя спокойно и кротко. Свою наготу она носила с удивительным достоинством, словно королевскую мантию.

— Стой здесь и не двигайся, — попросил Кадис.

Девушка подчинилась, не спуская глаз с учителя.

— А теперь раздвинь ноги.

Мазарин не шевелилась.

— Давай... Раздвинь ножки. Не бойся.

Кадис опустился на корточки и бережно разъединил ее колени.

— Я всего-навсего хочу тебя искупать, малышка.

Как же счастлив он был вновь прикоснуться к любимой. Теперь Кадиса переполнял не грубый телесный голод, а глубокая, умиротворяющая нежность. Ему хотелось купать свою девочку, словно младенца, ласкать ее, умащать ее тело благовониями. Наслаждаться и дарить наслаждение.

Мазарин было хорошо.

Благословенные теплые струи скользили по ней, призывая вернуться к водной стихии, из которой вышла жизнь. Кожа каждой порой раскрывалась навстречу ласковому потоку и оживала, наполняясь влагой. Художник намыливал ее мягкой губкой, пахнущей розами и мокрой землей. Она пробуждалась.

Руки Кадиса осторожно проникали в потаенные места, потихоньку исследовали запретные зоны. Девушка беззвучно постанывала, ее зрачки расширялись от удовольствия. Кадис любовался ею, ласкал ее, нежил, дразнил. Мазарин превратилась в живую статую, в холст, на котором он рисовал страсть и нежность.

— А теперь я тебя вымою. Садись-ка. — Кадис помог ей устроиться на мокрой дощатой скамье. Мазарин растворилась в его вожделении. Ей хотелось, чтобы это никогда не кончалось... Художник принялся докрасна натирать ее кожу мочалкой.

Потом он снова стал поливать ее из кувшина, медленно, церемонно, словно исполняя древний ритуал.

Оказывается, чтобы стать счастливым, ему было достаточно купать свою малышку и разрисовывать руками ее тело. Кадис начал освобождаться от темных желаний, не дававших ему жить.

Не выпуская Мазарин из объятий, живописец шептал ей на ухо нежную чушь.

— Знаешь, что это? — спросил он, зачерпнув ладонью густую зеленоватую массу, пахнущую миндалем и жасмином. — Это глина. И я собираюсь тебя ею вымазать.

Мазарин улыбнулась.

— Тебе нравится?

Девушка тоже зачерпнула глины и мазнула учителя по носу.

— Ах, ты хочешь поиграть...

Девушка вскочила на ноги и ловко швырнула в художника пригоршню глины.

— Ладно, сдаюсь. Делай со мной что хочешь.

Она со смехом уселась на грудь учителю и принялась обмазывать его ароматной глиной.

— Мы еще не закончили, — остановил девушку Кадис. — Не хватало еще превратить ритуал в глупую возню. Ты просто невоспитанная девчонка. Закрой глаза.

Мазарин не мигая смотрела на учителя.

— Ты должна повиноваться. Закрой глаза, а не то...

Мазарин снова улыбнулась. Игра ей нравилась.

Едва девушка закрыла глаза, как на нее вновь пролился теплый поток, пахнущий травами, по всему телу разлилась нега, а на губах появился вкус мятной карамели.

— А теперь ложись, — велел Кадис. — И не вздумай открыть глаза.

Художник достал из сандалового ящичка мягкое полотенце и намочил его в холодной воде с розовыми лепестками. Потом он положил компресс на веки Мазарин.

Намочив в розовом отваре другое полотенце, Кадис старательно, пальчик за пальчиком, обтер ступни своей ученицы. И, не удержавшись, покрыл их поцелуями. Эти изящные ножки по-прежнему сводили его с ума.

Мазарин не чаяла вновь почувствовать горячие, жадные поцелуи учителя. С ее губ сорвался неслышный стон наслаждения.

Кадис и Мазарин покинули касбу перед рассветом. Девушка казалась счастливой. Над барханами поднималось тусклое солнце, в лицо дул свежий ветерок. Кадис закутал Мазарин в бурнус и обнял за плечи. Он любил; теперь ему, как никогда, было ясно, что он любит Мазарин и никому не отдаст.

Ритуал омовения прошел не зря. Кадис снова чувствовал себя молодым, его чресла наливались давно забытой силой... И она искала выхода.

Мазарин сотворила чудо.

Куда подевалась Мазарин?

Проснувшись посреди ночи, Паскаль обнаружил, что невесты нет рядом, и бросился искать ее по всему лагерю. Его охватил безотчетный страх.

Мазарин не оказалось ни в пальмовой роще, ни в уборной, расположенной в нескольких метрах от шатров, ни в импровизированной беседке, в которой путешественники пили чай и пробовали сладости; Паскаль заглянул в мастерскую отца, решив, что девушка могла зайти туда из любопытства, но там было пусто. На часах было пять утра, а Мазарин как сквозь землю провалилась.

Расстроенный Паскаль отправился в палатку Кадиса, чтобы попросить его о помощи, но и там никого не оказалось.

Над пустыней занимался рассвет. В стороне от шатров арабы в синих бурнусах кормили верблюдов, прислуга шныряла туда-сюда с ведрами и корзинами. Паскаль подошел к ним и спросил о Мазарин. После долгого эмоционального спора на арабском, один из бедуинов сообщил по-французски, что видел девушку и художника вместе. Паскаль немного успокоился. Если Мазарин ушла куда-то с его отцом, бояться было нечего. Молодой человек решил дождаться рассвета и продолжить поиски, если пропавшие так и не появятся.

В километре от лагеря Мазарин и Кадис, обнявшись, любовались восходом солнца.

Бесконечная пустыня застыла в молчании, ожидая когда первый утренний луч пробудит ее к жизни.

— Вот он. Прямо перед тобой. — Кадис развел руками. — Океан без берегов и волн; своим молчанием он дает нам почувствовать, что мы лишь крохотные песчинки в бесконечной вселенной... Вокруг пустота. Наслаждайся пустотой.

Мазарин закрыла глаза и погрузилась в пустоту бесплодной земли, превратившейся в серую пыль. Она растянулась на песке у ног Кадиса. Бурнус распахнулся, обнажив розовый сосок. Он походил на свежий бутон. На художника нахлынула новая волна желания. Кровь гулко стучала в его висках.

— Ты прекрасна, — прошептал Кадис, проводя вокруг соска кончиком пальца.

Лучи восходящего солнца окружали тело Мазарин золотистым ореолом. Бескрайняя пустыня наполнялась янтарным светом. Мазарин таяла в руках художника.

Кадис зачерпывал горстями песок и высыпал его на обнаженную ученицу, следуя за жарким ритмом пустыни. Золотая струйка щекотала ее кожу, лилась на шею, шелком скользила на грудь, наполняла пупок, вычерчивала на животе причудливые иероглифы страсти.

Кадис видел, что девушка готова ответить на его страсть. Ее соски отвердели, низ живота стал влажным.

Рассвело.

Кадис не останавливался. Струи горячего песка текли, текли и текли по горячему телу. Проникали в него... Раскрывали его. Мазарин хотелось кричать. Даже умирая от наслаждения, она не могла издать ни звука.

Кадис склонился над девушкой и принялся целовать ее медленно и нежно. Стоило Мазарин ощутить вкус его губ, и цепи, сковавшие ее сердце, рухнули. Ей хотелось говорить, кричать, молить: продолжай, не останавливайся. Но слова падали в никуда, словно песок из рук учителя. Ее тело, омытое благословенными водами, чистое и горячее. Ее тело, очерченное его руками. Ее тело теперь принадлежало не ей, а тому, кто его пробудил. Все остальное не имело значения. Пусть приходит... Пусть возьмет ее и выпьет до дна, поглотит ее и уничтожит.

Он не остановится. На этот раз не остановится.

В душе Кадиса разгоралось пламя.

Довольно взглядов и ласк. Довольно любовных ухищрений.

Он добьется своего даже ценой собственной жизни. Даже если потом он исчезнет... Рассыплется в прах.

Солнце поднималось все выше, из глубины пустыни налетел колючий ветер. Кадис резким движением раздвинул Мазарин ноги и вошел в нее.

Ее глубины разомкнулись, открывая ему дорогу.

Мазарин пронзили боль и наслаждение. По ее щекам побежали слезы. Объятия Кадиса были мучительно, невыносимо жаркими. Она плакала, и он плакал вместе с ней. Рыдания, борьба, снова и снова, боль, наслаждение, боль, наслаждение, наслаждение, наслаждение, наслаждение... С губ Мазарин сорвался вопль, и Кадис его услышал.

Она вернулась к жизни.

Паскаль увидел их издалека. На вершине озаренного солнцем холма возникли две белые фигурки. Он сразу догадался, кто это может быть, хотя Мазарин ушла из лагеря в черной тунике.

Паскаль обрадовался. Он хотел броситься навстречу, но ступни увязли в песке. Ветер взметнул в небо клубы золотистой пыли, не давая как следует разглядеть идущих по склону людей. Паскаль побрел к холму, крича во все горло: — МАЗАРИИИИН... КАААДИС... Никто не отзывался. Интересно, куда они ходили? Паскаль шагал навстречу невесте и отцу, но расстояние между ними не сокращалось. Чем ближе он подходил, тем дальше они оказывались. Таково было коварство пустыни; пространство уменьшалось и растягивалось по собственной воле.

Через десять минут Паскаль оказался прямо перед девушкой и художником. Они стояли к нему спиной, и Кадис обнимал его невесту за плечи. Неужели ему послышалось? Или в гулкой тишине пустыни действительно звучал голос Мазарин?

Паскаль снова позвал, и на этот раз Кадис обернулся.

Что же теперь?

Сын спешил к нему, радостно улыбаясь.

— Родная... — Паскаль обнял Мазарин. — Поверить не могу, ты снова говоришь. Ты понимаешь, что это означает? К тебе вернулся голос. Похоже, мой отец сотворил чудо.

Мазарин рассеянно уткнулась в плечо жениха. По ее телу еще пробегала, постепенно затихая, дрожь пережитого в песках неистовства.

Кадис махнул рукой и побрел в сторону лагеря.

— Не уходи, — окликнул отца Паскаль. — Мне не терпится узнать секрет.

— Я устал, сын. Очень устал. Если ты не возражаешь, мы поговорим позже... — Он посмотрел на Мазарин. — Тебе тоже нужно отдохнуть, малышка. Это была очень долгая ночь.

Паскаль поглядел на невесту, и она вдруг показалась ему очень печальной.

— Я хочу побыть одна, — проговорила девушка едва слышно.

— Я вам, кажется, помешал? — обиженно спросил Паскаль.

Кадис и Мазарин переглянулись.

— Просто малышка наконец сумела разобраться в себе, Паскаль, — объяснил Кадис, с нежностью поглядывая на ученицу. — Это было настоящее чудо, правда, Мазарин? А красота здешних мест довершила дело. Этот рассвет, бесконечный простор... Слова давно подступали, а теперь наконец вырвались наружу... — Художник говорил очень медленно, борясь с усталостью. — Я вас оставлю.

— Давайте вернемся в лагерь втроем, — настаивал ничего не понимающий Паскаль.

— Я немного здесь побуду, — решила девушка.

— Хорошо, котенок. — Паскаль быстро поцеловал невесту в губы. — Только больше меня так не пугай. Не вздумай снова исчезнуть.

В лагере их ждала Сара. Она вернулась счастливая, увешанная ожерельями, с разрисованными хной руками.

— Это они меня так раскрасили, — сообщила она, демонстрируя кисти. — Вы даже не представляете, какие классные снимки должны получиться... Что с вами? Стоит оставить вас всего на два дня, и вот, пожалуйста... С вами что-то не то. А где Мазарин?

Паскаль обнял мать.

— Она заговорила.

— Правда? Но ведь это же замечательно. Когда?

— Только что.

— А как это случилось?

Паскаль вопросительно взглянул на отца, и тому пришлось ответить:

— Вчера вечером я пошел прогуляться, повстречал Мазарин, и тут мне пришлю в голову, что марокканский хамам мог бы пойти ей на пользу. Я отвел ее в касбу и оставил там. Судя по всему, это подействовало, по крайней мере, когда я вернулся за ней утром, она уже могла говорить.

— Где она?

— Сейчас придет, мама.

— Это нужно отпраздновать. — Сара была полна энтузиазма. — Сегодня мы завтракаем с шампанским!

Напрасно он так заботился о ней, напрасно тратил время, стараясь просветить эту неразвитую душу и открыть ей мудрость Арс Амантис. Девчонка сбежала через вентиляцию. Бросила его одного и разрушила все его планы.

— Неблагодарная! — прошипел Мутноглазый, подбирая с пола осколки.

А что, если попробовать разыскать девчонку? Ведь ему известно, где она живет. А если ее похитить? В конце концов, Мазарин такая же одинокая и никому не нужная, как он сам. Почему бы двум одиночествам не встретиться, почему бы двум неудачникам, убедившимся, что человек никогда не станет хозяином своей судьбы, не поселиться вместе? Она могла бы жить в его квартире. Он стал бы питаться ее силой, и уж тогда ни один из братьев не посмел бы сказать, что уродец Джереми ни на что не годится.

И все же торопиться не следовало. Слишком легко было навести на себя подозрения. Если магистр и вправду решил сблизиться с Мазарин, Джереми точно не следовало встревать. На последнем собрании он пообещал оставить девушку в покое и уже успел нарушить обещание.

На этот раз Мутноглазый не собирался отчитываться перед Арс Амантис. Он вообще больше не собирался появляться на их сборищах. Если ему удастся воплотить в жизнь задуманное, орден вскоре обретет былое могущество. И новую идеологию. Он сыт по горло общением с кучкой жалких слабаков, родившихся не в свое время. Не зря он столько читал и думал, не зря выстрадал новые идеи, идеи истинной любви и настоящего искусства; что толку вздыхать о прошлом, которое никогда не вернется.

Мутноглазый залез в Интернет. Интересно, сколько ему удастся выручить? За такую редкую и ценную реликвию?

Аркадиус любил летние дожди: они очищали не только городской воздух, но и его душу. Прокатившаяся над Парижем гроза умыла фасады домов и насытила атмосферу озоном. По улице Сен Жак бежали веселые ручьи. У антиквара был зонт, но он предпочел вымокнуть. Порой ему требовалось усилие, чтобы вновь ощутить полноту жизни. Аркадиус не спешил превращаться в дряхлого старика, у него еще оставалась куча дел. И самым главным делом была Мазарин.

Старик скучал по девочке, напомнившей ему, как здорово гулять под дождем без зонта. Он был готов простить ей и бунтарский нрав, и привычку ходить босиком. Даже скрытность и ложь.

В последний раз они виделись два месяца назад, во время вылазки в катакомбы.

В отсутствие Мазарин Мадемуазель сделалась антиквару единственным другом. Аркадиус привык разговаривать с кошкой, словно таким образом он мог обратиться к ее хозяйке.

— Понимаешь, Мадемуазель, мы, люди, все время ищем смысл жизни и от этого постоянно все усложняем. Писатели специально подбирают слова, чтобы выразить самые темные и неприглядные стороны собственных душ. Художники пытаются с помощью кисти и красок выплеснуть на холст тайные чувства и помыслы, о которых они никогда не осмелились бы заговорить вслух. Те, кто хранит секреты, мечтают, чтобы их раскрыли. Те, кто учит, хотят чему-нибудь научиться у своих учеников. Те, кто ненавидит, попросту ищут любви. Те, кто молчит, хотят, чтобы их услышали. Те, кто кричит, мечтают о тишине. Мы очень сложные...

Кошка прикрыла глаза и отвернулась.

На улице Галанд старику, как всегда, стало грустно. Без Мазарин все здесь казалось чужим.

Обнаружив в зеленом доме отвратительного, грязного нищего, Аркадиус решил присматривать за жилищем Мазарин. Клошар уже начал распродавать мебель и безделушки, чтобы получить деньги на выпивку, и нипочем не желал выметаться. Он имел наглость назваться дядей хозяйки дома, но антиквар ему, само собой, не поверил.

Хотя исчезновение Мазарин, скорее всего, было очередной эксцентричной выходкой, Аркадиус начал волноваться. Вещи девушки были на месте, а сама она не давала о себе знать.

Аркадиус изучил зеленый дом как свои пять пальцев. Он принадлежал к тому же типу доживающих свой век старинных зданий, что и его собственный. Вечерами антиквар педантично исследовал комнату за комнатой, открывал шкафы и выдвигал ящики, надеясь узнать хотя бы крупицу правды о Мазарин.

Из найденных антикваром документов ясно следовало, что у девушки нет ни родителей, ни близких родственников и что вся ее жизнь одна сплошная неразбериха.

Мазарин жила на сиротскую пенсию, и главными ее сокровищами были старые искусствоведческие журналы, в большинстве которых хотя бы раз упоминался великий Кадис. Она что же, влюбилась в этого типа? Да, если судить по портрету у нее над кроватью. И почему только молодые девчонки так часто влюбляются в стариков, но ни один из их сверстников не заинтересовался старухой?

Судя по всему, хозяйка дома была помешана на искусстве и, вероятно, умела играть на мандоре, диковинном средневековом инструменте, который висел на стене в спальне.

Однако главное открытие ждало антиквара в дальней комнате на втором этаже. Теперь Аркадиус почти не сомневался, что его безумная гипотеза верна. Глупышка Мазарин едва ли представляла себе, какая тайна оказалась в ее руках. Сопоставив рассказ сеньоры из Манресы и находки в зеленом доме, антиквар почувствовал, что напал на след.

На следующий день они возвращались в Париж. В самолете висело напряженное молчание, и никто не решался нарушить его первым.

Наконец Кадис заговорил:

— До чего же отвратительны квелые чувства.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Сара.

— Те, от которых не пробирает дрожь. Я, к примеру, должен чувствовать вибрацию, когда пишу. Мне нравится умирать в каждой картине. Это как оргазм: смерть и воскрешение. Как тебе кажется, Мазарин?

Девушка сосредоточенно рисовала в блокноте, гадая, не заподозрят ли чего-нибудь Сара и Паскаль; вопрос учителя застал ее врасплох. Мазарин боялась, что правду можно прочесть по ее лицу. Пронзительный взгляд Кадиса парализовал ее:

— Вы, должно быть, говорите о духовной составляющей физического ощущения.

Паскаль обнял невесту за плечи.

— Не переживай, котенок, отец обожает шокировать собеседников.

— Сравнение оргазма со смертью довольно интересно, — продолжала Мазарин. — Хотя оргазм это нечто эфемерное, а смерть вещь вполне конкретная.

— Ты так думаешь? — Кадис бесцеремонно раздевал ее взглядом. — Оргазм — слияние не только тел, но и душ. Он навсегда остается в ней, а она в нем. Оба обречены.

— Ваша теория не учитывает того, что жизнь продолжается. Оргазм или, по вашей терминологии, смерть касается двоих, а это значит, что существуют две точки зрения.

— Боюсь, у тебя появилась достойная соперница в философских диспутах, — поддела мужа Сара.

Кадис пропустил ее слова мимо ушей.

— По-твоему, жизнь после смерти существует?

— Каждый прожитый день приближает нас к смерти; просто мы об этом не помним. Иначе не смогли бы жить дальше. Забвение — надежный защитный механизм и обезболивающее средство.

— Довольно о смерти и боли. — Сара решила увести беседу в другое русло. — Почему бы не обсудить ваши планы? Мне как раз пришла в голову потрясающая идея.

— Мама, Мазарин только-только оправилась от своей немоты, — проговорил Паскаль, коснувшись губами лба невесты. — Не надо ее утомлять.

— Разговор о том, что является предметом острого желания, должен доставлять радость. Не вижу, почему бы нам не поговорить о свадьбе, — заметил Кадис. — В конце концов...

Мазарин прервала его:

— Так что у вас за идея, Сара?

— Торжество в Венеции. Представляете, какую красивую церемонию можно устроить?

— Ты предлагаешь пожениться во время карнавала?

— Нет, конечно. Мы устроим свадьбу в другой день, но в духе карнавала. Превратим Гран-Канал в гигантскую сцену.

— Нам не хотелось бы делать из свадьбы светское мероприятие, мама. Где и как — для нас совершенно не важно, — заявил Паскаль.

— Хорошо, — согласилась Сара. — Мы не можем вовсе отказаться от банальных церемоний, но в наших силах сделать их незабываемыми. Светские мероприятия — правила игры, частью которой мы все являемся. Просто одни следуют им до последней запятой, а мы подходим к ним творчески.

Мазарин попыталась посмотреть в глаза Кадису, надеясь разгадать, что он чувствует, но взгляд художника был холодным, как лед в его бокале.

Девушка не знала, что и думать. Иногда ей казалось, что учитель безнадежно влюблен и глубоко страдает; а порой он виделся ей зловещим кукловодом, сладострастно дергающим за ниточки марионеток. Быть марионеткой Мазарин не желала. Она решила подразнить живописца.

— Сара, да это просто фантастическая идея! — с энтузиазмом воскликнула она.

— Ты правда так думаешь? — удивился Паскаль. — Мы же хотели скромную свадьбу.

— Сначала я так и думала, но теперь мне действительно хочется устроить что-нибудь необычное.

— Кадис... — Мазарин решила вовлечь художника в разговор, — вы сегодня какой-то молчаливый. Что скажете?

Кадис хмуро посмотрел на девушку и неожиданно спросил:

— Ты счастлива?

— Что за вопрос, Кадис? — возмутилась Сара. — Разве ты не видишь? Они оба очень счастливы. Если ты не удовлетворен жизнью, это еще не означает, что все остальные тоже испытывают те же чувства.

Кадис бросил на жену взгляд, полный ненависти.

— С чего ты взяла, что я не удовлетворен жизнью? Ошибаешься, дорогая. Я никогда не был так счастлив, как сегодня.

— Мама... Не начинай. — Паскаль бросился тушить небезопасный для всех конфликт.

— Все это вариации мелодии любви, правда, Кадис? — усмехнулась Сара.

Паскаль подмигнул невесте.

— Мать с отцом прожили вместе всю жизнь и, хотя в это трудно поверить, до сих пор обожают друг друга.

Мазарин смотрела на облака. Ей не хотелось ни слушать, ни спорить, не хотелось думать ни о грядущем расставании с учителем, ни о завтрашнем дне, ни о самом большом горе — исчезновении Сиенны. Девушке нравилось чувствовать себя птицей, беззаботно парящей в вышине. Земля под ногами, синева вокруг, а впереди горизонт. Пилот сообщил, что самолет приземлится через десять минут. Вот и все; долгое путешествие подошло к концу. Приземлиться, лучше и не скажешь. Спуститься с небес на землю. Мазарин стало страшно. После того, что произошло... Кто знает, как все обернется?

Самолет задел крыльями большое облако и на несколько минут погрузился в его мягкое белое нутро. Когда облако рассеялось, внизу раскинулось море зелени с островами крыш. Сон кончился. Молчаливая, безбрежная пустыня, посреди которой она стала принадлежать учителю, осталась далеко позади; впереди была неизвестность.

— Ты не ответила на мой вопрос. — Художник возобновил атаку.

Паскаль укоризненно посмотрел на отца:

— Послушай...

— Не надо, милый. Все в порядке, — произнесла Мазарин, храбро встречая пронзительный взгляд Кадиса. — Есть вопросы, в которых заранее заключается ответ, и тому, кто спрашивает, он известен лучше всех. А как вы думаете, Кадис? Я счастлива?

Вопрос повис в воздухе. Сара не могла понять, что происходит.

Остатки разговора потонули в шуме самолета, заходящего на посадку.

— Нас ждет Альфред.

— Альфред?

— Новый шофер, — пояснила Сара.

— Мы возьмем такси, — решил Паскаль. — Хорошо, милая?

Мазарин кивнула. Она снова попыталась поймать взгляд Кадиса, но тот отвернулся.

Путешественники наспех простились в аэропорту, условившись встретиться как можно скорее, чтобы обсудить подробности церемонии в Венеции.

О родителях Мазарин никто не упоминал. После случая с потерей голоса стало ясно, что у девушки нет семьи.

Сара решила взять подготовку к свадьбе на себя; ей нужно было развеяться.

Идти или не идти?

Мазарин не знала, как поступить. Вернуться в зеленый дом означало остаться наедине с болью и страхом. Без Сиенны это место превратилось в пепелище, разоренное гнездо, свидание с которым могло вновь отобрать у нее голос.

Куда бежать от самой себя? Как жить дальше, если не с кем поговорить? Когда Мазарин беседовала со Святой, нужное решение приходило само собой. Теперь ее голова была полна неразрешимых вопросов, свивавшихся в клубки, точно змеи; она чувствовала себя горгоной Медузой, ждущей, когда милосердный Персей одним ударом меча избавит ее от страданий.

Девушка безвылазно сидела в квартире Паскаля, и, хотя пассаж Дофин располагался недалеко от ее дома, не решалась вернуться в мир, к которому принадлежала раньше. Теперь у нее не было медальона; он остался у Джереми. С тех пор Мазарин словно покинула благодать. Детские страхи осаждали ее с новой силой. Горгульи церкви Святого Северина уже не повергали девушку в трепет. Теперь она боялась саму себя, и этот страх следовал за ней повсюду. И все же Мазарин предстояло вернуться на улицу Галанд, чтобы забрать единственное, что осталось от Святой, стеклянный саркофаг, и выяснить, какой замок отпирал ключ, который Сиенна держала в руках. Возможно, за этой дверью скрывалась главная тайна прошлого, разгадав которую она сумеет спастись.

В первую ночь после возвращения Мазарин отвергла ласки Паскаля. Хотя молодые люди уже месяц делили постель, они еще ни разу не занимались любовью. Между ними существовала молчаливая договоренность, что так будет продолжаться и дальше, что они станут просто спать в одной комнате, как путники, застигнутые грозой. Так продолжалось довольно долго, но как-то ночью, под утро, Паскаль нашел ее ощупью в темноте. Мазарин проснулась вне себя от счастья: во сне она решила, что ее ласкает Кадис. Убедившись, что это не так, девушка хотела оттолкнуть Паскаля, но тот теснее прижал невесту к груди, шепча ей на ушко признания в любви.

— Ты скоро станешь моей женой... Знаешь, как я этого ждал? Я ведь не каменный, милая. Не бойся, я не сделаю тебе больно.

Отдаваясь Паскалю в темноте, Мазарин видела перед собой учителя. Она будто перенеслась в пустыню, в то сладостное утро. Его запах впитался в ее кожу, его поцелуи горели на ее теле, ее соски напрягались от его прикосновений, ее чресла сдавались его сильным рукам... Его горячий язык ласкал ее ступни...

Девушка открыла глаза; и боль, и наслаждение были совсем другими. Не было ни пустыни, ни песка, ни восхода солнца.

Мазарин оплакивала себя, Паскаля и Кадиса, утрату Сиенны, неудачную попытку умереть, туманное будущее, собственную слабость... А ее простодушный жених решил, что это слезы восторга, слезы любви.

Каждое утро Мазарин приходила в Данцигский пассаж, словно все еще оставалась ассистенткой художника. Останавливалась на тротуаре напротив Ла-Рюш и оставалась там до вечера в надежде увидеть Кадиса. Девушка знала, что он там, поскольку в окнах студии горел свет, но, сколько она ни звонила, дверь так никто и не отпер. Жестокость Кадиса лишь сильнее распаляла ее страсть. Мазарин нуждалась в нем, нуждалась в его ласках, его любви; ей было необходимо еще раз пережить то, что было между ними. Больше всего на свете ей хотелось услышать: "Отмени свадьбу и будь моей".

Пустые мечты.

После сухого прощания в аэропорту Кадис больше не давал о себе знать. Мазарин узнавала новости от Сары, успевшей с головой погрузиться в венецианскую авантюру. По ее словам, художник снова заперся в мастерской, охваченный неуемной жаждой творчества, и строго-настрого запретил его беспокоить. Можно было не сомневаться — он трудится над очередным колоссальным проектом. За картины из последней экспозиции уже вовсю дрались коллекционеры и музеи.

До Мазарин доходили слухи о том, что самую большую цену заплатили за полотна, выбранные в качестве эмблемы выставки: двойной портрет Сиенны, написанный ее рукой. Анонимный покупатель заплатил за него целое состояние.

В ту страшную ночь на террасе Триумфальной арки творческая ревность едва не стоила Мазарин жизни, но теперь все было по-другому. Она не собиралась бороться за право авторства. Девушка с радостью подарила бы его учителю вместе с многими месяцами труда и вдохновения за одно только утро в пустыне. Ее любовь была выше тщеславия. Но как сказать об этом любимому?

Мазарин позабыла о зеленом доме. Кадис отнимал у нее все время и силы. Страсть разрушала ее. Теперь она понимала, о какой смерти учитель говорил в самолете. Любовь — страшная, опустошительная стихия, чреватая гибелью. Она не позволяет задуматься о завтрашнем дне. Кадис навсегда остался в Мазарин, а Мазарин в Кадисе.

Она мечтала вернуться в те дни, когда жизнь имела смысл; открыть увитую плющом калитку, нажать кнопку звонка, дождаться, пока он откроет дверь... Приготовить холст и краски, сделать эскизы, разные вариации одного и того же мотива. Потом творить попеременно, вместе, самозабвенно, упоенно, радостно. А под вечер рухнуть без сил, хохотать, целоваться и снова писать.

Мазарин представляла его седые виски, капли пота на его лбу, прищур, с которым он прикидывал светотень, перепачканные краской руки, вены, мускулы... И хрипловатый голос, которым учитель просил ее раздеться, чтобы он смог опробовать на ее теле новые варианты своего дуализма.

— КАДИИИС... — звала Мазарин с тротуара. — ОТКРОЙ ДВЕРЬ. НУЖНО ПОГОВОРИТЬ...

Почему он так с ней обходится? Почему она продолжает унижаться как последняя дура? Почему ей все мало? Разве у нее не осталась хотя бы капля достоинства? Или родители забыли передать его по наследству? Отчего так трудно взять свои чувства в узду?

— КАААААДИС...

В последний раз.

Когда Мазарин уже собиралась уходить, в окне появился бледный, растрепанный Кадис. Его взгляд скользнул по фигурке на тротуаре, не задержавшись ни на миг. Словно она была уличным мусором, старым пакетом, подхваченным порывом ветра. Словно ее голос был всего лишь посторонним шумом, отвлекшим его от важного дела. Художник рывком задернул занавеску.

Рене не одну неделю вынашивал план мести. Выждав, пока соседи разъедутся в отпуск, он под покровом ночи отправится на улицу Галанд. Взломает замок, проберется в дом, откроет шкаф и достанет из саркофага Святую. Засунет ее в серый чехол, вроде тех, в какие в дорогих магазинах пакуют куртки и шубы, и стащит вниз по деревянным перилам, по которым они с Мазарин обожали кататься в детстве. Потом он погрузит тело в одолженный у приятеля старый "ситроен" и поедет на восток Парижа, в район Клиши-су-Буа. Там, на заранее выбранном пустыре, он разведет большой костер. На следующий день Мазарин будет ждать на пороге куча пепла и письмо, в котором он выскажет все, о чем молчал. Рене распалял себя, вспоминая ее смех, мелодичный и глумливый... Этот смех до сих пор звучал в его ушах, такой явственный, что до него, казалось, можно дотронуться рукой. Рене до смерти надоело быть верным другом, пай-мальчиком, отличником по всем предметам, кроме любовных побед. Он готов был умереть ради нее. И какой в этом толк? Мазарин принимала его преданность как должное. Ну ничего, претворяя свой план в жизнь, он отлично позабавится и сделает первый шаг к тому, чтобы измениться. Одним ударом покончить с прошлым. Превратиться в другого человека, у которого не будет ничего общего с жалким теленком, изнывающим от неразделенной любви. Преступить закон, чтобы создать свой собственный. Око за око и зуб за зуб, как давно подсказывает уязвленная гордость.

Все на свете подвержены злу. Кто из нас не совершал преступлений хотя бы в мыслях. Никто не хорош настолько, насколько хочет казаться.

Рене твердо знал, что после сожжения Святой его не будет мучить совесть. Подобные угрызения — удел слабаков, болезнь, которой он сам ни в малейшей степени не подвержен. Жизнь — полная чушь, и он во что бы то ни стало исполнит задуманное. Что может ему помешать?

В действительности все с самого начала пошло наперекосяк. Припарковав "ситроен" у дома номер семьдесят пять по улице Галанд, он попытался открыть дверь, но ключ застрял в замке. Кто-то взломал его и устроил в доме погром. Заветный шкаф оказался пуст. Саркофаг с телом Святой исчез. Мстителя опередили.

Так Рене и остался со своим контрабасом, одиночеством и рвущейся наружу ненавистью. Злоба поразила его, словно недуг. Ему хотелось покончить разом со всем миром.

Перед тем как убраться восвояси, он трясущимися от бешенства руками вылил канистру бензина, предназначавшегося Святой, на лавандовые заросли перед домом Мазарин. Бросил спичку. Через несколько секунд цветник запылал.

Когда пламя почти добралось до дверей церкви Сен-Жюльен-ле-Повр, Рене почувствовал, что хоть немного утолил жажду мести, и решил ехать прямо на вокзал. Он сядет в первый же поезд до Праги. Лучше сбежать, пока ненависть не заставила его совершить еще какое-нибудь преступление, на этот раз страшнее предыдущего.

Теперь она была в его руках. И он не мог на нее налюбоваться. Его взгляд придирчиво исследовал ее точеные черты в поисках хоть одной неверной линии. Великолепные черные волосы спадали на плечи, каскадами покрывали ветхое платье. Она навсегда осталась юной, сумела победить то, чего он боялся больше всего, — увядание. Ее молодость бросала вызов смерти. То было высшее воплощение искусства: красота, победившая забвение, прошедшая через века, пережившая свой земной век. Существование спящей красавицы отрицало очевидное.

У Святой было то, чего не хватает времени: способность остановиться.

Она навеки сохранила цветение юности. Годы не тронули ее, и нежная кожа подростка еще пахла лавандой. В своем вечном сне она сияла красотой.

Он обладал ею. Она принадлежала ему одному. Он чувствовал, его наполняет исходящая от нее сила. Они наконец были вместе!

Он решил перенести ее в центр комнаты, чтобы солнечные лучи озаряли ее саркофаг, преломляясь в гранях стеклянной крышки. Однако кофр оказался неожиданно тяжелым. Это было очень странно. Когда он забирал саркофаг из дома Мазарин, его поразила легкость саркофага. Ему не понадобилось ни малейшего усилия, чтобы его поднять. Ни бронзовая оправа, ни крепкое стекло будто вовсе не имели веса. Все было невесомым, эфемерным. При этом от Святой исходили мощные энергетические волны. Ухватившись поудобнее, он снова попытался передвинуть саркофаг. Но Святая словно стала еще тяжелее.

— Ладно, — сдался он. — Оставайся здесь, если тебе так больше нравится.

Свет факелов озарял разложенные вдоль стен кости и укутанных в плащи Арс Амантис. Скрыв лицо под капюшоном, Аркадиус снова явился в парижские катакомбы, на этот раз для того, чтобы поведать о своем путешествии в Барселону. На этот раз ему пришлось один на один сражаться с клаустрофобией в узких и сырых коридорах подземелья. И все же он сразу согласился прийти на собрание, не только уступая настойчивым просьбам ювелира, но и по своим собственным соображениям.

Магистр никак не мог взять в толк, что миссия антиквара, на которую братство возлагало такие надежды, окончилась ничем.

— Если я правильно понял, вы обещали пролить свет на самый важный из интересующих нас вопросов, — перебил он Аркадиуса в самом начале повествования.

— Так и было, монсеньор, — почтительно ответил старик. — Но в реальности все оказалось по-другому. К великому сожалению, все, что мне удалось узнать, не более чем домыслы одинокой старухи. Ничего, что могло бы восполнить пробелы в нашем знании. Я взял ложный след. История, во многом совпадающая с историей почитаемой всеми нами Сиенны, на самом деле повествует о другой святой, некой католической мученице. Предок старой сеньоры, сокрушивший полчище неверных в Крестовом походе, получил ее мощи в награду.

И Аркадиус, не торопясь, с отступлениями и старческими длиннотами, поведал собранию историю мученицы Клары. Богатые подробности, почерпнутые на каталонской земле, должны были убедить братьев в том, что найденные мощи не имеют никакого отношения к Святой.

— Что ж, тулузский брат. Ты сделал все, что мог, и мы благодарим тебя. — Прежде чем продолжить, магистр окинул взглядом людей в капюшонах, в напряженном молчании ожидавших его слова. — В последние месяцы мы жили надеждой... Надеждой, которая обернулась наваждением. Наши усталые сердца нуждались в мечте, чтобы продолжать биться, — магистр помолчал, собираясь с мыслями, — но все наши усилия пошли прахом. Не скрою, я сам тешил себя иллюзией, что наша Сиенна скоро будет с нами. Однажды ночью я пробрался в дом девушки с медальоном и обыскал его сверху донизу, но не обнаружил абсолютно ничего.

И не мог обнаружить, подумал Аркадиус. Поскольку то, что хранилось в доме, сейчас было спрятано в его лавке.

Оставалось только дождаться Мазарин... У которой наверняка был ключ.

— Теперь, — продолжал магистр, — пришло время прекратить бесплодные поиски. Мы слишком долго тешили себя напрасными упованиями, но пора взглянуть правде в глаза… Братья, наш орден умирает.

Ответом ему была гробовая тишина.

— Для нас не осталось света, кроме этих факелов... Не осталось храма, кроме этого подземелья. Священного и страшного места, наводненного мертвецами. Или мы ждем, что они, — магистр обвел рукой стены святилища, — поделятся с нами своими жизнями, которых у них давно нет? Во что мы играли все эти годы? Братья, в нашей слабости повинны только мы сами. Не стоит ждать, что мертвая девушка вернет нам былое могущество...

— Что ты хочешь этим сказать, учитель? — спросил один из Арс Амантис.

— Я больше не могу оставаться главой ордена... Я утратил веру.

Ни лидера, ни святой. Идеологическая катастрофа, которую он при желании мог бы предотвратить. Однако Аркадиус не собирался делать ничего подобного. То, что оказалось у него в руках, было совершенно бесполезно без Мазарин. Только она могла знать, где запрятан проклятый ключ.

Тем августовским вечером, когда антиквар спустил с лестницы бродягу, в глаза ему бросилась одна весьма любопытная вещь.

В таинственной полупустой комнате в глубине дома, у дальней стены, стоял крепкий старинный шкаф, точно такой же, как в поместье в Манресе.

Внутри громадный шкаф оказался совершенно пустым, хотя, судя по отметинам на дереве, в нем еще недавно хранился большой чемодан или ящик. Однако самое интересное ждало антиквара в глубине. За задней стенкой шкафа обнаружилась потайная дверь.

Подобные тайники были в большинстве домов на улице Галанд — там прятали ценности и документы. За старым шкафом начинался длинный и темный туннель. Антиквару понадобились немалые усилия, чтобы преодолеть клаустрофобию, но в конце концов любопытство победило.

Прихватив фонарик, он отправился изучать таинственный коридор, в котором витал невесть откуда взявшийся аромат лаванды.

С одной стороны, все сходилось, с другой — получалась полная бессмыслица. Лавандовые заросли, берущие начало в спальне Мазарин и расплескавшиеся по всей улице, окружавшая девушку тайна, ее скрытность, странные исчезновения, медальон... Старик сердцем чувствовал, что стоит на пороге великого открытия, но не понимал, почему судьба избрала для этого именно его. Отчаянно борясь со страхом перед темнотой и неизвестностью, он шаг за шагом исследовал узкий туннель, спускаясь все ниже, пока путь ему не преградила стена. Аркадиус принялся внимательно осматривать ее, водя из стороны в сторону фонариком: он не сомневался, что у потайного хода есть продолжение. Оглядев дощатый потолок и поросшие мхом стены, антиквар уже готов был признать свою ошибку и повернуть назад, но в листьях лаванды что-то сверкнуло. Антиквар нагнулся поближе, не решаясь поверить собственным глазам. Среди зеленых стеблей виднелась бронзовая пластина с изображением голубя. Сомневаться не приходилось: это был ключ. Голубь, символ любви для сладкоголосых окситанских трубадуров, воплощение Святого Духа для ревностных католиков. Голубь... Чистота, гармония, надежда и счастье. Вместо оливковой ветки птица держала в клюве кольцо. Аркадиус с силой потянул за него, раздался скрип невидимого механизма, и голубь взмахнул крыльями. Старик несмело заглянул в образовавшееся отверстие. Потайная дверь вела... Куда бы вы думали? В подалтарную часть церкви Сен-Жюльен-ле-Повр!

Аркадиус осторожно поднялся по щербатым каменным ступенькам, опасаясь с кем-нибудь столкнуться. Но церковь была пуста, лишь тусклые светильники слабо озаряли сводчатый неф. Старик огляделся. На витрине слева от алтаря были выставлены кости и волосы какой-то святой, несколько фотографий и карточка, в двух предложениях повествующая о житии и посмертных чудесах: "Я вела добродетельную жизнь на земле и потому попала на небеса. По делам вашим воздастся вам". Совсем не то, на что он рассчитывал.

Антиквар продолжал поиски. Возможно ли обнаружить в таком месте нечто, связанное с Арс Амантис? Патрон церкви святой Иоанн Златоуст кротко взирал с иконы на облепивших стены гарпий. Под ним, в застекленной нише, стоял небольшой железный ларец. Направив на него луч фонарика, Аркадиус разглядел на крышке окруженный вязью букв и узоров знак ордена.

Вот оно! Ларец был в точности таким, как описывала старуха из Манресы. По словам пожилой сеньоры, в нем хранилась вся история Сиенны. Надпись на стенке ларца взывала: "Довольно спать. Пробудись не спеша".

Что делал окситанский ларец в оплоте католической веры?

Скрип двери и чьи-то шаркающие шаги заставили антиквара спрятаться за колонну. Вошедший погасил светильники, и церковь погрузилась в темноту.

До разгадки оставался всего один шаг; теперь нужно было забрать ларец и попытаться его открыть. Другими словами, совершить святотатство.

Аркадиус торопливо изучил механизм. Витрина явно была самодельной. На первый взгляд снять стекло казалось не такой уж сложной задачей; требовались лишь терпение и сноровка, а этого антиквару было не занимать. Повозившись с витриной пару часов, он добился своего.

Небольшой ларец оказался на удивление тяжелым. Открыть его никак не получалось. Не помогали ни универсальные ключи, ни верные отмычки, которые он всегда носил с собой — на всякий случай. Все без толку. Ларец не желал поддаваться ничему, кроме собственного ключа. Средневековый мастер будто знал, что его детище захотят взломать. Это был настоящий маленький шедевр... Созданный руками братьев Арс Амантис.

Дверь снова заскрипела. Антиквар выключил фонарик и, стараясь не шуметь, поставил ларец обратно.

— Кто здесь? — послышался в темноте старческий голос.

Аркадиус затаил дыхание. Он вдруг сообразил, что отмычки по-прежнему валяются на полу рядом со снятым стеклом. Незнакомец повторил:

— Джереми... Это ты? Что за манера блуждать в потемках?

Аркадиус неопределенно хмыкнул.

— Я ведь говорил, ты можешь приходить, когда захочешь, только предупреждай заранее.

— Я ухожу, — пробормотал Аркадиус, стараясь говорить односложно.

— Ладно. Не забудь запереть дверь. Незнакомец ушел, и антиквар смог вернуться к

ларцу.

Глубокой ночью он вышел из дома Мазарин с кошкой и заветной находкой. Прежде ему не случалось брать чужое, но на этот раз любопытство оказалось сильнее.

Вот и настал великий день. Она была в Венеции, на террасе отеля "Даниэли". На воде канала отрешенно покачивались лодки, крики чаек заглушали нестройное пение гондольеров.

Старинный город будто сошел с картины Беллини и был так прекрасен, что хотелось плакать от восторга. По берегам его каналов ходили Тициан, Джорджоне, Тинторетто, Веронезе, Каналетто, Тьеполо, Карпаччо, великий Микеланджело... Лучшие художники всех времен. Вокруг царила вечная красота... А она все равно была несчастна.

Мазарин прятала свою печаль под неизменным черным плащом. Они с Паскалем и Сарой прилетели в Венецию за пять дней до свадьбы, и Кадис, которого она не видела с возвращения из пустыни, рано или поздно должен был к ним присоединиться.

— Не волнуйся, милая, — ободряла ее Сара. — У нас будет кому отвести тебя к алтарю. Таков уж Кадис, ты знаешь. Мой муж привык все делать в самый последний момент, но он приедет, обязательно приедет. На самом деле он обожает быть в центре внимания. Любит главные роли...

— И успех, — добавил Паскаль, положив руку на плечо Мазарин.

Паскаль уговорил Кадиса быть на свадьбе посаженым отцом. Хотя Мазарин этому яростно противилась, они с Сарой объясняли ее сопротивление излишней застенчивостью и продолжали настаивать. При одной мысли о том, что ей придется снова увидеть учителя, у бедняжки невыносимо ныло сердце.

— Ты что-то притихла, котенок, — заметил жених.

— Это просто нервы, — отозвалась девушка. Не могла же она признаться, отчего в последнее время ходит сама не своя. С тех пор как Мазарин вернулась из Марокко, у нее уже второй месяц не было менструации. Правда, никаких иных симптомов до сих пор не было. Ни слабости, ни тошноты; она даже немного похудела.

Тест на беременность, купленный в аэропорту за полчаса до вылета, показал отрицательный результат... Или она что-то не так поняла? Красная полоска означала... Да или нет? Тест пришлось выбросить, потому что Сара уже стучала в дверь и спрашивала, все ли с ней в порядке. Теперь надо было сделать еще один. Но как?

— Ты какая-то... Право, не знаю... далекая, — продолжал Паскаль. — Волнуешься?

— Ну конечно, глупый. Брось переживать. Мне просто немножко грустно.

— Ты вспоминаешь родителей?

Мазарин кивнула. Если бы только Сиенна была с ней! Ей хотелось забраться в шкаф, свернуться клубочком и оставить весь мир снаружи. Почему у нее отобрали все, что она любила? Наверняка негодяй приложил к этому руку. Недаром ее тюремщик где-то пропадал в ночь перед побегом. Но как он узнал, где спрятано тело? Зачем оно ему понадобилось? Какую страшную тайну держала в руках Святая? Теперь от спящей красавицы остался только ключ, что когда-то был привязан к ее пальцу. Мазарин долго думала, куда его спрятать, и наконец решила поместить на один из своих коллажей, в складках цветной бумаги. Так было безопаснее всего. Девушка твердо решила сразу после возращения в Париж отправиться в зеленый дом и разыскать замок, который отпирается этим ключом.

— Ты мне когда-нибудь про них расскажешь? — Паскаль вновь нарушил ход ее размышлений.

— О родителях? — переспросила Мазарин и продолжала, не дождавшись ответа: — Со временем я расскажу тебе все. А сейчас мне нужно побыть одной. Жених не должен видеть невесту до свадебной церемонии.

— Глупая примета. — Паскаль обнял ее сзади за талию. — Мы ведь живем вместе. И наслаждаться местными красотами лучше вдвоем. — Он уткнулся в ее затылок.

Мазарин настаивала.

— Это не просто примета, эта традиция, практически закон.

— Котенок, законы пишут для того, чтобы их нарушать. А этот точно сочинили не подумав. Не видеть тебя целые сутки? От такого воздержания можно и до свадьбы не дожить. Сжалься над беднягой...

Мазарин улыбнулась. На мгновение она почувствовала себя обыкновенной, нормальной девушкой, у которой вот-вот исполнится мечта всей жизни. Ей показалось, что все будет хорошо. Что при виде Кадиса в ее душе не дрогнет ни одна струна. Что она любит Паскаля и будет с ним счастлива. Что все будут счастливы... Он, она, все... Даже ее ребенок. Если он и вправду должен родиться...

Венчание должно было состояться на закате в соборе Сан-Марко, а торжество, до мелочей продуманное Сарой и целой командой сценографов, в блистательном палаццо Пизани-Моретта.

Караван гондол доставит гостей в карнавальных костюмах и масках к палаццо, и новобрачные выйдут к ним в пышных старинных одеяниях.

Гладь канала постепенно покроется лепестками роз, на воде закачаются зажженные свечи, и молодые взойдут на борт богато украшенной гондолы. Лучшие сопрано Венеции станут петь Ave Maria Гуно и Шуберта, зазвучит музыка Нидермейера, Масканьи, Мендельсона, Россини и Франка.

Цвет богемы со всего мира слетелся в Венецию. Гостям не терпелось насладиться фантастическим действом, придуманным эксцентричной художницей. Празднества продлятся три дня. Сонный город ожидало небывалое зрелище.

Кадис наконец прибыл. Сара сообщила об этом по телефону, когда целая армия стилистов готовила невесту к церемонии. Мазарин настояла, что будет в черном, и никто не сумел ее переубедить. Такого удивительного платья не было еще ни на одной свадьбе: черная туника из необработанного шелка с длинным рядом пуговиц на спине. Ноги Мазарин оставались босыми. Ни колье, ни сережек. Белизна кожи в глубоком вырезе платья контрастировала с траурным нарядом. Прическу невесты венчала изящная диадема, украшенная слезой из оникса, которая очень шла к ее золотистым глазам.

Такой образ придумала знаменитая стилистка, подбиравшая костюмы для лучших Сариных фотосессий.

Мазарин сидела перед зеркалом, погрузившись в невеселые раздумья. Через несколько минут она увидит его. Хватит ли у нее сил спокойно протянуть ему руку и позволить отвести себя к алтарю, у которого ждет другой?

По щеке девушки побежала слеза.

— Ну уж нет, милая. Не плакать. Ты испортишь всю мою работу, — переполошился визажист и ловко промокнул слезинку салфеткой.

Еще слеза, еще и еще... Мазарин плакала беззвучно и безутешно.

— Нет, так невозможно работать... Черт!

Визажист швырнул кисточку на пол.

— Она все испортила, — сообщил он остальным.

Мазарин вскочила на ноги и завопила, указывая на дверь:

— Пошли все вон! Оставьте меня!

Оскорбленная свита двинулась к выходу. Дверь закрылась и тотчас открылась снова.

— Убирайтесь! — заорала девушка, пытаясь захлопнуть дверь, но ей помешала чья-то сильная рука.

Дверь распахнулась. Перед ней стоял Кадис.

Увидев свою ученицу в экстравагантном черном платье, с высокой прической и заплаканными глазами, он глухо проговорил:

— Красавица.

Мазарин вновь попыталась закрыть дверь.

— Ты уверена, что готова к тому, что вот-вот случится? Ты собираешься и дальше ломать комедию, притворяясь, будто любишь моего сына, хотя мы оба знаем правду?.. Я знаю, откуда эти слезы, малышка.

— Уходи. Циничный уродец.

— Не задерживайся. Я жду.

— За что ты так со мной?

— За что ты так со мной, Мазарин?

В коридоре появилась Сара.

— А... Вот ты где, — улыбнулась она, заметив Кадиса. — Ну, как тебе наша невеста?

Заметив на щеках Мазарин слезы, Сара порывисто обняла ее.

— Ты волнуешься, это естественно. Все невесты нервничают перед свадьбой. Не беспокойся, все будет просто замечательно. Жан Люк сказал, что у него не получилось закончить макияж. Хочешь, я тебе помогу?

— Нет, спасибо, — проговорила Мазарин, отводя глаза. — Я сама справлюсь... Простите, мне надо пару минут побыть одной.

— Конечно, детка... Идем, Кадис, у нас мало времени. Тебе тоже надо переодеться. — Она неприязненно оглядела его потертые джинсы и черную майку. — Ты же, надеюсь, не собираешься вести Мазарин к алтарю в таком виде? Мы должны быть достойны такой невесты.

Мазарин в полном одиночестве вышла из отеля и направилась к площади Сан-Марко; голову девушки украшала тиара, в руках она сжимала маленький букет. Девушка казалась совершенно безмятежной. На щеках ее не осталось ни следа недавних слез. Глаза были сухи. Взгляд не выражал ни печали, ни радости. Всего за несколько минут она превратилась в идеальную невесту.

Девушка босиком пересекла площадь и на мгновение обернулась и бросила взгляд на мост Вздохов; оттуда за ней наблюдали нанятые Сарой визажисты и костюмеры. На углу невесту ждала черная карета, увитая черными орхидеями и запряженная дюжиной пепельно-серых коней, на которой ей предстояло проделать короткий путь к церковному порогу.

Мазарин величаво уселась в карету. За экипажем, распевая гимны и разбрасывая по воздуху лепестки роз, чинно шагали дети в праздничных нарядах, уличные зеваки охотно присоединялись к процессии. У палаццо Дукале образовалась такая огромная толпа, что кучеру пришлось задержать коней. Прохожие решили, что попали на съемочную площадку. После вмешательства карабинеров карета смогла продолжить путь к базилике.

Кадис ждал на ступенях церкви, облаченный в элегантный смокинг. Вот распахнулась дверь экипажа, и показалась изящная голая ступня. При виде ее на художника нахлынули давно забытые чувства. Эту ножку он столько раз ласкал, эта красавица сводила его с ума... Ему хотелось схватить невесту и броситься бежать, овладеть ею тут же, на площади, яростно выкрикивая в небо, что она принадлежит ему, и только ему. Однако он, как всегда, сдержался, молча протянул девушке руку и помог выйти из кареты. Фарс начался.

В соборе их ждали Паскаль и Сара.

Церемония прошла безупречно. Строгая базилика как нельзя лучше подходила для торжественного свадебного ритуала. Голоса хора плыли среди изысканных византийских мозаик, волнами катились по ярусам, стремились ввысь, к Пантократору, вырывались на зачарованную площадь, скользили по каналам, разнося радостную весть по всей Венеции. Колокола Санта-Мария-делла-Салюте, Сан-Джорджо-Маджоре, Сан-Заниполо, Деи-Фрари, Сан-Себастьяно и Сан-Закариа звучали в унисон с колоколами Сан-Марко. В восемь часов, едва начало темнеть, город каналов приветствовал новобрачных праздничным звоном своих церквей.

Мазарин сказала "да". Никто не знал, чего ей стоило произнести это короткое слово. Слово, которое должно было навеки связать ее с Паскалем... И с Кадисом. Прежде чем ответить, она сумела поймать взгляд учителя. Кто из них двоих был отцом ее ребенка?

Спустя два часа после венчания в палаццо Пизани-Моретта творилось нечто невообразимое. У пристани выстроилась длинная очередь из гондол, в которых прибывали гости, все как один в шикарных карнавальных костюмах и масках восемнадцатого века.

Все ожидали появления новобрачных, не подозревая, что они давно переоделись и смешались с веселой толпой. Гостям предстояло самим отыскать жениха и невесту.

В палаццо, освещенном канделябрами и факелами, царил дух галантного века. В просторных залах публику развлекали акробаты и арлекины, на первом и втором этаже клавикорды, флейты и струнные квартеты играли барочную музыку. В одной из комнат расположилась прекрасная арфистка со своим инструментом; в другой глотатель огня. В главном зале демонстрировал свое мастерство канатоходец. Пьеро изображал живую статую, карлик-гимнаст балансировал на голове у гиганта.

В неверном свете факелов и люстр приглашенные казались призраками, зловещими тенями, таинственными заговорщиками. Ничего нельзя было принимать на веру. В безумном действе слились реальность и обман. Каждый закуток палаццо превратился в театральные подмостки. Прислонившись к колонне, герцог в пышных одеяниях отпускал колкости в адрес гостей. Кокетка пыталась соблазнить кардинала при помощи своего декольте. Придворный и четыре фрейлины в белом замышляли нечто ужасное против гротескного Моцарта, а тот расхаживал по темному коридору и сардонически хохотал.

После чинного стилизованного ужина гости разбрелись по дворцу в поисках развлечений, и ночь покатилась in crescendo.

Паскаль в костюме Казановы, парике и белой рубашке прогуливался по залам, наслаждаясь захватывающим действом. Никем не узнанный, он то присоединялся к общим забавам, то затевал беседу с какой-нибудь маской.

Мазарин, за несколько часов до свадьбы убедившаяся в своей беременности, слонялась по комнатам в поисках укромного уголка, чтобы остаться наедине с собой. Близость Кадиса, его пронизывающий взгляд, твердые руки, воспоминания о пустыне сводили ее с ума. На девушке был траурно-черный плащ и золотая маска с нарисованной черной слезой, она изображала Золотую Вдову.

Мазарин переходила из одного зала в другой, старательно избегая гостей. Искала она кого-нибудь или пыталась сбежать от праздничной суеты? В глубине души девушка надеялась столкнуться с Кадисом. Хотя... К чему им встречаться? Чтобы он снова причинил ей боль? Мазарин смотрела по сторонам. Вокруг смеялись и шептались ряженые, и любой из них мог оказаться ее учителем. Девушка не знала, как он одет; положа руку на сердце, она не была уверена, что Кадис вообще присутствует на банкете... О, если бы свадебные обеты излечили ее от мучительной страсти!

Девушка поднялась на второй этаж. Издалека долетали звуки менуэта. Мазарин чувствовала себя как никогда одинокой. Зачем она это сделала? Почему не сбежала из-под венца? Почему сказала "да", почему согласилась участвовать в этом глупом маскараде? Из гордости?.. От злости? Кто больше всех пострадает от ее упрямства? Кадис? Нет. Хуже всех придется ей самой. И Паскалю, ничем не заслужившему такой низости. А Сара? Как она могла так поступить с матерью своего жениха, которая всегда была так добра к ней?

Зал Аллегории Супружества каким-то непостижимым образом оказался пуст. В складках гардин блуждал ночной бриз. Внезапно Мазарин схватили чьи-то белые руки и потащили к большому окну, выходящему на канал. Руки в белых перчатках скользнули ей под одежду и принялись жадно ласкать гладкую кожу. Мазарин резко обернулась. Это был Джакомо Казанова собственной персоной.

— Не сейчас, Паскаль, — отрезала девушка, узнав костюм и маску.

Казанова не ответил. Несмотря на протесты девушки, он не выпускал ее из объятий. Его рука проникла в вырез платья, ощупала грудь, легонько надавила на отвердевший сосок. Слегка отстранившись, человек в маске одним движением выдернул золотой шнурок, стягивавший лиф ее платья.

Это был не Паскаль; точно не он. Эта особая, алчная манера, с которой его руки двигались по ее телу, словно вырисовывая контуры... Эти властные руки, что срывали с нее одежду, могли принадлежать только учителю.

Мазарин застонала.

Казанова опрокинул ее на стол, вздернул вверх подол пышного платья и бесчисленные нижние юбки, обнажив пылающие фарфоровые бедра. Между ними был пылающий вулкан... И священный источник, способный утолить любую жажду. Он раздвинул кончиками пальцев лепестки готовой распуститься розы и вдруг резко вошел в девушку, придавив ее к столу.

Зал наполнили слабые стоны.

Вулкан пылал, раскаленная лава катилась по склонам. Он то неспешно вынимал из нее свой клинок, то с силой вонзал его снова. Он любил ее так жадно, так отчаянно, словно в последний раз в своей жизни. Словно чувствовал дыхание смерти. Он до краев наполнял ее своим жаром. Их тела слились воедино... Они стали одним жаждущим, сгорающим в огне страсти существом. Кадис. Это мог быть только он.

— Кадис... — прошептала Мазарин, едва вернувшись к жизни. — Что мы творим?

Художник не ответил. Он снял с девушки маску, чтобы вновь увидеть любимое лицо, залитое слезами. Он принялся гладить ее губы, по одному проникая пальцами в рот, пока она снимала маску, скрывавшую его лицо. Теперь оба могли посмотреть друг на друга.

— Ты такой красивый. — Мазарин коснулась его щеки.

— Ты меня обманываешь...

Усталый взгляд художника купался в золотых глазах ученицы. Их плоть снова пробуждалась. Губы искали друг друга, словно река и море... Они припали друг к другу, как путник, перешедший пустыню, припадает к ручью. Целовались как в первый и в последний раз. Смаковали поцелуй, будто дорогое вино.

— Любовь — это поцелуй, — торжественно произнес Кадис, и его слова эхом отразились от стен. — Губы не умеют лгать... лгать... лгать... Фальшь сразу видна... видна... видна...

Мазарин позабыла обо всем и была почти счастлива. Словно в базилике она сказала "да" не Паскалю, а Кадису.

— Малышка, ты меня убила...

Пока Мазарин и Кадис занимались любовью, с порога зала Аллегории Супружества за ними наблюдала женщина в костюме герцогини шестнадцатого века.

Сомневаться не приходилось. Новобрачные решили сбежать от гостей, чтобы побыть наедине в укромном месте. Ее сын и сноха, Казанова и Золотая Вдова. Она сама выбирала им костюмы. Влюбленные ласкали друг друга, позабыв обо всем на свете.

Сара вздохнула. Сын унаследовал отцовский пыл. Вдруг застыдившись, что подглядывает, она решила поскорее убраться прочь.

Сара хотела тихонько развернуться и уйти, но в гулких стенах зала вдруг раздался знакомый усталый голос: "Любовь это поцелуй. Губы не умеют лгать..." Как здесь оказался ее муж? Или Джакомо Казанова, ласкавший Мазарин, на самом деле... Что здесь творится?

— Мама...

Сара обернулась. К ней приближался Паскаль. Он поднимался по лестнице, держа в руках маску. Еще один Казанова.

Она постаралась взять себя в руки: мальчик не должен видеть, как его отец занимается любовью с той, кого он только что назвал своей женой...

Неужели это происходило наяву? Те самые слова, что Кадис говорил ей в мае шестьдесят восьмого, в раннюю пору их любви... Неужели он и вправду повторил их своей снохе?

Милостивый боже... Что же это такое? Как это может быть? У нее нестерпимо шумело в ушах, земля уходила у нее из-под ног.

Сара Миллер не могла двинуться с места. Ей одновременно хотелось уйти и остаться. Броситься наутек или ворваться в зал и хлестать обоих по щекам, пока не отвалится рука.

Ее сын не должен знать. Он этого не переживет. Надо что-то делать, надо увести его отсюда.

В коридоре, отделявшем зал от лестницы, появилась дама в костюме Симонетты Веспуччи, знаменитой "Венеры" Боттичелли, со спутником, одетым герцогом Медичи. Заметив Паскаля, они бросились к нему с поздравлениями.

Сара не двигалась. С ее глаз будто упала пелена, и все, что творилось с Кадисом в последний год, внезапно получило единственно возможное объяснение. Все его странные поступки, раздражительность, тяга к виски, исчезновение, отказ от супружеской близости, холодность и тоска. А еще тот странный телефонный звонок. Настойчивость, с которой он убеждал всех отправиться в Марокко, и шутливые перебранки с Мазарин в самолете... Как давно они ее обманывают? ИХ обманывают?

И что теперь делать?

Боль казалась невыносимой. Не такой, как в молодости, когда она легко прощала мужу интрижки на стороне, потому что слишком сильно его любила и вдобавок боялась показаться несовременной. Теперь Сара чувствовала безбрежную тоску, чудовищную усталость от жизни. Пустая и ненужная, словно высохшее озеро, жалкое пугало, выставленное на посмешище. Ей хотелось убить их, выплеснуть кипевшую в сердце ярость, но еще больше хотелось просто сбежать. И позабыть об этой тягостной сцене. Ей было жаль Кадиса, жаль сына, жаль себя саму, жаль эту несчастную глупую девчонку. Она больше не хотела жить. Не хотела оставаться в этом лживом, несправедливом мире. Смотреть, как человек, которого она любила всю жизнь, превращается в жалкого слабака. В существо без чести и совести. В ничтожество. В негодяя. Сара никогда прежде не чувствовала ничего подобного. Ей казалось, словно под ногами у нее разверзлась бездна. И она падает, падает, падает...

Почему время Кадиса текло не так, как ее собственное? Почему? Почему? Почему?

Что она делает в этом бессмысленном мире?

Сара тихонько ушла, пока ни о чем не подозревающие любовники страстно целовались у окна. Паскаль шел ей навстречу. Он уже успел отделаться от назойливой парочки.

— Что-то Мазарин нигде не видно, — пожаловался Паскаль. — По-моему, она нездорова. За ужином почти ничего не съела.

Сара не ответила.

— Что-то не так?

— Я немного устала.

— А Кадис? Я его вообще здесь не видел.

Сара заставила себя солгать:

— Я тоже. Идем. — Она взяла сына под руку и, прилагая неимоверные усилия, чтобы скрыть смятение, повела его к лестнице. — Давай поищем Мазарин вместе. По-моему, она была внизу, в главном зале.

— Мама, я хочу, чтобы ты знала: я самый счастливый человек на земле!

В Париж вернулась осень, окрасив в цвет охры мостовые и парки. Уставшие за лето листья падали на плечи погруженных в свои мысли прохожих. Начинался новый годовой цикл, колесо времени катилось дальше. Весь мир кружился в вечном танце под монотонную мелодию. Улицы были те же, что и раньше, владельцы кафе сворачивали летние террасы и вносили изменения в сезонное меню. Студенты возвращались в аудитории, бродяги все так же бродяжничали, редкие радости не могли осилить бесконечную печаль.

Все было кончено.

День свадьбы стал для Мазарин началом черно-белой жизни и прощанием с великой любовью.

Кадис забрал с собой все цвета. Свидание в зале Аллегории Супружества было последним. Мазарин поняла это много позже, когда прошел почти месяц и воспоминания о расставании с художником превратились в наваждение. В ту ночь она стояла у окна, провожая глазами его тень. А он сидел в окутанной туманом гондоле, скользящей прочь по темной глади канала... Бесшумно, точно призрак.

Она вкусила жизни и смерти и, как предсказывал Кадис по дороге из пустыни, навсегда заблудилась между ними. Мелодия, звучавшая в душе Мазарин, затихла, и она не знала, как снова ее пробудить. Почему нельзя жить, как велит сердце? Почему разум не хочет дать ему шанс?

Больше они не встречались.

От Паскаля Мазарин знала, что ее учитель снова заперся в Ла-Рюш и никого не хочет видеть.

После возвращения из Венеции Сара выгнала мужа из дома на улице Помп. Спрятав боль, она ледяным тоном потребовала у Кадиса объяснений по поводу его поведения на свадьбе, а когда тот начал все отрицать, выставила изменника вон.

Кадис ушел молча. Ничего с собой не взял и не ответил ни на один из настойчивых вопросов жены. Холодный, отрешенный, замкнутый, он держался так, будто происходящее нисколько его не касалось.

Тяжелее всего для Сары оказалось то, что Кадис не стал оправдываться. Его высокомерие было решительно невыносимо. Приходилось признать, что все эти годы она была замужем за тщеславным эгоистом, не стоившим ее любви и верности.

Он мог бы, как раньше, сказать, что сожалеет, что сам не понимает, как это произошло, что его попутал бес. Что он запутался, что ему приходится вести двойную жизнь, что под маской знаменитого художника скрывается несчастный, слабый человек. Но Кадис не сказал ничего подобного. Не выказал ни раскаяния, ни сочувствия к ее боли. Его не волновало даже то, что его сын может обо всем узнать.

Было видно, что Кадис не чувствует себя виноватым и ни о чем не жалеет. Если бы он снизошел до уровня простого смертного и попытался все объяснить, Сара, возможно, сумела бы его понять. Но муж смотрел на нее без выражения, словно статуя.

Она отдала бы все на свете, чтобы вернуть прежнего Кадиса, живого человека, который совершал ошибки, был достаточно храбрым, чтобы их признавать, и находил слова для покаяния. Заглянуть в его душу, закрытое от всех герметическое пространство, в существовании которого Сара уже начала сомневаться.

Что проку в верности? Плотская измена еще не самое большое зло. С этой болью можно справиться. Куда страшнее измена другая, та, которую еще называют предательством. К предательству Сара оказалась не готова.

На этом витке жизни спасти их могла только честность. Но Кадис не был честен. Не захотел быть.

Сара Миллер упорно отказывалась говорить о своих переживаниях, хотя встревоженный Паскаль советовал ей обратиться к одному из своих коллег.

Художница заперлась в мастерской наедине со своим горем. Она проводила ревизию собственной жизни, разбирая старые негативы.

Чтобы дать выход печали, Сара решила отобрать снимки той поры, когда ее муж еще звался Антекерой и был нищим художником с улицы Сен-Андре-дез-Арт. Простым парнем, похожим на цыгана, который верил в красивые лозунги и швырял в полицейских булыжники во имя лучшего будущего.

Каждый портрет был вехой их общей жизни. На мгновение прерванный поцелуй с привкусом никотина и жвачки. Дым и мята. Смех и молчание. Вечная "лейка". Последние кадры. Объятия. Радость, звенящая хрустальным колокольчиком. Нежность... Вкус его губ...

А что, если бы они все-таки поговорили? Сумел бы он оправдаться в том, что она видела своими глазами?

Кадис впился в девчонку, словно голодный зверь, он будто лепил ее тело заново.

Нет, Сару он никогда так не любил.

Мутноглазый опоздал. Кто-то забрал ларец из церкви Сен-Жюльен-ле-Повр.

— Ну почему я не пришел раньше? — взвыл Джереми. — Сукин я сын!

В ту ночь, бросив Мазарин одну, он отправился в зеленый дом, не сомневаясь, что там его ждут разгадки многих тайн, связанных со Святой. После двух часов бесплодных поисков, когда Мутноглазый уже готов был капитулировать, ему в глаза наконец бросилось нечто, достойное внимания. Огромный шкаф с распахнутыми дверцами демонстрировал свое обширное нутро. Судя по всему, прежде в нем хранилось нечто весьма ценное. Осмотрев шкаф со всех сторон, Джереми обнаружил потайную дверь... За ней начинался подземный ход!

Мутноглазый исследовал ход с жадностью кладоискателя, уверенного, что где-то поблизости спрятано сокровище. Подземный туннель вел в подалтарное помещение церкви Сен-Жюльен-ле-Повр. Там, в глубокой нише, хранился таинственный ларец, скрывавший историю Сиенны.

Легендарный ларец, о котором столько говорили и которого никто не видел... существовал в действительности!

Считалось, что он бесследно исчез из парижских катакомб вместе с телом Святой.

Сначала Джереми подумывал забрать находку с собой, но потом решил оставить все как есть; во-первых, существовал риск, что у него в квартире ларец может найти Мазарин, во-вторых, алтарь церкви Сен-Жюльен-ле-Повр казался вполне надежным местом.

Жалкий вид вкупе с обширными познаниями в истории церкви помогли Мутноглазому втереться в доверие к местному священнику. Джереми с порога бегло заговорил по-гречески, продемонстрировал близкое знакомство со старинными ритуалами, упомянул Григория Турского и великомученика Юлиана, подробно рассказал о церковной реформе тысяча шестьсот пятьдесят первого года, перечислил всех патриархов и без труда создал себе репутацию набожного христианина, который избегает остальных прихожан, дабы не смущать их зрелищем своего уродства. Настоятель церкви, человек немолодой и одинокий, не только позволил ему приходить в любое время, когда нет службы, но и пересказал все известные сплетни о своих прихожанах, а заодно историю появления таинственного ларца.

В тысяча девятьсот пятнадцатом году, когда Франция была охвачена пожаром войны, в одной из боковых галерей церкви, в нише с мощами малоизвестной святой, невесть откуда появился ларец. Никто не знал, как он там появился, ведь двери церкви были заперты; в конце концов решили, что это было чудо. Открыть ларец не получилось, и, хотя не было доподлинно известно, что он принадлежал усопшей святой, его решили оставить подле нее.

С тех пор прошло больше девяноста лет, и загадочный предмет стал одной из главных здешних реликвий.

Париж, 22 марта 1915 года

В студеном утреннем воздухе гулко щелкали выстрелы; учитель рисования Антуан Кавалье и его жена понимали: медлить больше нельзя. Враги уже ворвались в катакомбы, где прятались французские солдаты. В полночь им предстояло забрать из подземного храма тело Святой и ларец и спрятать их у себя в доме.

Тайный обет, передававшийся из поколения в поколение, обязывал Кавалье защищать Сиенну в случае опасности.

Его предки увезли реликвию из Испании в середине восемнадцатого столетия, когда особняк в Манресе стал привлекать паломников со всех концов страны, и какой-то безумец, задумав осквернить мощи, попытался разбить стеклянную крышку саркофага. Теперь настал черед Антуана.

Презрев метель и немецкие бомбы, окрасившие парижское небо багровым заревом, чета Кавалье вынесла бесценную реликвию из катакомб и погрузила на тележку.

Четыре часа они петляли по улицам Парижа, заметая следы и убегая от возможной погони, прежде чем подъехали к дому номер семьдесят пять по улице Галанд. Ветер, завывая, бросал на тележку хлопья снега, и супруги жались к ней, стараясь защитить спящую девушку. Потом все пошло куда легче. Едва они переступили порог, тело Святой сделалось легким как перышко. Кавалье без труда отнес ее наверх, в дальнюю спальню. Недаром он потратил несколько месяцев, чтобы соединить подземным ходом замаскированный старинным шкафом тайник с алтарным помещением соседней церкви. Антуан как следует подготовился к этому дню. В подземном убежище можно было надежно спрятать Святую и спрятаться самим, а при необходимости незаметно покинуть дом.

В ту же ночь супруги Кавалье распорядились двумя ларцами. Маленький, с рукописью, повествующей о судьбе Сиенны, отнесли в церковь и спрятали около мощей местной святой, а большой, в котором покоилось ее тело, оставили в туннеле.

Париж, 1917 год

Город постепенно угасал. Кафе и рестораны Монпарнаса, где любила собираться богема, разорялись один за другим, и вечеринки, на которых порой рождались гениальные идеи и блестящие манифесты, случались все реже.

Из-за войны рынок произведений искусства находился в плачевном состоянии и несколько салонов закрылись. Иностранные художники, многие из которых принадлежали к ордену, возвращались на родину, спасаясь от нищеты. Французское правительство организовало специальный фонд, чтобы поддержать деятелей искусства, но средств вечно не хватало. Художники пали духом. Члены братства перестали собираться в катакомбах.

Немногие оставшиеся братья Арс Амантис нашли приют в ресторанчике Марии Васильевой на авеню дю Мэн, приходившем в полицейских отчетах как "частный клуб". Сюда захаживали Макс Жакоб, Аполлинер, Брак, Модильяни, Ортис де Сарате, Матисс, Бранкузи и Пикассо, дружившие со многими адептами ордена и даже не подозревавшими о его существовании.

Пока шла война, Сиенна пребывала в покое и безопасности. Маэстро Кавалье и его жена не стали сообщать ордену о том, где спрятана реликвия. С тех пор как Сиенна очутилась в их доме, вся улица тонула в лаванде, а картины Антуана день ото дня становились все прекраснее. Выбор спящей красавицы пал на него. Почему он должен делить Святую с другими, если сама она предпочитала остаться у него? Разве окутавшие зеленый дом лавандовые заросли не были знаком того, что Сиенна не желает покидать свое убежище?

Кавалье хранил молчание, и братья решили, что в исчезновении Святой повинны немецкие войска.

В стране царил хаос, и до пропажи трупа из катакомб никому не было дела, однако Арс Амантис не сдавались и упорно продолжали поиски. Потеря реликвии обернулась для них настоящей трагедией.

После смерти Кавалье хранителем Сиенны сделался его сын. Он с честью исполнял свою миссию и ревностно хранил тайну Святой.

УЛИЦА ГАЛАНД, 75,1967 ГОД

Латинский квартал снова сделался прибежищем богемы, по средневековым улочкам бродили юнцы, охочие до новых идей. В тесных бистро выстраивались революционные теории, велись бурные споры и время от времени рождались шедевры; старые кабаки наполнились дымом, джазом, алкогольными парами и мятежным духом.

Спустя двадцать лет после окончания Второй мировой войны опасности, угрожавшие Святой, остались в прошлом.

История Сиенны давно превратилась в туманную легенду. Раймон Кавалье не раз слышал ее от своей бабушки. Родители не желали иметь с этим ничего общего. Они считали выдумки старухи одним из симптомов ее заболевания, старческого слабоумия. Бабушка утратила рассудок еще в годы войны.

Как-то вечером Раймон Кавалье с приятелем возвращались из художественной школы. Когда они подошли к дому, произошло нечто совершенно немыслимое: на них пролился дождь из синих лепестков. Цветы сыпались из окна той самой комнаты, в которой, как за несколько минут до смерти призналась бабушка Раймона, все эти годы было спрятано тело Святой.

Раймон Кавалье поведал другу семейное предание и предложил начать поиски вместе; прежде он не осмеливался заходить в запретную комнату, но вдвоем было не так страшно. Если его бабушка говорила правду, у старого шкафа в дальней спальне есть потайная дверь в туннель, где покоится Святая и круглый год цветет лаванда.

Молодые люди поднимались наверх, стараясь ступать бесшумно, словно опасаясь, что их могут услышать, хотя дома никого не было. Заветная комната находилась в самом конце коридора. Дверь, разумеется, была закрыта. Переглянувшись с товарищем, Кавалье подергал ручку, но она не поддалась. После бесплодных попыток открыть дверь друзья решили ее выбить. Один удар, потом еще и еще, изо всех сил...

На них обрушилась целая гора синих цветов, источавших пленительный аромат. Дверь распахнулась. Картина, представшая взорам молодых людей, поразила их до глубины души: казалось, комната живет своей собственной жизнью. Кровать покрывал ковер из цветов; на изящном ночном столике лежала открытая книга; в приоткрытом шкафу виднелись края старинных платьев. Друзья решили освободить шкаф, чтобы исследовать его изнутри.

Поначалу поиски казались совершенно напрасными. Молодые люди сантиметр за сантиметром простукивали старое дерево, пока не услышали пустоту. Одна из прочных дубовых досок легко вытаскивалась, за ней открывался широкий лаз, из которого пахло лекарствами и влажной землей. Сотни светлячков озаряли убежище синеватым светом.

Друзья потеряли дар речи. Им никогда в жизни не доводилось видеть ничего подобного. Таинственный грот действительно существовал, от его стен исходила удивительная сила, проникавшая в душу и возвращавшая радость жизни. Вокруг спящей девушки дрожало золотистое сияние. Ее сон был чутким сном птицы, которая вот-вот встрепенется и взмоет ввысь. Ни в одном из людей, которых им приходилось встречать, не было столько жизни, сколько в этой мертвой девочке.

Молодые люди не могли отвести глаз от лица Святой. Такую красоту нельзя было оставлять в подземелье.

Мазарин все не могла оправиться от двух страшных потерь. Кадис и Сиена были тайными двигателями ее жизни. Телом ее и душой. Расставшись с ними, она утратила себя. Души не стало, осталось одно тело. Чужое тело, которое двигалось, писало картины и старательно играло роль счастливой новобрачной. Тело, в котором помимо ее воли начиналась новая жизнь. Тоска Мазарин никак не сочеталась с ее состоянием. Она почти не вспоминала о крошечном существе, которое постепенно росло в ее утробе. Все вокруг сделалось невыносимым, горло жгли сухие рыдания по двум неоплаканным мертвецам.

Больше нечего было ждать, не стало причин считать минуты, открывать глаза по утрам.

Она работала дни напролет, словно хотела затеряться в бесконечных мазках. Писала непроницаемую черноту, проступающую сквозь ослепительную белизну, кошмарную бездну, в которую скользила ее душа. Только черное и белое, ни капли другой краски.

Те, кто видел полотна Мазарин, написанные в тот период, дивились исходящей от них силе. Казалось, что эти черно-белые картины созданы в зените жизни и творчества.

А Паскаль с каждым днем становился все счастливей. Во время медового месяца на Лаго-ди-Гарда Мазарин призналась мужу, что беременна, и с тех пор он не уставал баловать ее. Все складывалось просто великолепно. У психиатра прибавилось пациентов, и он был как никогда близок к исполнению своей мечты. Счастье Паскаля омрачал лишь разрыв Сары и Кадиса; он хотел поделиться радостью с родителями, но они замкнулись в себе. Сын сообщил обоим о скором прибавлении семейства, но ни отец, ни мать не ответили.

— Ты куда так рано? — спросил Паскаль, застав жену в дверях. — Это что-то новое. Ты что, не будешь сегодня работать?

— Я хочу пройтись...

— Пора бы уже бросить эту дикую привычку ходить босой.

— Не могу.

— Ты можешь простудиться. Снег на дворе.

— Я должна его почувствовать.

— Хочешь, я пойду с тобой?

— Нет, я ненадолго.

И Мазарин поспешно поцеловала мужа. Девушка отправилась в Данцигский пассаж. Она чувствовала, что непременно должна увидеть Кадиса. А иначе сойдет с ума.

Снег напоминал об учителе. Скрип тонкого наста под ее ступнями звучал как музыка. В памяти Мазарин оживали их бесконечно счастливые вечера, возня и смех, капли краски, прикосновения... Звенящая радость... Полотна, полные поэзии, дерзости, дуализма.

Отяжелевшая от бремени Мазарин ощутила почти забытое возбуждение.

Остановившись на тротуаре у фасада Ла-Рюш, девушка подняла глаза. Жалюзи, как всегда, были наполовину опущены. Мазарин представила учителя посреди хаоса мастерской, в облаке табачного дыма, с вечным бокалом виски в руке.

Зачем она пришла, ведь он все равно ей не откроет?

Пришла, потому что не могла по-другому. Бесконечные терзания убивали ее. Ей нужно было его увидеть. Нужно было, чтобы он увидел ее... Увидел, какой она стала. И понял, что она, возможно, носит под сердцем его ребенка...

Она пришла, чтобы вновь почувствовать воздействие его зловещих и целительных чар. За то, чтобы вновь его увидеть, не жалко было заплатить любую цену, даже отдать жизнь.

Мазарин застыла на тротуаре, вглядываясь в окна студии и слушая бешеный стук собственного сердца.

За занавесками мелькнул знакомый силуэт. Девушка не сомневалась — учитель украдкой наблюдает за ней. Его взгляд проникал сквозь оконное стекло. Его дыхание обжигало, заставляя забыть о стуже. Его губы вновь впивались в ее губы, его язык касался ее десен, его поцелуй доходил до самого сердца.

Беременна!

Автоответчик поведал эту новость счастливым голосом Паскаля. Кадис выслушал сообщение добрую сотню раз, а потом разбил телефон о стену.

Его малышка БЕРЕМЕННА.

Она была рядом, в двадцати шагах, и совершенно недосягаема. Черное пятно на фоне девственной белизны. Пальто топорщилось на животе... Босые ноги тонули в снегу.

Он вовсе не желал ее видеть. Нет, желал. Хотел, не хотел, хотел... Чертовы сомнения! Разум приказывал оставаться на месте, держать себя в руках.

Зачем она пришла? Почему не выбросит его из головы раз и навсегда? Неужели она не понимает, что означает его молчание? Он же умоляет ее не приближаться... Бежать прочь, пока не стало слишком поздно для всех. Пока они не совершили еще какое-нибудь безумие. Он никому не хотел причинять боль... Ни ей, ни Саре, ни Паскалю. Он и сам хотел излечиться. Похоронить желания в самом дальнем углу души. Жить, сохраняя равновесие между всем и ничем. Пройти по краю смерти и не сорваться.

Совладать с вожделением было не в его власти; страсть подстерегала Кадиса, словно голодное чудовище, готовое броситься и растерзать добычу.

Ее нельзя было подпускать слишком близко; прежнего Кадиса больше не существовало, а новый даже не уверен, что жив. Изучив все до единой ловушки, которые расставляет человеку жизнь, он хотел лишь одного: растянуться голым на холсте, заснуть и не просыпаться...

— У меня есть для тебя подарок, малышка, — прошептал Кадис, отходя от окна.

Дом номер тридцать один на улице Премьер-Кампань превратился в поле, засеянное фотографиями. Сара Миллер разложила на полу сотни портретов Кадиса, которые она сделала за годы их брака. Художница сама не знала, что ищет. В глубине души она надеялась разглядеть связавшие их невидимые нити и понять, в каком месте они порвались, словно волшебная "лейка" могла запечатлеть момент, когда на них обоих навели порчу. В прежние времена Саре казалось, что, снимая мужа, она сумеет постепенно завладеть его душой, проникнуть туда, куда никому еще не было допуска.

Здесь была вся их жизнь. В бесконечной череде картин и фотографий.

Бесполезные куски картона. Вечная гонка непонятно за чем.

Юношеский пыл, черные кудри на ветру, первая седина, первые морщины... Улыбки, хмурые брови, вспышки гнева, ссоры, выступления, интервью. Творческий процесс шаг за шагом: Кадис думает, Кадис фантазирует, Кадис превращает добро и зло в искусство. Кадис с дерзким взглядом и кистью в руке.

Первые картины... И среди них та, что принесла ему славу основоположника Дерзновенного Дуализма — "Нечестивые девы".

Печальный взгляд Сары неспешно скользил по фотографиям. Вдруг что-то привлекло ее внимание. Она сделала этот портрет через несколько дней после знакомства с будущим мужем, когда он, словно в трансе, наносил последние мазки на одну из "Девственниц". И публика, и критики потом в один голос твердили, что в этом полотне было нечто гипнотическое; холст источал неотразимую притягательность порока, дышал чистотой, странным образом слитой с бесстыдством. От этой картины невозможно было отвести глаз.

Сара перенесла фотографию на рабочий стол, вставила в рамку и принялась рассматривать под лупой.

Это и вправду была превосходная работа. Изображенная на картине девушка излучала необоримую притягательную силу. Дерзкая нагота, вызывающий взгляд...

Но что это за странные линии вокруг соска? Что они ей напомнили?

Это похоже... Ну конечно, на медальон, который был на шее у Мазарин в тот день, когда Сара ее снимала!

А еще... жуткий знак на груди у натурщика с улицы!

Сара бросилась к россыпям фотографий, чтобы найти портреты девушки и человека с пленкой на глазах и заячьей губой.

Он не просыхал вот уже два дня.

Гляделся в зеркало и сам себя не узнавал.

И все же это был он. В новой, совершенно незнакомой роли: судьи самого себя.

Он холодно разглядывал свое отражение, теряясь взглядом в заново открытых безднах. Глубоких щелях, в которых обитали страх и тоска. Пустотах, которые никогда не заполнятся. Годы превратили его в жалкий, безвольный студень. Он терзался сомнениями, которые нельзя было разрешить с помощью виски. Будто стоял на перекрестке перед двумя указателями в противоположные стороны: правда и ложь. Снова эта проклятая двойственность. Почему у него не получается прожить жизнь, избегая крайностей? Почему все время приходится балансировать над пропастью?

Это был он.

Кадис напротив Кадиса, Кадис против Кадиса. Приговоренный, готовый обезглавить сам себя. Нож гильотины падает... Раз! И дело с концом. Голова на холсте, посмертный шедевр, последний привет дуализма. "Почему он пошел на это, находясь в зените славы?" — спросит любопытный сброд, и каждый начнет предлагать версии на свой вкус: он просто спятил, а по-моему, он герой; какой нелепый снобизм; его мазня ничего не стоит, прощелыга от искусства, ему не хватало вдохновения. Они посмеются, выпьют за упокой души, поделят имущество усопшего и забудут о нем навсегда.

Это был он.

Глядел на себя и не узнавал. Лицо покрывала непривычная щетина. Маска, которая ни от чего не защищала, даже от собственного вопрошающего взгляда: путь ошибок и лжи лежал перед ним как на ладони.

Возможно, в зазеркалье он мог бы слиться со своим отражением. Достаточно сделать шаг за грань, чтобы он и его "я" стали одним целым... Человек может быть уверен лишь в одном: в том, что он умрет.

Он сам провозгласил себя великим творцом. Прожил жизнь на гребне волны, среди наслаждений, оваций, фантазий, интрижек... Не беспокоясь о тенях, скользивших по другой стороне жизни. А теперь он остался один. И начинать сначала поздно. Его руки дрожат, пальцы сводит от боли…

Пути назад не было. Он должен был сыграть эту роль в последний раз. Кадис взял нож и принялся соскребать с лица щетину.

Журналисты умирали от нетерпения. Пресс-конференция знаменитого художника должна была начаться с минуты на минуту. Репортеры, вооруженные фотоаппаратами, телекамерами, микрофонами и диктофонами, заполнили зал, и каждый норовил пробраться поближе к президиуму.

Весть о том, что великий Кадис созывает газетчиков, привела культурное общество в смятение. Брифинг должен был состояться в "Пагоде", прелестном японском дворце, который в конце девятнадцатого века владелец "Бо Марше" вывез из Японии, чтобы подарить своей возлюбленной. Почему Кадис выбрал такое роскошное место? Что бы это могло означать? Репортеров просили воздержаться от предположений до пресс-конференции, и журналистская братия послушно соблюдала кодекс молчания.

Появление Кадиса в "Пагоде" ознаменовалось яркими фотовспышками и беспокойным рокотом, в один миг переросшим в град вопросов. Художник был одет в черное, словно только что вернулся с похорон.

— Маэстро... Речь пойдет о ваших творческих планах? — выкрикнул один из репортеров.

Вопросы сыпались один за другим.

— Что вы почувствовали, когда узнали, что ваша картина стала самым дорогим в истории предметом искусства?

— Правда, что вы расстались с Сарой Миллер?

— Вы примете орден Почетного легиона, который вам собираются вручить?

Вопросы, вопросы, вопросы...

Кадис впервые в жизни пришел на встречу с журналистами без пресс-секретарей. Виски, которое художник выпил, чтобы успокоиться, сыграло с ним злую шутку: оказавшись среди толпы, он растерялся и не знал, с чего начать.

Несколько минут Кадис молча разглядывал журналистов, словно происходящее не имело к нему никакого касательства. На него смотрели десятки пытливых глаз, воздух звенел от напряжения. Внезапно художник ощутил все могущество тишины. Заставить их замолчать было в его силах. Кадис шагнул к микрофону, и его хриплый голос царапнул древние стены "Пагоды".

— Дамы и господа, я признателен за то, что все вы приняли мое приглашение. Вы, надо полагать, спрашиваете себя, зачем вас сюда позвали и к чему подобная таинственность. Что ж, я буду краток. Прежде всего, должен заявить, что сегодня я не стану отвечать на вопросы. Это понятно? — Кадис оглядел толпу и, выдержав паузу, продолжал: — Семнадцатого июля на Триумфальной арке состоялась моя последняя выставка.

Многие критики сочли представленные на ней работы исчерпывающим выражением Дерзновенного Дуализма. Как известно, картины были выставлены на продажу, и часть их уже сделалась собственностью солидных музеев и знаменитых коллекционеров. Так вот, я должен признаться... — У Кадиса пересохло в горле. Ему не помешал бы добрый глоток виски... — На всех ста картинах ноги персонажей, которые можно считать ключевыми образами всего моего художественного мира, не принадлежат моей кисти.

По залу пронесся вздох.

— Ни одна из этих картин, ни одна не была бы создана, не появись в моей жизни выдающаяся художница. Совсем юная девушка, которая пришла ко мне в студию, чтобы научиться... тому, в чем давно меня превзошла. Дамы и господа, подлинные сокровища, представленные на последней выставке, — творения Мазарин Кавалье. Это все, что я хотел сказать. Доброго вам вечера.

В зале поднялся страшный шум. Репортеры вскакивали с мест, фотографы в спешке щелкали затворами камер, стараясь запечатлеть непроницаемый лик живописца, молча шагавшего к выходу.

В дневных выпусках новостей во весь экран показывали фотографию Мазарин Кавалье. Кадис признался, что поставил свою подпись на чужих холстах. Кое-кто уже поспешил назвать его величайшим фальсификатором всех времен и народов. Враги и завистники потирали руки. Корреспонденты в Нью-Йорке, Токио, Брюсселе, Стокгольме, Милане выходили в эфир на фоне фасадов представителей известных аукционных домов, дружно выражавших возмущение. Директора музеев давали пространные интервью и недоуменно разводили руками. Все требовали справедливости, объяснений, возврата денег, уничтожения картин... Назревала весьма острая полемика.

Мазарин застыла перед телевизором, словно парализованная. Сердце затрепетало, почуяв опасность. Что за помутнение нашло на ее художника? Зачем он это сделал? Совершенно сбитая с толку, девушка выбежала из дома и помчалась в Ла-Рюш.

Сара решила отправить вещи Кадиса в мастерскую в Данцигском пассаже. Она не представляла, как он обходится без них в своем добровольном заточении. Молчание мужа начинало беспокоить Сару. Кадис не показывался на публике вот уже четыре месяца.

Переступив порог гардеробной, она испытала острую боль. Каждая вещь здесь напоминала о Кадисе. Почему ей не хватало сил возненавидеть предателя? Сара медленно перебирала рубашки, галстуки, костюмы и пальто, словно хотела отсрочить час расставания.

В шкафах, словно призрак, витал запах Кадиса. В блокнотах, на салфетках, на старых счетах — всюду были его наброски. Хозяин вещей давно ушел, но в них по инерции еще теплилась частичка его души. Сара листала альбом с эскизами мужа, любуясь четкими линиями, дерзкими, решительными штрихами; из середины альбома выпали сложенные пополам страницы какого-то старого журнала. Сара подобрала их и развернула.

На первой странице под заголовком "Арс Амантис существует" был изображен точно такой же символ, как на медальоне Мазарин, на груди у человека с фотографии и на картине Кадиса. Сара вчитывалась в статью, поражаясь все сильнее. В журнале говорилось о старинной секте... Об искусстве, двойственности добра и зла, пропавшей реликвии... О женском начале как источнике искусства, о высокой любви, порождающей плотское влечение и творческое вдохновение. О катарах и еретиках...

Вокруг явно происходило что-то странное. Сара обыскала шкаф, ящики, письменный стол. Осмотрела кабинет, в котором Кадис любил запираться, перебрала его бумаги, перелистала книги... И наконец обнаружила в темном углу, за скульптурой Генри Мура, потертый чемодан.

Интересно, как он здесь оказался. Сара его совсем не помнила.

Она вытащила чемодан на свет и попыталась открыть, но он был заперт на замок. Сара позвала Жюльетт и попросила ее принести молоток. Отослав экономку, она принялась бить молотком по замку, пока тот не отлетел. Открыв чемодан, Сара не поверила своим глазам: в нем лежала белоснежная туника с тем самым символом, вышитым на груди.

Как эта вещь оказалась в их доме?

Внизу надрывались телефоны. Жюльетт брала трубку, но через несколько мгновений снова раздавался звонок. В гостиной на первом этаже творился сущий ад. На мобильник Сары то и дело приходили сообщения, и надпись на экране сообщала, что память переполнена.

Экономка настойчиво барабанила в дверь кабинета.

— Мадам... Мадам...

— В чем дело, Жюльетт?

— Телефоны, мадам. Они все время звонят, а охранник говорит, что у подъезда целая толпа репортеров. Кажется, они хотят поговорить о месье Кадисе.

— Я никого не принимаю.

— Я так и сказала, но они не расходятся. Им интересно, что вы думаете о последнем заявлении месье на пресс-конференции.

Сара убрала тунику обратно в чемодан и открыла дверь.

— Какое еще заявление, Жюльетт?

— Не знаю, мадам, я ничего не поняла.

— Ладно, я сама разберусь.

Сара позвонила охраннику и велела разогнать журналистов. Потом включила автоответчик своего телефона и принялась слушать сообщение за сообщением.

Бииип...

"Привет, Сара. Я только что узнала, это просто в голове не укладывается. То, что сказал Кадис, правда? Позвони мне".

Бииип...

"Привет, Сара. Какого дьявола твою сноху все время показывают по телевизору? Твой муж что, совсем спятил? Позвони мне".

Бииип...

"Боже мой!.. Сара... Что происходит? В Нью-Йорке все только об этом и говорят. Представляю, каково тебе сейчас. Позвони мне".

Биип...

Все говорили о каком-то заявлении Кадиса, но никто так и не объяснил, что к чему. Что же он такое сказал? Сара перебралась в гостиную, включила телевизор и принялась щелкать пультом, пока не увидела на одном из каналов суровое лицо Кадиса и не услышала его усталый голос.

"... ни одна из этих картин не была бы создана, не появись в моей жизни выдающаяся художница. Совсем юная девушка, которая пришла ко мне в студию, чтобы научиться... тому, в чем давно меня превзошла. Дамы и господа, подлинные сокровища, представленные на последней выставке, — творения Мазарин Кавалье. Это все, что я хотел сказать".

Услышанного было вполне достаточно. Сара Миллер схватила пальто и бросилась вон из дома.

Она хлопнула дверью так, что Жюльетт на кухне вздрогнула.

100

Мазарин упрямо шагала по тротуарам Пятнадцатого района. Улицы казались бесконечно длинными, на светофорах нарочно не загорался зеленый, ноги разъезжались на скользком асфальте. Городские улицы точно сговорились против нее. Девушке как никогда нужно было увидеться с Кадисом, но зловещие порывы ветра несли ее в другую сторону.