Неподвластная времени

52

Почему она опять пропала, не сказав ни слова? Взяла паузу, чтобы обдумать его предложение? Исчезновения Мазарин сводили Паскаля с ума и заставляли влюбляться еще сильнее.

Он любил ее робкий, вопрошающий взгляд, в котором сквозила тайна, мягкое сияние, исходившее от прозрачной кожи, непокорные жесты, мятежную дивную силу, которой он не мог противостоять, любил даже ее одиночество, полное, всеобъемлющее одиночество гостьи из иного мира. Все в ней было зыбким, непонятным, загадочным, все завораживало и не отпускало.

В последний раз Паскаль видел Мазарин во время романтического ужина в отеле "Кост". Он названивал ей не переставая, но девушка не брала трубку, а через несколько дней отчаянных звонков Паскалю пришел ответ, что телефон Мазарин переполнен и больше не может принимать сообщения.

Хотя Паскаль не требовал от Мазарин немедленного ответа, для него самого ужин в отеле был именно помолвкой. Кольцу с бриллиантом предстояло стать его оружием в борьбе с неизвестным соперником.

Молодой человек не сомневался, что его невеста решила побыть наедине с собой, чтобы покончить с сомнениями и сделать выбор. Если у него и вправду существовал соперник, он наверняка был сейчас рядом с ней. От мысли об этом Паскалю становилось невыносимо больно.

Тем временем его пропащая мать опять умчалась неизвестно куда. Паскаль знал, где ее искать, но не собирался этого делать. Сары вечно не было рядом, когда он в ней нуждался... А от Кадиса никакого проку...

В приемной ждали своей очереди пациенты, и среди них — Сара Миллер, рассеянно листавшая журнал. Она решила появиться без предупреждения и сделать сыну сюрприз. Секретарша, охотно ставшая сообщницей матери шефа, пропустила ее в кабинет. Обняв Сару, Паскаль вдруг понял, как сильно соскучился.

— Ты вернулась! А я как раз о тебе думал. Ты как будто прочла мои мысли.

— Прости, что не звонила, Паскаль. Понимаешь...

— Мама, ты, сколько я себя помню, только и делаешь, что извиняешься... Только что это меняет? Ты просишь прощения, а потом снова исчезаешь.

Паскаль усадил мать на диван в углу своего аскетического кабинета.

— Не смотри на меня так, Сара. Я тебя не упрекаю, просто констатирую факт. Но сейчас ты здесь. — Он взял мать за руки, стараясь смягчить резкость сказанных слов. — Скажи, когда ты прилетела? Как Кадис? Знаешь, он мне один раз звонил, спрашивал, где ты.

Я ему, конечно, ничего не сказал... Тебе понравилось в Колумбии?

Саре не хотелось тратить время на расспросы. Она была слишком заинтригована.

— О чем ты хотел поговорить? Когда я звонила из Нью-Йорка, ты сказал, что нам предстоит очень важный разговор.

— А, это... — Паскаль помрачнел. — На самом деле говорить пока рано. Еще ничего не ясно.

— Что случилось, сынок? Ты такой... Не знаю, грустный, что ли.

— Ты правда так думаешь? — спросил Паскаль с горькой иронией. Сара задела его старую рану. Он всегда был грустным, одиноким и жалким. Брошенным матерью, отцом, Мазарин, всеми. — Отлично, ты наконец поняла, что у меня тоже есть чувства. По- твоему, все это... — он обвел рукой свой кабинет, — спасло меня от пустоты в душе? Я тоже человек, мама, не забывай. У меня есть чувства и всегда были... — Паскаль смотрел матери прямо в глаза. — Особенно в детстве, когда ты была мне так нужна...

Сара хотела что-то сказать, но Паскаль перебил ее:

— Возможно, эти чувства и сделали меня таким, каков я есть. Одиночество, это жуткое ощущение, что ты совсем один в холодной и равнодушной Вселенной. То, что происходит со мной сейчас, лишь эхо пережитого тогда. Я думал, что излечился, что моя профессия стала мне надежной защитой, но... Это трудно выразить словами, мама, очень трудно. На моих отношениях с женщинами лежит печать твоего тогдашнего отсутствия. Это страх, страх того, что меня никто никогда не полюбит.

— Прости меня, сынок. Я не знала... Я думала, ты счастлив. Ты никогда мне ничего такого не говорил.

— Бывают безмолвные крики о помощи. Если бы родители знали, что их слова и поступки, на первый взгляд совершенно невинные, могут причинить детям такую страшную боль, они не делали бы очень многих вещей. Ты представить себе не можешь, сколько отчаяния видят эти стены.

— А как же ты? Что тебя мучает, сынок?

Паскаль не ответил.

— Та девушка, с которой ты встречал Рождество?

— Откуда ты знаешь?

— Матери, даже плохие, всегда остаются матерями. Мы чуем нутром, что творится с нашими детьми. Расскажи мне о ней.

Паскаль вспомнил снежный вечер и босоногую девушку.

— Она удивительная. — Его голос зазвенел от восторга. — Умная, красивая... Загадочная.

— Боже милостивый! Ты совсем ребенок, Паскаль. Влюбился, как школьник. Боюсь, ты необъективен.

— Разве любовь бывает объективной, Сара?

— Ты прав. Любовь не бывает ни объективной, ни субъективной. Она просто ЕСТЬ...

— Я просил ее руки...

— Так вот о чем ты хотел поговорить? Но это же просто замечательно, сынок. Надо же... Ты скоро женишься.

— Пока не знаю.

— Как это не знаешь?

— Она думает.

— Плохо дело, сынок. Когда любят, не раздумывают

— С этой девушкой все по-другому. Ты просто ее не знаешь, она совсем необычный человек.

В кармане халата психиатра завибрировал мобильный телефон. Это была Мазарин. Сердце Паскаля затрепетало, как раненый птенец; его непокорная невеста вернулась, чтобы огласить свою волю. Он жестом попросил мать оставить его одного, но Сара и сама все поняла. Она поспешно ретировалась в библиотеку и уткнулась в корешки медицинских книг.

Мазарин попросила прощения за то, что так долго не давала о себе знать, заверила Паскаля, что ее молчание было связано вовсе не с раздумьями, а с работой, а потом сказала, что согласна. Совершенно точно и безо всякого сомнения — согласна. Что все эти дни она помнила о нем и любила. Что ей понадобится год или немного меньше, чтобы разобраться со своими делами. Она знает, что Паскаль поможет залечить ее раны. Если он готов принять ее со всеми ее тайнами, она постарается сделать его счастливым. Если он наберется терпения, научится мириться с ее молчанием, не станет лезть в ее секреты...

Потерявший голову от счастья Паскаль слышал только "я согласна".

— Я хочу представить тебя родителям, — заявил он, светясь от гордости.

— Ладно... Но на моих, боюсь, рассчитывать не приходится.

На прощание Мазарин все же сказала "люблю". Молодые люди договорились встретиться вечером на старом месте, в кафе "Ла-Палетт" на улице Сены.

Мама! — Сияющий Паскаль ворвался в библиотеку. — Звони Кадису. У меня для вас грандиозная новость. Мы могли бы поужинать завтра втроем?

53

В последний момент планы поменялись. Встреча в "Клозери-де-Лила" не состоялась. Вместо этого, воспользовавшись наступившим теплом, Сара устроила ужин прямо на террасе особняка на улице Помп. Ей не терпелось познакомиться с будущей снохой.

Дом прибрали и украсили к празднику. На стол постелили белую скатерть; в вазы поставили букеты белоснежных лилий; повсюду разложили альбомы с детскими фотографиями Паскаля. Все было готово к встрече влюбленных. Хотя торжество планировалось семейное и довольно скромное, прислуга, как в старые времена, облачилась в парадную форму и перчатки; горничная расставляла тарелки и бокалы и раскладывала приборы сообразно строгому протоколу. Шампанское остывало в ведерке со льдом; кухню наполнял густой ароматный пар, исходивший от кастрюли с соусом для омара. Из духовки доносился сладкий запах печеных яблок. Жюльетт была счастлива: в доме хотя бы на один вечер воцарилась нормальная семейная атмосфера.

Чего не хватало старинному особняку, так это жизни. Мадам и месье не хватало внука. И тут подоспела сногсшибательная новость: Паскаль, сын хозяев, которого она растила с такой любовью, женится! Сегодня он представит родителям свою будущую жену. И это значит, что через несколько лет дом снова услышит детские голоса. По воскресеньям в его длинных коридорах будет звучать беззаботный смех малышей.

Сара беспокойно поглядывала на часы; до прихода молодых оставалось меньше часа, а Кадиса все не было.

Мазарин нервничала. Кадис категорически отказывался отпустить ее этим вечером. Выставка была почти готова, оставалось только немного подправить пару холстов.

— Прости, Кадис, но сегодня я не останусь.

— Боюсь, у тебя нет выбора. Тебе ПРИДЕТСЯ остаться.

— Моя жизнь не ограничивается тобой.

— Малышка... Но ты же хочешь, чтобы ради тебя я отказался от всего, к чему привык. Ты никогда не задумывалась, чем обернется для нас вся эта рутина, которой ты так жаждешь?

— Ошибаешься. Я ничего не жажду.

— Позвони тому, кто встал между нами, и скажи, что сегодня не придешь. Давай звони!

— Я ухожу!

— Предупреждаю: если сейчас ты переступишь порог моей мастерской, больше можешь не возвращаться.

Мазарин взяла плащ и пошла к дверям.

— Никогда! — повторил Кадис в бессильной ярости.

Дверь захлопнулась, и художник вдруг осознал, что наделал. И взревел так, что Ла-Рюш задрожала от фундамента до купола.

— ДУРА! ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ!

Перепуганная Мазарин трясла запертую железную калитку. Замок не поддавался. В Данцигском пассаже не было ни души, и на помощь ей никто не спешил. Гнев учителя грозил испепелить все вокруг.

Окружавшие Ла-Рюш деревья яростно размахивали ветками; их корни грозили вырваться из земли. Искалеченные статуи зашлись в макабрической пляске, готовые спрыгнуть с пьедесталов и броситься на девушку. Зловещее здание щерило зубастую пасть, угрожая схватить ее; кариатиды покинули свой пост и бросились вдогонку. Вокруг был лес, полный чудовищ. Корни деревьев старались сбить Мазарин с ног. Железная решетка хватала ее за полы плаща, не давая убежать. Все детские страхи вернулись разом, чтобы лишить ее воли.

Кадис догнал девушку, схватил за руки, грубо притиснул к стене. Мазарин чувствовала его дыхание раненого хищника и обжигающую ярость. Он причинял ей боль.

Губы Кадиса слепо скользили по лицу Мазарин. Раскаленный язык лизал ее щеки, глаза, брови, нос и мочки ушей. Его кожа пылала. Он походил на жаждущего крови вампира. Наконец Кадис поймал губы девушки и впился в них своим алчным ртом. Он был готов задушить ее поцелуем. Особенным поцелуем, первым и последним. Уничтожить ее, разорвать на куски, выпить ее душу. Он целовал ее снова и снова, тщась насытиться ее молодостью. Пока у нее на губах не выступила кровь. Пока пробудившийся в нем зверь не утолил свой голод.

Немного успокоившись, Кадис распахнул калитку.

— Убирайся, — произнес он, задыхаясь.

Мазарин, рыдая, бросилась прочь.

54

Мазарин появилась на улице Помп с десятиминутным опозданием, по обыкновению босая и в черном плаще. Глядя на девушку, Паскаль прикинул, что подумает Сара, и пришел к выводу, что будущая сноха непременно ей понравится. Сара была открытым человеком, к тому же ее молодость прошла среди мятежной парижской богемы, к которой вполне могла принадлежать и опоздавшая родиться Мазарин.

Присмотревшись к невесте, Паскаль увидел в ее глазах странный блеск.

— Бедная моя, — проворковал он, целуя девушку. — Не бойся, они придут от тебя в восторг. А если нет, какое нам дело.

Но Мазарин думала о другом. На ее губах еще горели поцелуи Кадиса. Почему он сделал это именно сейчас?

Паскаль заметил на запястьях своей невесты багровые кровоподтеки.

— Что с тобой приключилось?

— Ой... — Мазарин бросила взгляд на руки. — Ничего.

— Точно?

— Не спрашивай, — попросила девушка, прижимаясь к жениху, — просто обними меня.

От него пахло покоем и надежностью.

— Идем, — прошептала Мазарин, уткнувшись Паскалю в плечо. — Твои родители ждут.

Поздоровавшись со швейцаром и жандармами, охранявшими дом с тех пор, как в нем поселился сын арабского шейха, молодые люди миновали подъезд и вошли в лифт. Мазарин притихла, смущенная царившей вокруг роскошью. Она не привыкла к официальным приемам. А что, если у нее не получится вести себя как подобает? А что, если родители Паскаля ее не примут? А что, если сбежать прямо сейчас? Но убежать она не могла. Ее обнимали надежные руки жениха. Мазарин вопросительно взглянула на Паскаля, и он улыбнулся в ответ.

Звонок возвестил о прибытии на девятый этаж. Лифт остановился.

— Ну, вот мы и на месте. — Паскаль взял девушку за руку. — Постой... У тебя ладони мокрые! Не надо бояться, милая. Они не злые.

Мазарин растерянно озиралась. Поцелуй Кадиса выпил все ее силы. Паскаль продолжая:

— Я познакомлю тебя с чудесной старушкой, которая меня вырастила. Ее зовут Жюльетт; она, можно сказать, заменила мне мать. Так что если тебя интересуют мои детские выходки, спрашивать нужно у нее. Эй!.. Посмотри на меня. — Он ласково повернул к себе лицо невесты. — Не старайся особенно понравиться моим предкам, пусть они боятся тебе не понравиться. Вообще-то у вас много общего. Они великие художники, прямо как ты.

Паскаль не стал доставать ключ и позвонил в дверь.

— Я открою! — крикнул Кадис из глубины комнаты. Он только что пришел и едва успел умыться, побриться и сменить рубашку. Художник все еще дрожал от любви и гнева.

— Не спеши, — попросила Сара, поправляя перед зеркалом блузку. — Я хочу увидеть ее первой.

Открыв дверь, Кадис остолбенел. На пороге стоял сияющий Паскаль и обнимал... ЕГО МАЛЫШКУ!

Нет, не может быть, что угодно, только не это!

Голос сына звучал словно сквозь густую, осязаемую пелену. До Кадиса долетали лишь отдельные звуки.

— Сара... К...дис... поз...пред...та...

Пустота-пустота-пустота.

Кадис зажмурился. Губы его сына продолжали двигаться, но он не понимал ни слова.

— мою... не... вес... ту...Ма...рин...

Слова обжигали, как удары кнута.

Губы Мазарин сделались белыми, как у покойницы. От лица отхлынула кровь. Перед ней стоял ее художник, ее страсть, ее печаль, ее боль, ее мучитель... ее любимый.

КАДИС.

У него был сын. КАДИС.

У которого она искала спасения от его собственного отца. КАДИС.

Человек, пробудивший ее тело.

КАДИС.

Ее искусство.

КАДИС.

Ее жизнь.

Сара, не подозревавшая, что творится в душе ее супруга и будущей снохи, крепко поцеловала Паскаля и сердечно обняла Мазарин.

— Что же ты молчишь? — укорила она мужа. — Как ты и просил, сынок, я ничего не сказала твоему отцу. Так что твой сюрприз, кажется, удался.

— Еще как удался, — выдавил Кадис, чудом совладав с собственным голосом. — Как, ты говоришь, тебя зовут?

Наставник сверлил непокорную ученицу ледяным взглядом.

Вопрос Кадиса застал Мазарин врасплох. Меньше всего на свете она ожидала, что ее жестокий возлюбленный превратится в недовольного будущего свекра. И спросит, как ее зовут... Он что, решил поиздеваться? А что же делать ей? Притворяться? Мазарин стряхнула оцепенение. Собрав все силы, она решили сыграть роль до конца.

Выдержав взгляд учителя, девушка ответила с вызовом:

— Мазарин.

Кадис продолжал ее изводить:

— Мазарин, а дальше?.. У тебя что, нет фамилии?

— Мазарин, и довольно. — Паскаль бросился защищать невесту.

— Все в порядке, милый, — остановила его Мазарин, наблюдая за реакцией художника. — Ведь твоего отца на самом деле зовут вовсе не Кадис, правда? — спросила она насмешливо. — Таковы уж мы, люди искусства. Имеем обыкновение забывать собственные имена... Иногда. Кстати, как, вы сказали, вас зовут?

— Может быть, пройдем в квартиру или так и будем стоять на пороге весь вечер? — Сара попыталась разрядить атмосферу.

— По-моему, все немного нервничают, — заметил Паскаль, обнимая невесту за талию.

— Для нас это такая неожиданность, — обратилась Сара к будущей снохе. — Надеюсь, ты простишь нам некоторую...

Кадис не дал жене договорить:

— Извини, Мазарин. Я вовсе не хотел...

Девушка безмятежно улыбнулась:

— Ничего страшного. Это было даже забавно.

Стараясь держаться как ни в чем не бывало, художник толкнул дверь, и взглядам гостей предстали две его великолепные работы. В прихожей горели огромные люстры. Гостиная встречала жениха и невесту мягким золотистым светом десятков свечей. Увидев, что из кухни робко выглядывает любопытная Жюльетт, Паскаль позвал служанку:

— Иди сюда, я познакомлю тебя с моей невестой. Переглянувшись с хозяйкой, старая экономка отошла поприветствовать девушку:

— Добрый вечер, мадемуазель.

— Правда, она у меня красавица? — спросил Паскаль.

— Ну конечно, месье.

Голоса домочадцев едва долетали до Кадиса. Он больше не мог здесь оставаться. Самый чудовищный из его кошмаров сбывался наяву. Художник метнулся к бару. Чтобы справиться с собой, ему нужно было выпить, почувствовать, как по венам струится алкоголь. "С тобой все кончено, — произнес он сквозь зубы. — Все кончено, идиот ты несчастный. Ты безнадежно стар". Разговаривая с самим собой, Кадис наливал себе только что принесенное с ледника виски и пил его как воду, искоса наблюдая, как молодая пара весело болтает с его женой. "Да здравствует смерть! И пошло оно все к черту!"

Одной бутылки оказалось мало. Терзавшая душу Кадиса боль стала только сильнее. Еще виски.

Хлюп-хлюп-хлюп.

Мазарин и Паскаль, возлюбленная и родной сын, молодые, красивые, полные сил, открыто насмехались над его уродливой, немощной старостью.

Хлюп-хлюп-хлюп.

Что же ему делать со своей жаждой любви и творчества? Его тело гнило изнутри, а вдохновение давно себя исчерпало. Каково это — превратиться в живого мертвеца? И знать, что сын наслаждается похищенным у него счастьем?

Хлюп-хлюп-хлюп.

Боль текла по его жилам.

Кадис хотел разрыдаться, выплакать, выплеснуть эту боль, но не мог.

Его тело — мертвая материя.

Кадис чувствовал запах гниения. Он разлагался, рассыпался на глазах, растворялся во мраке. Выгоревшая свеча; бесконечный черный сон. Живописцу казалось, будто его картины превращаются в кучу смрадных обрывков, а вместе с ними распадается и душа…

— Кадис, — послышался голос жены. — Ты пропускаешь очень интересную беседу.

... и никто ни о чем не узнает. Семья. Разве это семья? Нет. Он никогда не хотел иметь семью; это получилось случайно. Он был прирожденным бродягой и больше всего на свете дорожил свободой. Он привык думать о себе, только о себе. Быть верным своим желаниям, лелеять дуализм собственной души. Искать и создавать красоту. Его единственной настоящей страстью было искусство. Он хотел стяжать любовь всего мира. Удивлять смерть, пока она не застанет его врасплох.

Хлюп-хлюп-хлюп.

Семья: график колебаний паскудной рутины. Самоотречение без благодарности. Усилия без награды. Паскаль. Бракованный презерватив и прерванный аборт в Лондоне. Он любил его. Возможно. До тех пор пока не увидел со своей малышкой. Кому это нужно — иметь сыновей!

Хлюп-хлюп-хлюп.

— Кадииис! — снова позвала мама.

— Да ладно, мама, — беззаботно сказал Паскаль.

— Сейчас иду, — отозвался Кадис, заметив, что Мазарин поднялась из-за стола и направилась к выходу.

Прихватив бутылку и убедившись, что его никто не видит, Кадис выскользнул в коридор, в котором только что скрылась его ученица; темный проход завершался маленьким читальным залом, дверь, в которую зашла Мазарин, была как раз рядом. Художник затаился в коридоре, словно лев, подстерегающий жертву. Когда девушка вышла, он схватил ее за руку, затащил в комнату и запер дверь на ключ.

— Глотни, — предложил он, сунув в лицо Мазарин бутылку. — Тебе не помешает.

Мазарин оттолкнула его руку.

— Как ты осмелилась? Что же ты делаешь, тварь?

— Отпусти меня! Ты!..

Кадис зажал ей рот поцелуем. Он готов был зацеловать девчонку до смерти. Она принадлежала ему. Он не собирался уступать сыну свое главное сокровище.

— Ты псих! — Мазарин отпихнула его. — И пьяный...

— И влюбленный, — добавил Кадис, распахивая ни ней плащ.

— Нет, профессор, слишком поздно.

— Ты хочешь меня, малышка. Я знаю. Неужели ты не понимаешь, как много для меня значишь? Я не хотел заниматься с тобой любовью, потому что слишком высоко тебя ценю.

— Врешь. Ты меня эксплуатировал. Пользовался мной. Теперь моя очередь "ценить тебя слишком высоко".

— Мазарин, не заставляй меня...

— Ну и что ты сделаешь? Набросишься на меня в своем собственном доме? Хочешь, чтобы жена и сын узнали о твоих делишках?

Кадис вновь притянул девушку к себе, и она ответила на его поцелуй. Кровь кипела у нее в жилах. К несчастью, художник угадал, что творилось в душе у Мазарин. Она по-прежнему любила его, любила безумно и безнадежно.

Из коридора послышался голос Паскаля. Он отправился искать невесту.

— Мазарин... Все в порядке?

— Не надо, сынок! — предупредила Сара. — Она сейчас придет.

Кадис и Мазарин затаились, дожидаясь, пока шаги и коридоре стихнут.

— Выпусти меня, — прошептала девушка.

— Только скажи, что любишь меня, что ты согласилась быть с этим...

— Он твой сын, Кадис. Не забывай.

Мазарин решительно высвободилась из объятий художника, повернула ключ и тихонько шмыгнула в коридор. Ее никто не заметил. Вернувшись на терассу, она вежливо извинилась за долгое отсутствие.

— Я заблудилась. У вас такой большой дом, в нем столько дверей... Я случайно забрела в другую комнату.

— Не беспокойся, дорогая. Ты очень скоро привыкнешь к этому дому. — Сара взглянула на девушку с неожиданным интересом. — Где я могла тебя видеть? У меня профессиональная память на лица — фотографическая.

Мазарин выдержала пристальный взгляд будущей свекрови.

— Вспомнила! — объявила Сара. — Это было на Елисейских Полях, на открытии выставки. Ты ведь там была? Я еще подумала, что с тобой можно сделать фантастические снимки, но потом закрутилась и забыла. У тебя необычное лицо. В нем какая-то удивительная бесприютность... Только не обижайся. Я уверена, что на самом деле ты совсем другая.

— Мама, не начинай.

— Мы ведь друг друга поняли, правда, Мазарин? Сара вновь смерила невесту сына взглядом, на этот раз пронзительным и холодным. Мазарин вежливо улыбнулась в ответ, хотя на душе у нее по-прежнему скребли кошки.

На террасу вернулся Кадис, и Сара решила, что пришло время ужинать.

— Перейдем за стол?

Ночь наполнял запах цветущего апельсина. Мазарин с наслаждением глотнула весеннего воздуха.

— Какой дивный аромат!

— Эти апельсиновые деревца вырастил Кадис. Его тетя прислала саженцы из Севильи. Кадис нечасто вспоминает о родине, но за этими деревцами ухаживает, словно за родными детьми. В это трудно поверить, но он неплохой садовник. Ты обратила внимание на клумбы? Его работа. Говорят, талант — вещь универсальная. Хороший художник всегда проявляет себя в разных областях.

Кадис сорвал несколько цветков и, на мгновение поднеся их к лицу, направился к Мазарин.

— Ты позволишь? — спросил он у сына, прежде чем украсить цветами волосы его невесты.

— Конечно, — ответил Паскаль. — Можно, Мазарин?

Мазарин кивнула, и художник ловко вплел ей в волосы белые цветы, напоминавшие свадебный убор.

— Настоящая невеста...

— Какая ты красивая... — Паскаль поцеловал девушку в щеку.

— Мы непременно должны съездить в Андалусию..! Все вместе, — предложил Кадис, пожирая ученицу глазами.

— Обязательно съездим, — согласилась Сара, не обращая внимания на его красноречивые взгляды. — Прошу к столу, — объявила она, указав каждому его место.

Кадис расположился рядом с Мазарин, Паскаль и Сара уселись напротив.

На улице сгущались синие сумерки. Блики свечей окрашивали лица нежным золотым цветом. Пламя дрожало на легком ветру, вычерчивая на белой скатерти четкие тени. Мазарин любовалась игрой луны в своем бокале. Поднимая голову, она ловила счастливый взгляд Паскаля. Теплый ветерок слегка растрепал ее волосы, уронив белые лепестки в тарелку Кадиса.

— Невеста потеряла свои цветы, — усмехнулся художник. — Не грусти, малышка. Эти апельсины еще долго будут цвести для тебя.

Едва он произнес "малышка", в душе Мазарин снова поднялась волна.

За столом воцарилось церемонное молчание, знаменующее начало ужина.

Прислуга торжественно вносила подносы, уставленные источавшими аромат блюдами. Разговор переходил от искусства к путешествиям, от кино к книгам, от актеров к писателям, от прошлого к настоящему, от любви к свадьбе, и Мазарин наконец спросила, как Сара познакомилась с Кадисом.

— Есть истории, которые нельзя рассказывать, а то они теряют свою магию. И нашу историю я, если позволишь, приберегу для нас двоих, в нашей жизни осталось не так уж много нетронутых уголков. — Она с упреком взглянула на Кадиса. — Могу сказать одно: это было настоящее чудо.

Сара на время перенеслась в прошлое и вновь ощутила тот страстный поцелуй посреди мятежной улицы, полной криков, стонов, выстрелов и камней.

— Мама, — попросил Паскаль, — может, все-таки расскажешь?

Сара неохотно вернулась к реальности.

— Ни за что. Меня больше интересует ваша история. Почему бы вам самим не рассказать, как вы познакомились?

Под столом Кадис легонько коснулся коленки ученицы. Ощутив прикосновение его горячих пальцев, Мазарин сжалась.

— Прости, мама, — сказал Паскаль, — но ты совершенно права: то, о чем рассказано всем, перестает существовать. Здесь я с тобой совершенно согласен. Пусть это останется нашим секретом. Правда, милая?

Кадис осторожно расстегивал пуговицы плаща...

— Да, — едва слышно отозвалась Мазарин. ...Он уже ласкал ее бедро. Нежно, как никогда.

— Хорошо... А как продвигается выставка? — обратилась Сара к мужу. — У тебя наверняка почти все готово.

Все выше. Рука учителя неспешно скользила по ее бедру, а Мазарин не могла ему помешать. И не хотела.

— Пусть это будет для вас сюрпризом. Ты ведь знаешь, — Кадис улыбнулся жене, — я не люблю говорить о работе, пока она не закончена.

Еще выше. Он смял влажную ткань ее трусиков, проник между ног, завладел запретной плотью. У Мазарин потемнело в глазах.

Омар стыл на тарелке.

Нет, она не может. Не может так поступить с Паскалем. Не может отвергнуть такую любовь. Жених глядел на Мазарин с обожанием. Она оттолкнула Кадиса и протянула руку Паскалю.

— Ты не голодна? — спросила Сара, заметив, что гостья не притронулась к омару. — Видите ли...

— Я велю принести что-нибудь другое?

Паскаль ласково улыбнулся невесте:

— Не стесняйся, дорогая.

Кадис отрешенно потягивал виски со льдом, вновь и вновь переживая миг украденного наслаждения. Помолчав, он повторил:

— Мы непременно должны поехать в Андалусию.

— Отличная идея, — поддержал Паскаль. — По-моему, это будет просто здорово. Мы так давно никуда не ездили вместе. Последний раз в детстве, если мне память не изменяет. Обычно вы путешествовали одни.

— Паскаль... — произнесла Сара с ласковой укоризной. — Не начинай.

— Я вас не упрекаю, мама.

— Обязательно съездим. Я сама об этом мечтаю, но у твоего отца скоро выставка.

— К тому же начинается лето.

— А еще свадьба. Кстати... Вы нам так и не сказали, когда свадьба. Дата уже назначена? — У Сары загорелись глаза. — И нам еще предстоит познакомиться с твоими родителями.

Художник перебил жену:

— Слишком жарко. Только не летом.

— Что не летом, Кадис?

— Путешествие. Вы ведь... — он повернулся к Мазарин, — вряд ли пойдете под венец прямо сейчас, а, малышка?

К Мазарин возвращались силы. Хотя страсть к учителю по-прежнему терзала ее душу, изводить его и заставлять ревновать оказалось весьма увлекательной игрой.

— Мы пока не знаем. Возможно, — она посмотрела на Паскаля, — это будет еще один сюрприз.

Кадис одним глотком прикончил виски.

— Андалусия? — Художник задумался, и алкоголь тотчас подсказал ему блестящую идею. — Андалусия… Нет. Мы отправимся южнее... В пустыню.

55

С момента своего возвращения из Праги Рене безуспешно пытался разыскать Мазарин. Каждый вечер он упорно звонил в дверь зеленого дома, но открывать ему никто не спешил, и молодой человек уже начал сомневаться, не переехала ли его подруга.

Рене горько жалел о своем побеге. Он пустился и странствия, гонимый гордыней, но город ста куполов со всеми его пабами, клубами и джазовыми площадками так и не смог излечить его от безнадежного чувства. Рене по-прежнему любил Мазарин, как последний кретин. Любил, страдал... и злился. Красивая одноклассница отвергла его любовь, но оставила при себе в качестве друга-наперсника, а он согласился на эту унизительную роль, чтобы не потерять ее совсем.

Друг.

Слуга, носильщик, курьер, телохранитель и жилетка для рыданий. Самая красивая девочка лицея "Фенелон" и ее верный паж.

В один прекрасный день Рене осточертело изображать паиньку, и он сбежал; сбежал, потому что не мог справиться с поднимавшейся в груди злобой — он боялся причинить боль той, кого любил. Он был сыт по горло собственной податливостью, сыт по горло славным парнем Рене.

Симпатия. Вот что чувствовала к нему Мазарин, по ее собственному признанию. Симпатия, преданность, чувство товарищества и прочие глупости для младшей группы детского сада. Она говорила, что беспредельно ему доверяет и что он ее лучший друг. А настоящий друг не должен требовать ничего взамен своей дружбы, И все в таком роде... Сама она не давала ему ровным счетом ничего. Только требовала. Еще как требовала, черт возьми! Рене то, Рене се... Принеси то, достань это. Утешь меня, мне так грустно. Хнык, хнык, хнык… Крокодиловы слезы. Что и говорить, в те времена Рене готов был снять с неба луну и положить к ногам принцессы Мазарин.

Итак, с этим покончено; ни луны, ни звезд, полное затмение.

Ненависть.

Теперь Рене начал понимать, что это такое. Он задыхался от злобы.

В ту ночь, в "Гильотине", он увидел, как его подруга милуется со стариком, и с тех пор неустанно изобретал все новые способы мести. Ему бы только повстречать Мазарин, а уж способ задеть ее побольнее отыщется сам. Прежнего Рене больше не существует. А нынешний не станет попусту унижаться.

Ничего, он подождет.

Он будет ждать в "Ла-Фритери" с утра до вечера, и в один прекрасный день она придет. Хотелось бы ему взглянуть в глаза драгоценной Мазарин, когда он скажет, что видел ее со стариком.

— Рене!

Свершилось. Всего три ночи бдения у подъезда дома семьдесят пять по улице Галанд, и Мазарин собственной персоной бежала ему навстречу с распростертыми объятиями и радостной улыбкой на губах.

— Рене!.. Ну надо же! Ты вернулся!

Мазарин была прекрасна, как никогда, и, кажется, правда ему обрадовалась.

— Что ты здесь делаешь? Я замучила расспросами всех в "Гильотине", и они мне рассказали. А почему именно Прага? И почему ты не предупредил, что уезжаешь? Дай я на тебя посмотрю. Шикарно выглядишь.

Сама она и вправду шикарно выглядела, а вот он… Это что, очередная насмешка?

— Что же ты молчишь?

Присутствие Мазарин, как всегда, загипнотизировало Рене. Собственный голос отказывался ему подчиняться.

— Я... я очень рад тебя видеть.

— Я тебя тоже. Ну, поцелуй же меня.

Очередной идиотский братский поцелуй в щечку.

— Ты все еще играешь?

Рене кивнул.

— А ты все... все... еще рисуешь?

— Еще как. Каждый день пишу картины. Скоро откроется одна выставка, и тогда у тебя появится повод гордиться старой подругой.

— А... как твоя личная жизнь?

Мазарин лукаво улыбнулась и прошептала приятелю на ухо:

— Я выхожу замуж.

Рене резко отстранился.

— Ты что... Эх, Рене, Рене, Рене... Только не говори, что все еще не выбросил из головы эту глупую фантазию, будто в меня влюблен. Брось, ты же мне как 6paт. Мы ведь столько раз об этом говорили. Я думала, ты давно об этом позабыл.

И Мазарин звонко рассмеялась.

Она издевалась над ним. Унижала, как раньше. Терзала с ангельским видом и невинной улыбкой, за которую прежний Рене простил бы ей все, что угодно. Но на этот раз дело зашло слишком далеко. Его месть будет медленной и сладкой, как мед. Это все, что ему осталось.

МЕСТЬ.

56

После ужина на улице Помп Мазарин чувствовала себя потерянной. Обстоятельства сплелись в настоящий гордиев узел, ее то и дело бросало от ужаса к безрассудной отваге, от паники к безотчетной радости. Жизнь Мазарин напоминала карусель, которая раскручивалась с адской скоростью, угрожая сбросить пассажирку, а та из последних сил хваталась за поручень, тщетно пытаясь удержаться. Мечта Мазарин сбылась: художник умирал от вожделения. Однако победа эта слишком сильно напоминала поражение. Привычный мир рушился на глазах, и девушка не знала, как остановить разрушение. Теперь ее жизнью управляли другие люди, а она сама оказалась в эпицентре еще неразразившейся катастрофы. Единственным утешением для Мазарин по-прежнему оставалась Сиенна.

Спящая Святая излучала покой и умиротворение. Мандора стала мостиком, соединившим души названых сестер. Мазарин не знала, кто водит ее рукой, когда она прикасается к струнам, не понимала, о чем поется в песнях на непонятном языке, но музыка незаметно врачевала ее раны.

Тайные узы, соединившие молодую художницу и мертвую девушку с лицом ангела, крепли с каждым днем. В душе Мазарин рождалась музыка, вдохновленная великой любовью. Она пела и пела, и мандора пела вместе с ней.

— Сиенна, — прошептала девушка, поправляя волосы Святой. — Можно с тобой поговорить?

Казалось, что Сиенна внимательно ее слушает.

— Я будто заблудилась в густом тумане, которым хочет меня поглотить. Не дай мне пропасть, Сиенна, нас хотят разлучить. Эти люди не знают, что мы с тобой одно целое... Не знают, как сильно я в тебе нуждаюсь; вообще ничего не знают. Понимаешь, иногда мне кажется, что я живу какой-то ненастоящей жизнью, что на самом деле меня не существуем. Сиенна, ты ведь веришь, что я есть? Что все это не сон безумца? Где я? Открой же глаза, посмотри на меня. Помоги мне выбраться из этого жуткого туннеля. Я кажусь тебе счастливой?.. Не верь. Это не так. Наши лица лгут, все мы носим маски и участвуем в глупом представлении, а зрители тоже в масках. Тот, кто посмотрит на меня, скажет: "Наконец-то Мазарин обрела счастье". А вот и нет. Какая чудовищная ошибка. Тебе, Сиенна, я лгать не могу. Я одинока, как само одиночество. Мы, люди, такие слабые и жалкие. Живем только потому, что у нас нет другого. Каждый из нас с рождения попадает в эту ловушку. Все от тебя чего-то хотят: твоей помощи, твоего тела, твоей души... Страсти, нежности, внимания, смирения, каких-то слов. Твоей силы, твоей славы, твоего молчания, твоей радости... Даже твоих мыслей и твоего будущего, хотя еще неизвестно, есть ли оно, это будущее, у тебя. Все для всех, и в результате ничего ни для кого. Влечение делает людей животными. Никакой высокой, самоотверженной любви не существует. Мы хотим быть сильными, но превращаемся в жалкий безвольный студень. Мы хотим быть умными, но остаемся безвольными пугливыми тварями посреди диких джунглей. И сами не знаем, для чего ломаем эту глупую комедию. Сиенна, Какой была твоя жизнь? Что-то мне подсказывает, что в другoe время люди жили иначе. Что ты была не такой, как я, ты была цельной. Тебе не приходилось каждый вечер, перед тем как выйти на улицу, собирать себя по кускам.

А сейчас... Что у меня за жизнь, Сиенна? Какая она на самом деле? Хорошая? Или плохая? Какое наказание полагается тому, кто хочет стать счастливым и не знает как?.. Знаешь, я написала твой портрет. Ты бы видела, какая ты вышла красивая! И как взбесился Великий Художник! Наш Великий Бог Живописи! Он чуть не плакал от зависти... А я как ни в чем не бывало изображала наивную дурочку и восторженную почитательницу таланта. Мне ничего не стоило написать тебя, это даже была не я. Мной кто-то руководил извне. Иногда я очень ясно чувствую присутствие какой-то силы... Ну ладно, мне пора. Сейчас эта сила заставляет меня уйти.

Попрощавшись с Сиенной, Мазарин опустила крышку, нажала на рычаг и задвинула саркофаг обратно в шкаф.

Уже с порога она вернулась и убедилась, что шкаф надежно заперт. Потом проверила задвижки на окнах, обошла потайные углы — удостовериться, что там не притаились агенты Арс Амантис.

Как ни боялась Мазарин бешеных страстей Кадиса, в тот вечер ей предстояло вновь отправиться в Ла Рюш. Вновь ощутить прикосновения его рук, которые терзали и ласкали, а под конец опустошали и лишали сил. Она хотела увидеть учителя и страшилась грядущей встречи. Как он станет вести себя теперь, после кошмарного вечера на улице Помп?

До выставки оставалось совсем чуть-чуть, городские афиши пророчили триумфальное возвращение певца дуализма.

На бульваре Монпарнас Мазарин кто-то окликнул, Сара шла в свою мастерскую и вдруг заметила будущую сноху.

— Мазарин! Какой сюрприз, милая! Ты куда?

— На работу.

— Ты работаешь поблизости? Выходит, мы соседки.

Мазарин смешалась:

— На самом деле это довольно далеко... Просто я люблю ходить пешком. Мне нравится чувствовать почву под ногами.

Сара бросила взгляд на ее босые ноги.

— Вижу. В твоем возрасте мы все ходили так, без обуви. Мы были помешаны на любви, свободе, красоте и мире во всем мире. В нашей среде царил культ наивного гедонизма. Я не была настоящей хиппи, у меня на это просто не было времени. Я очень рано начала работать, но всегда разделяла их убеждения. Можно сказать, я была хиппи в душе.

Мазарин обрадовалась встрече. Мама Паскаля ей сразу понравилась. При одном воспоминании о выходках Кадиса на ужине щеки девушки заливала краска стыда.

— У тебя найдется пара минут? Я хочу показать тебе свою студию. Она здесь, напротив. — Сара указала на узкую улочку, уводившую в сторону от бульвара. — Если бы ты только знала, чего мне стоило ее заполучить. Это удивительное здание, и для меня оно очень много значит. Раньше здесь была мастерская Ман Рея, идола моей юности.

— Сара, позвольте поблагодарить вас за чудесный ужин.

— Право, не стоит. — Художница взяла Мазарин под руку. — Я прошу тебя лишь об одном: сделай моего сына счастливым. Он у меня такой славный.

— Это правда, — согласилась девушка, изнывавшая от угрызений совести.

Мастерская располагалась в самом конце бульвара, в доме тридцать один по улице Кампань-Премьер. Это было дивно красивое здание в стиле модерн, с огромными окнами и растительным орнаментом, столь любимым в двадцатых годах.

У входа в студию валялись всеми позабытые экспонаты "Сущностей".

— Мне очень понравилась ваша последняя выставка.

— Правда?.. Как видишь, все кончилось очень быстро. Интересно, что теперь с ними со всеми будет?

С земли на Мазарин глядели знакомые мутные глаза.

— Вы знаете... их всех? — спросила девушка, указав на зловещего типа, с которым она едва не столкнулась в катакомбах.

— Что ты! Большинство я нашла прямо на улице. Какой жуткий субъект, правда? На самом деле он совершенно безобиден. Внешность, как всегда, обманчива.

Испуганный вид Мазарин пробудил в Саре вдохновение.

— Стой как стоишь, не двигайся.

Художница схватила камеру и принялась снова и снова фотографировать новую модель. Она снимала Мазарин со всех возможных ракурсов. Ноги, руки, губы. Со спины: длинные полы черного плаща. Сбоку: нежное горло, профиль, угрюмые брови. В фас: распахнутый ворот, шея, приоткрытая ложбинка маленькой груди... Щелк, щелк, щелк... И резкое наведение на медальон.

Не этот ли знак был выжжен на груди у мужчины, которого она снимала для выставки? Теперь Сара видела его в третий раз. Когда этот символ встретился ей впервые, она уже не помнила, но чувствовала, что он ей смутно знаком.

57

Кадис встретил Мазарин как ни в чем не бывало. Словно не было ни ее помолвки с Паскалем, ни рокового ужина. Терпеливый учитель благосклонно наблюдал, как прилежная ученица в перепачканном краской фартуке трудится над последней картиной.

— Очень хорошо, малышка. Мы почти закончили. — Он обращался с ней как никогда ласково и бережно.

Мазарин чувствовала себя окончательно сбитой с толку.

— Пожалуйста, подай мне гранатовую.

Девушка протянула художнику тюбик.

— Что ты собираешься делать?

Кадис направился к портретам Сиенны.

— Этим работам, — он задумчиво прищурился, — явно чего-то не хватает.

— Нет! Не трогай. Они безупречны! — перепугалась Мазарин.

— Не волнуйся, ничего с твоей "святой" не случится. Нужно, чтобы все картины были в одном стиле. Понимаешь? Если ты хочешь, чтобы их включили в экспозицию, а ты, безусловно, этого хочешь, придется кое что подправить. Ты же мне доверяешь?

— Абсолютно нет! Как можно доверять типу вроде тебя?

— Не понимаю, о чем ты.

— Не хочешь поговорить о том, что было вчера?

— Я тебя по-прежнему не понимаю.

Кадис выдавил краску на палитру, ожесточенно перемешал и принялся слепо, словно в трансе, разбрызгивать гранатовые капли. Кровь покрывала лицо и волосы Святой, оскверняла ее, пропитывала ее тунику, переплеталась со священными письменами.

— Хватит! — истошно закричала Мазарин. — Ты ее убьешь.

Темные страсти выплескивались на портрет. Терзать картину ученицы было все равно что терзать ее саму.

— Хватит, слышишь!

Мазарин схватила его за локоть.

— Отойди. Не вмешивайся. Или ты не понимаешь, что я делаю? Здесь нужна ярость, кровь, агрессия. Надо скрестить твою нежность с моей силой.

А что, если Кадис прав? Или он мстит портрету, потому что не смеет поднять руку на нее саму? Мазарин не знала, что и думать.

— Но она утратила чистоту, Кадис. От нее больше не исходит сияние.

— Послушай, малышка. Пикассо говорил, что, если от картины исходит сияние, значит, ей чего-то не хватает. Ты должна гордиться, что я приложил руку к твоей работе. Так что смотри и молчи. Ты моя ученица, забыла?

— Ученица? А ты уверен, что не наоборот? Позволь заметить, Кадис, ты просто жалкий циник.

— Ах, моя маленькая бунтарка. В тебе, как я погляжу, проснулся мятежный дух... И отлично. У тебя глаза загорелись.

Кадис открыто издевался над ней. Мазарин не осталась в долгу.

— Мы решили пожениться как можно скорее, — радостно сообщила она.

Кадис не дрогнул.

— Если ты не возражаешь, давай вернемся к работе. Картины надо довести до совершенства... Мы почти закончили. Все кончится, — повторил художник, — очень скоро.

Сердце Мазарин сжалось от боли. Неужели это прощание? Он больше не будет давать ей уроков. А как же она? Как она будет жить без его страсти? Без того, кто стал ее любовью, ее смертью и возрождением? Кадис вдохнул жизнь в нее и в ее искусство. Разве она сможет жить дальше без него?

У девушки потемнело в глазах. По щекам полились слезы, и она яростно вытерла их ладонью. Мазарин не хотелось, чтобы Кадис видел, как она плачет, но он все равно заметил.

— Не грусти, малышка, — сказал живописец сурово. — Мы еще увидимся. Ты стала частью моей жизни... Так уж получилось. Наши чувства не подчиняются ни времени, ни здравому смыслу... Они приходят и уходят в свой срок. В этой пьесе я буду зрителем. Стану наблюдать за твоей жизнью из удобного кресла в партере.

— А как же то, что было вчера?

— Прости, малышка, но я ничего не помню. В моем возрасте такое случается. Разве вчера что-то было?

Мазарин, пылая от ярости, кинулась в ванную. Он забыл, как ласкал ее под столом? Забыл о том, что всю ночь не давало ей заснуть?

Кадис все прекрасно помнил, но ни за что в этом не признался бы. Игра только началась. У живописца были грандиозные планы. Он не собирался уступать свою малышку никому, тем более родному сыну.

58

Расследование продвигалось. Аркадиус проник в зловещий мир торговли "мясными товарами". Так участники преступного трафика цинично именовали мощи христианских святых.

Реликвии, призванные распространять благодать, будили низменные инстинкты, то и дело становясь причиной заговоров, убийств и даже войн.

Кощунственный обычай владеть чудотворными мощами порождал ненависть и зависть. Губительная страсть, ставшая одной из причин Крестовых походов и разграбления Святой земли, обуяла не только невежественных простолюдинов. Знатные феодалы готовы заплатить жизнью, только бы заполучить очередную реликвию. Каждый мечтал распоряжаться сверхъестественной силой мощей, каждый надеялся, что они очистят его от грехов и помогут спасти бессмертную душу. Страх смерти преследовал человечество во все времена.

Были мощи органические и неорганические, простые и чудотворные; существовала весьма запутанная система классификации реликвий, от которой зависели цена каждой из них. Кровь, пот, зубы, волосы, ногти, пальцы, кости, одежда, доски, камни, кожа; у торговцев имелся товар на любой вкус, способный удовлетворить самых взыскательных и фанатичных покупателей.

Вскоре внимание антиквара привлекла одна история. На подпольном интернет-аукционе продавалось тело девушки, внешне и по возрасту подпадавшей под описание Святой. В подобных торгах участвовали анонимные продавцы и покупатели, а некоторые лоты даже превышали по цене Туринскую плащаницу. Говорили, что мощи обнаружили в старинном поместье в окрестностях Барселоны.

Реликвия, сменившая бессчетное число владельцев, пребывала в отличном состоянии. Покупатель предпочел не называть своего имени, дабы не привлекать внимание грабителей. Согласно легенде, Ватикан пожаловал драгоценные мощи знатному феодалу, отличившемуся во время Третьего крестового похода. За свои беспримерные подвиги этот рыцарь удостоился не какого-нибудь пальца или ногтя, а тела целиком, нетронутого во всех смыслах: безымянная святая, побитая камнями, была невинной девой. К мощам прилагался латинский документ, заверявший их подлинность.

Хотя здоровье Аркадиуса в последнее время оставляло желать лучшего, он всерьез задумался о поездке в Барселону. Старого антиквара захватил удивительный мир религиозных фанатиков, необъяснимых чудес и злобных стервятников, рвущих на части тела несчастных, которым было суждено и после смерти скитаться по свету без права упокоиться под землей.

Аркадиус дал знать ювелиру, что напал на след и отправляется в Каталонию. В Барселоне действительно нашлось несколько свидетелей, способных пролить свет на судьбу реликвии, но след всякий раз обрывался, теряясь среди узких улочек старинного города. Однако ювелир упрямо искал, пробивался сквозь толщу легенд, слухов и версий, стараясь нащупать истину. Дни напролет он встречался с людьми, расспрашивал очевидцев и сидел в архивах, а по вечерам наслаждался неповторимым духом одного из лучших ресторанов города Ciutat Comtal. Старика покорила затейливая архитектура, запах Средиземного моря, дивная кухня и картины на улицах, балконы в стиле модерн и авангардные фасады. Ему хотелось сфотографировать каждый закоулок, снова стать молодым и поселиться в этом изумительном городе, которым правила красота. Провести жизнь среди готических кварталов и антикварных лавок, романских церквей и кривых проулков, старинных базаров и солнечных пляжей.

Когда Аркадиус почти смирился с поражением и принялся без зазрения совести вкушать средиземноморские наслаждения, поиски наконец дали результат.

Знаменитые мощи много лет хранились в домовой часовне в селении Манреса, недалеко от Барселоны. Из многочисленного семейства в живых осталась лишь древняя старуха, несмотря на годы и недуги сохранившая ясную память и готовая рассказать все как было.

Чтобы попасть в Манресу, Аркадиус сел в поезд на Каталонском вокзале, потом поймал на станции такси. Семейное гнездо казалось таким ветхим, что готово было рухнуть при первом же дуновении ветра. Антиквар постучал в дверь и приготовился ждать. Прошло никак не меньше пяти минут, прежде чем в прихожей послышались шаркающие шаги и недовольный скрипучий голос, бормотавший что-то по-каталански.

При виде антиквара надменно поджатые губы хозяйки дома растянулись в подобии улыбки. Этот французик был вовсе не дурен собой.

— Простите. Дело в том...

— Не беспокойтесь.

Старуха провела Аркадиуса в дом; стены жилища, мебель и одежда хозяйки — все тут пропиталось запахом плесени. Усадив гостя в кресло, она подала ему стакан холодной воды из-под крана.

— Я уже очень давно жду кого-то вроде вас, чтобы рассказать историю Святой. Мне отчего-то кажется, что вы должны мне поверить. Мне надоело, что все вокруг считают меня сумасшедшей, понимаете? — Аркадиус вежливо кивнул, ожидая продолжения. — Много лет назад в этом доме хранились святые мощи. Люди из окрестных селений приходили ей поклониться. Говорили, что она исцеляет больных, дарит вдохновение художникам и поэтам, помогает обрести счастье в любви. Идемте.

Старуха провела антиквара в сумрачную комнату, завешанную изъеденными молью бархатными гардинами и заставленную полуразвалившейся мебелью, которая много лет назад наверняка была символом городского шика и предметом зависти соседей. Аркадиус подумал, что кое-какие экземпляры украсили бы его собственную коллекцию.

В углу располагался огромный дубовый шкаф с железными петлями. На дверце красовался символ Арс Амантис.

Хозяйка повернула рычажок, и дверцы шкафа распахнулись, открывая проход в потайную часовню, в центре которой возвышался массивный каменный алтарь.

— Вот здесь она покоилась.

Аркадиус вспомнил пустое ложе в парижских катакомбах. На стене виднелась латинская надпись: "Смерть есть жизнь, жизнь есть смерть". По спине ювелира пробежал холодок. Сомнений больше не оставалось. Он действительно напал на след!

— Вы знаете... как ее звали?

Старуха важно кивнула.

59

То была сама истина на ста холстах; удар наотмашь, откровение и потрясение. Еще ни один современный художник не отважился выразить себя столь прямо и пронзительно.

Куратор выставки прекрасно понимал, какое сокровище попало к нему в руки. И потому лез из кожи вон, чтобы выбить у отцов города разрешение на рекламную кампанию неслыханной дерзости.

Кадис вознамерился завесить гигантскими плакатами Триумфальную арку.

На Елисейские Поля глядела "Живая Святая" работы Мазарин. К Авеню-де-ла-Гранд-Арме была повернута "Спящая Святая". Город света поделили надвое. На египетскую стелу взирало прошлое. На Арш-де-ла-Дефанс — будущее. Два лица блистательного Парижа.

Вмешательство Кадиса привнесло в диптих осязаемый эротизм. Куратор был вынужден признать, что сила и притягательность этих образов вряд ли оставит публику равнодушной.

60

Час триумфа настал. Семнадцатое июля выдалось необычайно жарким, пылающее солнце разрисовывало бесконечный холст небосвода своими яркими лучами.

Мутноглазый, запрокинув голову, любовался "Живой Святой".

На последнем собрании ему категорически запретили приближаться к девушке и Кадису, но Джереми снова нарушил приказ. Он твердо решил найти и вернуть реликвию, чтобы заслужить уважение братьев. Уж тогда-то они не станут глядеть на него с таким пренебрежением. Джереми и сам считал себя тугодумом, но знал, что он далеко не глуп. Его покрытые мутной пленкой глаза замечали то, что укрывалось от иных обладателей идеального зрения.

Еще никому не удавалось провести Мутноглазого. На картине была изображена Святая, и он собирался вернуть ее любой ценой, даже если для этого придется преступить закон.

А что, если похитить девчонку или попробовать шантажировать художника?

Не зря же он сфотографировал, как они валялись в снегу. Если учесть тот факт, что девушка не раз выходила в свет с отпрыском Великого Дуалиста, кое-кого эти снимки вполне могли заинтересовать. А что, если кто-нибудь начнет докучать гению ежедневными звонками? А что, если на пресс-конференции ему зададут весьма неудобный вопрос? А что, если?.. И все-таки он, Джереми Кабироль, определенно очень умен. Он вот кто настоящий гений! И у него поистине высокое предназначение. Наступит день, и он сам станет великим магистром. Все изменится, как только святыня окажется у него в руках.

Так думал Мутноглазый, подходя к нижней площадке арки, забитой репортерами и зеваками. Он попытался затесаться в толпу газетчиков, но его тут же спросили об аккредитации и отправили восвояси; будущий властелин мира потерпел досадное поражение в самом начале пути.

Не желая признавать себя побежденным, Джереми остался на площади.

Взорам счастливцев, допущенных наверх, открылось незабываемое зрелище. Смотровая площадка с ее уровнями, перилами и решетками идеально подходила для необычного замысла устроителей выставки. Картины проплывали перед зрителями на вращающихся стеллажах. Развешанные по две, они были призваны иллюстрировать главные постулаты дуалистической философии.

Сам автор, нынешний властелин мира, застыл посреди террасы, словно паря над восторженной публикой. Принимая поздравления, он тревожно вглядывался в толпу, ища глазами свою ученицу.

Наконец Кадис заметил чьи-то босые ступни, украшенные полосами, которые любил рисовать на ногах Мазарин. Подняв глаза, художник увидел ее, прекрасную и бледную, опиравшуюся на руку Паскаля.

— Спасибо, сын. Я думал, ты не придешь.

— Я же обещал. К тому же мне хотелось показать Мазарин, чем ты занимаешься, когда запираешься в своей студии.

Кадис улыбнулся, сверля ученицу хищным взглядом.

— А где Сара? — спросил Паскаль.

— Должно быть, отвечает на чьи-нибудь идиотские вопросы. Здесь, как ты мог заметить, полыхают костры амбиций.

— И ты явно не прочь поджариться на одном из них, — ядовито заметил Паскаль.

— Такова жизнь, сынок. Она, как известно, театр, и все мы в ней актеры. Правда, Мазарин?

— Как скажете, — отозвалась девушка, поморщившись.

Ни разу. Учитель ни разу не посмотрел ей прямо в лицо. Она пыталась поймать его взгляд, но Кадис упорно отводил глаза.

— Ну и что ты об этом думаешь? — спросил художник у Мазарин.

— Вас правда интересует мнение какой-то студентки?

Подошедшая Сара протянула Кадису стакан виски.

— Держи, вот твоя "великая любовь". Уж я-то знаю, что на этом свете ты любишь по-настоящему. И дня не можешь без него прожить.

Художник осушил бокал одним глотком; у ног не было настроения вступать в философские споры. Подоспевший куратор выставки сладким голоском поинтересовался у собравшихся:

— Ну разве это не замечательно? — и, не дожидаясь ответа, зашептал что-то Кадису на ухо.

Художник последовал за куратором на нижнюю площадку, где собиралась пресса.

Мазарин спросила, что случилось, и Паскаль объяснил, что вот-вот должна начаться пресс-конференция.

У девушки бешено забилось сердце. Приближался момент истины. Во время ужина в ресторане "Дом" Кадис пообещал рассказать о ней репортерам. Представить ее всему миру как своего соавтора и вдохновительницу сотворенных им чудес.

После долгой напыщенной речи, изобиловавшей многозначительными фразами и смелыми намеками, вроде "смысл абсурда в том, чтобы оставаться абсурдом", "холст — мое самое интимное зеркало", "творить так творить: живопись не признает полумер", эффектного вывода: "Соблазнение — набросок страсти", долгих оваций и расспросов куратор объявил пресс-конференцию закрытой.

Вот что между ними было: пара мазков, неисполненный замысел... Набросок!

Ни слова о ней.

Кадис приписал все работы себе. По его словам, двойной портрет Сиенны родился в результате впадения в мистический транс.

Лжец, урод, свинья, подлец... ПРЕДАТЕЛЬ!

Мазарин бросилась вниз по лестнице, позабыв о Паскале. Она хотела поскорее сбежать от этого мерного фарса, прежде чем кто-нибудь заметит затопившее ее глаза отчаяние. По щекам девушки лились слезы; в горле комом стояли рыдания.

Какой эгоизм, какая подлость, какое унижение! Мазарин брела по улицам не разбирая дороги; девушке хотелось забыться. Вырвать из сердца и памяти того, кто причинил ей такую боль.

В кармане надрывался телефон, тень на асфальте становилась все бледнее. Прохожие не догадывались о том, какие планы зреют в голове странной босой девчонки. Мазарин хотелось одного: больше никогда ничего не хотеть... Исчезнуть, чтобы отомстить.

Она слишком устала от медленного угасания, именуемого жизнью; устала от страданий, устала от одиночества. Устала ждать любви... Устала от лживых взглядов, которые столько обещали и ничего не давали. Она подарит ему все, что у нее осталось, чтобы он мог вдоволь насладиться своим триумфом, допьяна напиться славы.

Когда ночь окончательно поглотила ее тень, отчаяние Мазарин переросло в решимость. Ее поджидали темные воды Сены под мостом Пон-Нёф... Мутноглазый шел за ней по пятам.

61

Колокола Нотр-Дам гудели, предвещая беду. Мазарин бесстрашно взобралась на перила моста, готовая шагнуть навстречу вечному сну. Справа высилась громада Дворца правосудия. Слева — главная сокровищница мирового искусства, Лувр. Где справедливость и что такое искусство?

"Никакой справедливости не существует... Мир искусства — клубок голодных гадюк... Любовь... Я сгусток ничтожества. О Кадис, будь ты проклят, Кадис. Пусть твое лицо растворится в небытии. Пусть померкнет твой алчный взгляд. Ты присвоил все, что у меня было... Я писала эти картины, словно смотрелась в зеркало. В них было мое спасение, но ты его украл. Ты отнял у меня душу. Твои лживые руки заласкали меня до смерти. Я не знаю, куда деться от одиночества, оно преследует меня и воет, словно гиена. Может быть, вода смоет с меня следы твоих прикосновений? Ты выпил меня до дна. Меня нет, меня совсем не осталось; я ищу себя и не нахожу. Все кончено".

— Мазарин... — негромко позвал кто-то.

Она не слышала.

"Ответ лежит на дне. Упасть, упасть и больше не подниматься. Сначала ноги упрутся в дно, потом меня затянет ил; моя могила будет здесь". Не делайте этого, не надо... Жизнь подошла к концу. Тревоги отступили, боль утихла, надежды не осталось. Одиночество впервые показалось ей прекрасным. Страх победил страх.

Мутноглазый медленно приближался к девушке.

— Не делайте этого, вы не знаете себе цены... Мазарин начала терять равновесие. Довольно одного прыжка, и все ее беды останутся позади. Она на пороге спасения; на самом пороге... Надо только набраться храбрости... Или трусости? Разверзшаяся под мостом бездна манила к себе. "Тот, кто не умеет жить, недостоин жизни". — Давайте я вам помогу... У меня тоже так было. Нога Мазарин сорвалась с перила, за ней другая... Полы черного плаща взметнулись вверх, точно крылья птицы феникса... в последнем полете.

62

Вода и тело. Прерванный полет и парализующий холод. Воды реки одним махом проглотили Мазарин. На поверхности колыхалось черное пятно: ее плащ.

Компания подростков, переходившая Сену, метнулась к перилам.

— Девка упала! — заорал один из них.

— Не упала, а прыгнула, — возразил другой.

— Или ее толкнули, — предположила девчонка. — Я видела, как она с кем-то спорила.

— Точно, толкнули, как пить дать, — подтвердил кто-то.

— Кто?

— Вон тот чувак.

Паренек указал на странного типа, в отчаянии метавшегося вдоль перил.

Услышав, что его обвиняют, и убедившись, что Мазарин пошла ко дну, Мутноглазый стремительно перемахнул через ограждение и бросился вниз.

Над мостом прокатился изумленный крик.

На берегу царила страшная суета. Команда речного трамвая, катавшего по Сене туристов, видела, как два человека прыгнули с моста, и незамедлительно сообщила о происшествии.

Прибывшие через несколько минут жандармы сразу принялись искать утопленников.

Спасательная операция продолжалась до рассвета. Сначала исследовали поверхность, потом, с помощью специального снаряжения, обшарили дно.

Тщетно. Тела так и не нашли.

63

Паскаль упустил момент исчезновения своей невесты. Он сообразил, что Мазарин давно не видно, лишь когда решил поздравить отца. Сначала он подумал, что девушка пошла в уборную, но она не появлялась слишком долго, и Паскаль начал волноваться. Молодой человек обошел террасу, спустился и вновь поднялся по всем лестницам, заглянул в каждый угол; еще оставалась надежда, что Мазарин повстречала в разношерстной богемной толпе знакомого и увлеклась беседой. Но девушки нигде не было. Не на шутку встревоженный Паскаль призвал на помощь Сару. Та принялась расспрашивать приглашенных, но Мазарин никто не видел.

К Паскалю подошел Кадис.

— Где твоя невеста?

— Ты ее не видел? — спросил Паскаль вместо ответа.

— Разве она не с тобой? — удивился Кадис.

— Мы все время были вместе, но потом Мазарин куда-то подевалась. Я подумал, она решила тебя поздравить.

— Наверное, девочка боится больших скоплений народа, — предположила Сара.

— Мама, прекрати выдумывать фобии.

— Но это же вполне естественно; со мной раньше тоже так было. Скорее всего, она решила уйти, а тебя тревожить не стала.

— Исключено, мы собирались поужинать вместе.

Взгляд Кадиса искал среди сандалий и ботинок гостей босые ноги ученицы. Сначала нехотя, потом с тревогой и под конец безнадежно.

Ее нигде не было. Мазарин ушла, обидевшись на то, что он ее не упомянул. Кадис успел изучить характер девушки и знал, что она способна на спонтанные решения и необдуманные поступки.

Открывая пресс-конференцию, художник честно собирался рассказать публике о своей ассистентке, хотя признаваться жене и сыну в том, что новоиспеченная родственница внесла немалую лепту в его титанический труд, ему, положа руку на сердце, не хотелось. Но одно дело собираться — и совсем другое сделать. Речь Кадиса ушла совсем в другую сторону. У него просто не получилось; он оказался не готов заглушить собственное тщеславие и признаться, что выставка не состоялась бы без помощи его талантливой ученицы.

Мазарин должна была его понять. Такова плата за обучение: вместо того чтобы смиренно внимать учителю, ей было позволено творить самой. Многие великие художники могли об этом только мечтать: Модильяни, Шагал, Сутин, Леже в молодости рисовали за тарелку супа. Да он сам мальчишкой писал картины, которые выставлялись под другими именами, копировал на продажу великие полотна из Лувра, а жалкую выручку тратил на холсты, краски и кисти. Первые шаги в искусстве у всех одинаковы.

Кадис медленно обошел террасу, отмахиваясь от раболепных поздравлений братьев по цеху, пришедших погреться в лучах чужой славы.

Мазарин нигде не было, а между тем им было просто необходимо объясниться. Кадис набрал ее номер один раз, второй, третий... И продолжал названивать — со злобой, с тревогой, с отчаянием. Как смеет она исчезать, когда он так в ней нуждается! Возьми трубку, чтоб тебя черти взяли! Да что она о себе возомнила! Это он должен сердиться, уж если на то пошло! Это же надо было испортить такой важный для обоих день!

В другом углу террасы Паскаль нервно жал на кнопки мобильного телефона.

В ту ночь ни отец, ни сын не спали. До самого рассвета Паскаль в переулке Дофин и Кадис на улице Помп продолжали набирать один и тот же телефон.

Утром клошар нашел на мосту чей-то рюкзак, а в нем мобильный телефон.

Обнаружив сумку, бродяга первым делом перетряхнул ее содержимое, надеясь разжиться деньгами; добычи едва хватило бы на бутылку вина, причем самого паршивого.

Брошенный на тротуаре телефон зазвонил в шестой раз.

Может, ответить? Попросить за трубку вознаграждение? В конце концов, он ведь ее не украл. Только подобрал, чтобы она не досталась какому-нибудь проходимцу.

Телефон опять зазвонил. А что, если его продать? Нет, не пойдет; кто же купит такое старье. Мобильник дешевый, к тому же поцарапанный.

В бумажнике обнаружились документы: рюкзак, стало быть, принадлежал хорошенькой девчушке. На снимке она выглядела весьма соблазнительно, и глазища обещали такое, что дух захватывало. Ну и штучка! За ночь с такой цыпочкой можно отдать что угодно.

Клошар прочел адрес: улица Галанд, дом семьдесят пять. Всего в паре кварталов от моста. Бродяга сунул документ в карман и продолжал обыск. Носовой платок, блокнот с набросками голых людей, солнечные очки и... связка ключей.

64

Аркадиус вернулся в Париж довольный и пуще прежнего заинтригованный. Результаты поездки превзошли самые смелые ожидания. Хотя место, где обреталась Святая, по-прежнему оставалось неизвестным, рассказ старухи из Манресы помог найти ответ на многие вопросы. Узнав историю реликвии, старик понял, почему Арс Амантис так страстно желали вернуть ее. Теперь он и сам мечтал о встрече со Святой.

Тех, кто принял раннюю, насильственную смерть, всегда окружает тайна. Души безвременно почивших словно раздваиваются. Свет отделяется от тени. Искра жизни гаснет, но темная сторона души обретает новую силу. Это нечто эфемерное, хрупкое, не привязанное ни ко времени, ни к пространству, загадочная, невидимая и неосязаемая субстанция, под властью которой оказывается все, к чему она прикасается: так душа цепляется за жизнь, отчаянно пытается спастись от одиночества. Мертвые продолжают существовать в телах других, воруя у смерти отобранные часы и дни.

Что-то подобное произошло с Сиенной. Аркадиус никогда не видел Святой, но не мог оставаться равнодушным к ней. Он, как и многие другие, не устоял перед ее чарами.

А вдруг реликвия и вправду обладает чудодейственной силой? Любой абсурд становится реальностью, как только в него начинают верить. А в Сиенну верили очень многие.

Антиквару не давала покоя одна вещь: медальон.

Откуда у обычной девушки медальон, который предположительно принадлежал Святой?

Мысли Аркадиуса переключились на Мазарин. После его возвращения из Барселоны они еще не виделись, и старик собирался пригласить девушку поужинать, чтобы поделиться с ней результатами своих изысканий. Он провел целый день в лавке, читая, сравнивая, проверяя гипотезы и пытаясь проследить посмертный путь Святой. Когда стало вечереть, антиквар накрыл ставни, повесил на дверь замок и отправился к зеленому дому.

Как всегда в это время года, квартал заполонили вооруженные картами небогатые туристы в носках и шортах, ни один из которых не потратил бы и цента на жалкое старье; этот народ не знал истинной цены живой истории. Для антиквара лето было худшим временем года. Шагая по улице, Аркадиус прикидывал в уме: если дела и дальше так пойдут, с лавкой будет покончено, и ему придется отправиться в дом призрения, как раньше называли учреждения для стариков. А без любимой работы старость мигом его одолеет. Потому пожилой антиквар так радовался, что ему повстречалась Мазарин: она вернула ему смысл жизни. Мазарин... А теперь еще и Святая.

Подойдя к дому на улице Галанд, Аркадиус изумленно вскинул брови. Зеленый фасад тонул в зарослях цветущей лаванды, совсем как осенью, когда Мазарин заболела и попала в госпиталь. Судя по всему, дивный цветник не опадал круглый год, вопреки законам природы. Синяя река разлилась по асфальту, затопила порог церкви Сен-Жюльен-ле-Повр, добралась до ограды сада Рене Вивиани.

Пробираться к дверям пришлось сквозь цветущие джунгли. Дом выглядел пустым и заброшенным. На звонки никто не отзывался. Возникшая невесть откуда Мадемуазель уселась на пороге, обернув хвост вокруг лапок. Аркадиус набрал номер Мазарин, дождался, пока включится автоответчик, и повесил трубку.

— Ты только погляди, Мадемуазель, какая плохая у тебя хозяйка. Опять пропала и нас не предупредила, — проговорил старик, подхватив кошку на руки. — Ты, надо полагать, несколько дней без обеда. Пойдем-ка со мной.

И Аркадиус унес зверя к себе в лавку, оставив Мазарин сообщение, в котором просил ее связаться с ним как можно скорее.

Паскаль был в растерянности — что делать: обратиться в полицию или еще подождать? Его невеста не давала о себе знать вот уже три дня!

Полиции он мог сообщить только имя девушки, еe возраст и профессию, ну, еще дату их последней встречи. Паскаль понятия не имел, какая у Мазарин фамилия, где она живет, кто ее родные; ничего такого, что и вправду могло помочь следствию. Скажи он властям, что они с пропавшей помолвлены, его тут же подняли бы на смех — как можно не знать таких вещей о собственной невесте! — сочли сумасшедшим, а то и вовсе в чем-нибудь заподозрили бы.

А что, если молчание Мазарин означает очередной уход в себя и он только повредит ей непрошеным вторжением? Или с ней действительно приключилась беда? Окончательно растерявшийся Паскаль ругал себя последними словами. Как можно собираться жениться на девушке и не знать о ней ровным счетом ничего? Как он, разумный взрослый человек, привыкший решать чужие проблемы, мог совершить подобную глупость? Слишком боялся потерять любимую?

Выбора не было: приходилось сдаться на милость обстоятельств. И ждать... Просто ждать. Мазарин снова исчезла.

65

Мутноглазый сам едва не захлебнулся, когда с головой нырял в мутную воду за бездыханной Мазарин. Он должен был найти ее первым.

Подхватив безжизненное тело девушки, Джереми бесшумно поплыл вдоль берега. Он искал безопасную темную зону, недоступную огням прожекторов и любопытным взглядам с моста. Мутноглазому, привыкшему гордиться своей физической силой, не составляло большого труда двигаться вперед, держа на плечах драгоценную ношу. Наконец ему удалось отыскать на берегу укромное местечко. Выбравшись из воды, Джереми бережно опустил девушку на землю.

Распростертая на асфальте мокрая и бледная Мазарин была так прекрасна, что у Мутноглазого сжалось сердце. Опустившись на колени, он приник ухом к ее груди. Сердце девушки не билось, а ему во что бы то ни стало надо вернуть ее к жизни. Как это делают в кино?.. Зажав Мазарин нос, Джереми прижался губами к ее губам и принялся вдыхать в ее легкие воздух. Один раз, другой, третий... Девушка не дышала. Кожа Мазарин была ледяной, но она все равно казалась спящей. Мутноглазый снова впился в ее губы, стараясь наполнить сжавшиеся бронхи жизнью... Пока не рухнул от усталости.

Он не мог спасти Мазарин.

Вспомнив о ночи, когда он тайком пробрался в ее спальню, и о дивном тепле, исходившем от спящей, Мутноглазый разрыдался. Он плачет? Из его мертвых глаз и вправду льются слезы? Джереми послышался слабый стон.

Она была жива!

Подхватив девушку, Мутноглазый начал яростно растирать ей руки и ноги. Мазарин по-прежнему была без сознания, но дышала почти ровно. Джереми завернул се в свою мокрую рубашку и поднял с земли. Прижимая девушку к груди и тщетно стараясь избегать удивленных взглядов прохожих, он почти бегом миновал Севастопольский бульвар и свернул на узкую боковую улочку, на которой обнаружил открытый в такой час пакистанский магазинчик. Хозяин лавки, явно заподозривший, что жуткий тип с мутными глазами сотворил с бедной девочкой нечто ужасное, но не желавший иметь дел с полицией, поспешно продал Мутноглазому две индийские пижамы. Казалось, он был готов отдать их бесплатно, лишь бы странные посетители поскорее убрались восвояси.

Покружив по городу, Джереми наконец принес спасенную к себе домой.

Мазарин спала в постели Мутноглазого, под двумя теплыми одеялами, и ей снилась выставка на Триумфальной арке. Бешеные порывы ветра грозились разнести картины по всему городу. Она прижимала к груди портрет Святой, но нахлынувшая невесть откуда красная волна, пахнущая железом и смертью, сбила девушку с ног, кровавые брызги, попавшие в глаза, мешал смотреть. Тяжелая доска выскользнула у нее из рук. Святая сошла с картины и расхаживала по террасе в окружении ног, покинувших картины. Конечности, оторвавшиеся от тел, наводняли Париж, и люди с криками ужаса разбегались от них по окрестным улочкам. Мазарин кричала, но ее никто не слышал. У нее вдруг пропал голос. Она стояла посреди улицы нагая, и кровь, фонтаном бившая из раны у нее на груди, залива ноги. Кадис с хищной ухмылкой глядел на бывшую ученицу сквозь клубы дыма, демонстрируя страшные клыки. Это он нанес ей рану. Это он разорвал ее сердце зубами. Какая боль. Какая страшная боль.

Мутноглазый заметил слезу, сбегавшую по щеке его подопечной.

Мазарин оглядела себя. Чья-то заботливая рука зашила дыру у нее на груди и скрыла рубец под букетиком лаванды. Боль все не стихала.

Мутноглазый бережно вытер слезы девушки ладонью. Может, попробовать ее разбудить?

— Мазарин, — позвал он, слегка приподняв ее за плечи.

Кадис рисовал на ее теле, и она снова была счастлива. Они валялись в снегу, и Триумфальная арка принадлежала только им двоим. Мазарин не чувствовала холода. Она пылала от страсти.

Мутноглазый пятый день ухаживал за своей пациенткой.

Мазарин, не открывая глаз, выпивала микстуру и бульон из его заботливых рук. Он смазывал ее ступни миндальным маслом, охлаждал ей веки мокрыми ватными тампонами, протирал ароматной мыльной губкой, расчесывал волосы, кутал в мягкий хлопок и рассказывал сказки о принцессах и чудовищах.

Кадис заботился о ней и защищал ее, ласкал и кормил с ложки. С ним она ничего не боялась. Сиенна наконец пробудилась от своего затянувшегося сна и радовалась ее счастью. Все было просто замечательно.

Открыв глаза и увидев, кто над ней склонился, Мазарин похолодела от ужаса.

— Не трогай меня!

— Добро пожаловать обратно, мадемуазель.

— Что ты здесь делаешь? Отойди от меня... Убирайся!

— Не бойтесь, я не причиню вам зла. А убраться отсюда я не могу, потому что это мой дом.

Мазарин приподнялась и огляделась. Точно. Сумрачная, аскетическая комната с низким потолком и крошечным окошком не имела ничего общего с ее спальней. Девушка попыталась встать с постели, и у нее тут же закружилась голова. Мутноглазый хотел поддержать ее, но Мазарин испуганно прижалась к стене.

— Не вставайте, — наставительно проговорил хозяин дома. — Вы очень долго спали, вам может стать плохо от резких движений.

— Не приближайтесь ко мне!

— Не надо бояться. Если бы я желал вам зла, проще всего было бы оставить вас на дне реки.

— А кто вас просил меня спасать? Проклятье! Вы можете объяснить, что я делаю в этом жутком месте?

— А вы предпочли бы умереть?

Мазарин не ответила; она потихоньку поднималась во весь рост, опираясь о стену.

— Почему вы хотели себя убить?

— Это вас не касается; и вообще никого не касается.

— Ошибаетесь. Вы стоите очень дорого.

— Дорого? Не смешите меня.

Мазарин коснулась шеи. Медальон исчез.

— Где он?

— Где что? — Мутноглазый притворился, что не понимает, о чем речь.

— Мой медальон. Он был на мне.

Джереми не ответил.

— Господи! — Мазарин расплакалась.

Джереми вышел из комнаты и тут же вернулся, сжимая в руке ее сокровище.

— Если вы скажете, почему он для вас так важен, я его вам верну.

Мазарин хотелось поскорее сбежать из этого мрачного места.

— Дайте сюда.

— Если бы вы знали, чего мне стоило его разыскать, — как ни в чем не бывало продолжал Мутноглазый. — Это было даже труднее, чем спасти вас.

— Я вам очень благодарна, — примирительно проговорила девушка, протягивая руку. — А теперь верните мне медальон.

— Откуда он у вас?

У Мазарин закружилась голова.

— Мне плохо.

— А я вас предупреждал; вам нельзя вставать. Я принесу воды.

— Пожалуйста, отдайте медальон. Я хочу домой, меня родители ждут.

— У вас нет родителей.

Мазарин поняла, что ее разоблачили.

— Что вам еще обо мне известно?

— Все.

— Не понимаю.

— Все вы понимаете. Я знаю о ваших отношениях с этим художником... И с его сыном тоже. Бедный парень, за что вы с ним так?

— Как?

— Зачем вы его обманываете?

— Не лезьте в мои дела.

— Мазарин, вы же хорошая девочка.

— Ничего подобного.

— Именно так; совсем плохих людей вообще не бывает. Даже если мы привыкли считать себя полными ничтожествами, каждый из нас все равно чего- то стоит, и каждый однажды дождется своего часа. Бросьте старика, вам это не к лицу.

— Не хватало еще, чтоб вы читали мне мораль. Что вам нужно?

Джереми смерил девушку ледяным взглядом.

— Святая.

Мазарин побледнела от страха, но старалась не подавать виду.

— Если вы объясните, зачем она вам понадобилась, у нас, вероятно, получится разговор.

Она твердо решила сбежать при первой же возможности, но выбраться из комнаты было непросто.

— Мы обязательно поговорим, — сказал Джереми. — А сейчас отдыхайте, вы еще слишком слабы.

— Выходит, я... ваша пленница?

Мутноглазый не ответил.

66

Кадис скрылся от мира в непроницаемой тишине Ла-Рюш. Критики на все лады превозносили его новые полотна, их уже объявили исчерпывающим воплощением дуализма и примером неслыханно дерзкого самовыражения, но художнику было все равно; его душу теснили совсем другие заботы. Он вновь и вновь воскрешал в памяти встречи с Мазарин: ее хрупкие ступни в его руках, ее лицо, озаренное светом любви, ее взгляд, сосредоточенный или пылающий гневом, солнечный луч, скользящий по ее девственной коже, ее смех, ее печаль, ее ярость... Ее бесстыдную молодость.

Никогда прежде он не знал такой боли. Добившись всего, он ничего не стяжал. Это была не та странная апатия, которая охватывала Кадиса всякий раз после окончания долгой и трудной работы. На этот раз вдохновение и желание творить покинули его навсегда. Он изображал перед восторженной глупышкой всемогущего творца, а на самом деле был всего лишь жалким стариком. Кадис был бы рад открыть кому-нибудь душу, но слишком боялся прослыть безвольным романтиком, умирающим от любви. Живописец и на смертном одре не признался бы в своих слабостях. Не для того он столько трудился и страдал, чтоб принести все в жертву столь низменному чувству, как самая обыкновенная любовь.

Теперь наступили поистине черные дни; теперь Кадису приходилось хоронить в собственной душе эмоции, которые пробудила в нем эта девушка, способная мановением руки уничтожить мужчину и возвратить его к жизни. Мазарин, такая хрупкая на вид, разрушила его жизнь, отравив напоследок смертельным ядом.

Кадис каждый день звонил сыну под предлогом беспокойства за него, а на самом деле в надежде разузнать хоть что-нибудь о своей ученице.

Из всей семьи одна Сара не утратила присутствия духа и способности хладнокровно рассуждать.

Она ни за что не пожелала бы сыну такой невесты. С милыми чудачествами вроде упорного нежелания носить туфли еще можно смириться, но то, что жених практически ничего не знает о своей нареченной, — совершенно ненормально. Все это она не уставала повторять Паскалю, но тот оставался безутешным.

— Я не знаю, где ее дом, Кадис, — признался Паскаль в одном из телефонных разговоров. — Если бы знал, можешь не сомневаться, прямо сейчас стучался бы в ее дверь; я готов весь город перевернуть вверх ногами, лишь бы ее найти. Если бы ты знал, сколько раз я обошел вдоль и поперек Латинский квартал. Мазарин живет где-то там.

— Откуда ты знаешь?

— Мы всегда встречались на Сен-Жермен, она говорила, что это недалеко от ее дома.

— Забудь ты эту девчонку, мне она сразу не понравилась... Ты можешь... — Кадис взвешивал каждое слово, — можешь завоевать любую женщину; с чего тебе понадобилась эта Мазарин. Она слишком странная. Кстати, твоя мать думает так же.

— Боюсь, ты выбрал неправильный способ, чтобы меня утешить. Я люблю Мазарин со всеми ее тайнами.

— Даже если одной из них может оказаться другой мужчина?

Пущенная Кадисом стрела угодила в цель.

— Даже думать так не смей. И пожалуйста, не надо мне звонить только для того, чтобы поделиться такими предположениями. Иногда мне кажется, что тебе нравится причинять мне боль. Это так?.. Или я ошибаюсь?

— Ты чересчур легковерен. Тебе не хватает жизненного опыта.

— С каких это пор жизненный опыт делает нас счастливыми? Сам-то ты счастлив, отец? У меня такое ощущение, что ты врешь всем нам и самому себе. Что твоя жизнь состоит из мелких эгоизмиков, снобизмиков и подлостей, развешанных по музеям всего мира.

— За что ты меня ненавидишь, Паскаль?

— Ошибаешься. Мне тебя жаль; ты даже представить не можешь как. По-моему, ты сам — блестящий пример твоего дуализма. У тебя вообще есть собственное "я"? Или ты прожил жизнь в двух версиях? И все выплескивал на холст... От тебя хоть что-нибудь осталось?

— Ты хочешь сказать, что я живу, только пока пишу, а потом превращаюсь в живого мертвеца?

— Не я. Ты сам все время это повторяешь.

— Что я тебе сделал, Паскаль?

— Ты трус. Все эти годы тебе недоставало смелости посмотреть мне в глаза и честно признаться, что ты меня не хотел.

— Что тебе наговорила Сара?

Паскаль повесил трубку.

67

Вот и все, чего ты добился, укорил себя Кадис. Он пытался сблизиться с сыном, чтобы не пропустить возвращение Мазарин, и умудрился все испортить в один момент. Художник снова набрал номер Паскаля, и тот грубо отозвался:

— Чего тебе?

— Я хотел извиниться.

— Ты?

— А что здесь такого? Ты же привык проявлять терпимость к пациентам. Почему бы не попытаться выслушать собственного отца?

— Ладно, говори.

— Я не должен был говорить так о Мазарин... По правде сказать, я повел себя как закоренелый сексист.

Кадис сделал паузу, дожидаясь реакции сына, но гот молчал.

— Не беспокойся, она вернется.

— Откуда ты знаешь?

— Между нами, художниками, существует некая незримая связь. Едва увидев твою невесту на пороге нашего дома, я понял, что это очень чуткая и сильная девочка, что она как вулкан, который вот-вот начнет извергаться. У нее есть и характер, и страсть, и творческая жилка: такой алмаз, если его огранить, станет бриллиантом дивной красоты.

Паскалю пришлось признать правоту отца. Мазарин и вправду была загадочным мимолетным видением. Казалось, что плотина ее сердца может рухнуть в любую минуту, выпустив на волю мощный поток чувств. Как было бы здорово оказаться подхваченным этим течением...

— Паскаль?

— Да?

— Помнишь, мы говорили о путешествии на юг?

— Ты спятил. Какое путешествие, если Мазарин до сих пор не нашлась?

— Я нисколько не сомневаюсь — твоя невеста вернется.

— Как бы мне хотелось тебе верить.

— Она уже так делала?

— Как?

— Исчезала.

— Да.

— Вот видишь.

— Кадис... Спасибо. И прости меня...

— За что?

— За то, что я тебе наговорил.

— Больше не будем об этом, ладно?

68

В тесной комнатушке было сумрачно и невыносимо душно. Пауки плели по углам свои сети, чтобы ловить зазевавшихся мошек. Облупившиеся стены украшали вырванные из журналов пейзажи и фотографии хорошеньких школьниц. Мазарин вновь и вновь исследовала свою камеру, тщетно ища путь к спасению.

Мутноглазый держался приветливо и почтительно, но упорно отказывался дать ей свободу.

Каждое утро Джереми приносил Мазарин ее любимые пирожные, а еще клубнику, сливы, яблоки и свежий йогурт. Он готовил все, что просила гостья, и следил, чтобы она ни в чем не нуждалась. Несмотря на мрачный вид, он больше не казался девушке таким уж отвратительным.

Страх и ненависть отступили. За отталкивающей внешностью скрывалась тонкая и ранимая душа. Потеря родителей и собственное уродство ожесточили Джереми, но Мазарин с каждым днем все больше убеждалась, что он вовсе не злой. Хотя она, конечно, могла ошибаться.

Мутноглазый постепенно поведал девушке свою печальную историю. О том, как несмышленым ребенком он выживал на свалке, заворачиваясь от холода в старые газеты. Сам Джереми не помнил этого периода своей жизни, о нем он знал от своего спасителя. Этому человеку он был обязан жизнью, благодаря ему он обрел новую семью — Арс Амантис.

За ужином Джереми терпеливо излагал Мазарин все, что ему было известно об этих приверженцах высокого искусства и высокой любви.

Мазарин начала понимать, отчего Арс Амантис так отчаянно жаждали заполучить тело Сиенны. Они верили, что с ней к ордену вернется прежний дух братства и чистоты.

Слушая рассказы Джереми, Мазарин уносилась на благодатные поля Лангедока, под солнцем которого процветали искусства и науки, в рай для артистов, музыкантов, поэтов и влюбленных. В замки, где знать пировала вместе с простолюдинами, не подозревая о близости страшного конца.

Мутноглазый рассказал ей то, что не успел досказать Аркадиус.

Мазарин, прежде никогда не интересовавшаяся историей, узнала о секте альбигойцев, стремившихся вернуться к евангельской простоте и превыше всего почитавших Богоматерь, об открытой и просвещенной Европе, о культе Прекрасной Дамы, о бесстрашных женщинах, которые рука об руку с мужьями, отцами и братьями сражались против войска Симона де Монфора, посланного папой Иннокентием III искоренить ересь.

Среди легенд о той кровопролитной и неравной борьбе сохранился рассказ о храбрых жительницах Тулузы, которые убили де Монфора, сбросив на него с городской стены тяжелый камень.

В то суровое время катары и Арс Амантис, не разделявшие взглядов друг друга, объединились перед лицом общей беды.

Поистине Джереми был нищим мудрецом.

Его физические недостатки сполна компенсировали острый ум и безграничные знания. Пожитки Мутноглазого в беспорядке валялись на полу. Бумажные замки, построенные из потрепанных книг, напоминали небоскребы начала двадцатого века.

В каждом томе Мазарин ожидало удивительное открытие.

Движение катаров и Арс Амантис опиралось на бесконечно глубокую философию, открывавшую путь в мир символов и тайных знаков, среди которых нашлось место и кельтским сагам, и еврейскому оккультизму, и причудливым верованиям Востока. У катарской символики было много общего с иконографией тамплиеров.

Оказалось, что знак, который Кадис любил рисовать на груди Мазарин, назывался византийским крестом. На самом деле это был окситанский крест: звезда с двенадцатью лучами. Кроме него, существовали еще десятки загадочных знаков, распространившихся по всему миру, проникших в живопись, музыку и литературу. Листая книги, девушка узнавала о поклонении солнцу и огню, о тайных письменах, древних календарях, обелисках, священных деревьях, пентаграмме и магии числа пять, о святом Граале, о том, почему голубка стала аллегорией любви, о связи всего сущего, о двойственности мира, о символе рыбки...

В двух шагах от нее существовал удивительный мир, а она ровным счетом ничего о нем не знала. У Мазарин будто открылись глаза, и все ее горести вдруг показались жалкими песчинками по сравнению с океаном тайного знания. Девушка, всего несколько дней назад решившая расстаться с жизнью, поняла, что в мире есть нечто дороже любви и славы, что жить стоит ради простых, на первый взгляд, вещей, наполненных неисчерпаемым смыслом. Теперь она могла написать такие картины, которые и не снились прежней глупышке Мазарин. Рядом с ее будущими творениями померк бы сам великий Кадис; она в нем больше не нуждалась. А что, если смысл ее жизни вовсе не в том, чтобы обрести счастье, а в том, чтобы запечатлеть на холсте мечты и видения, переполнявшие сейчас ее душу?

— Мне пора домой, — заявила Мазарин, оторвавшись от чтения. — Пора приниматься за работу. Я не могу провести всю жизнь наедине с книгами... Они чудесны, но если я останусь здесь, то непременно погибну.

— Погибнешь? Разве не за этим ты бросилась в реку? Только вообрази! Сгнить на дне грязной речушки или встретить свой конец среди драгоценных томов, захлебнувшись в вековой мудрости?

Мазарин поняла, что Джереми хочет заставить ее задуматься.

— В ту ночь, на мосту, я хотела не умереть... а убежать. Убежать сама не знаю куда, спастись от напастей, которые меня преследовали. Что ты станешь делать, если тебя начнут преследовать? Если кто-то всемогущий захочет сломать твою жизнь? Что делать, если знаешь, что ты никто? Что твое существование — сплошная нелепость?

Мутноглазый был непреклонен.

— Мне очень жаль, Мазарин. Но я не могу тебя отпустить.

— Почему? Теперь, когда я снова обрела смысл жизни, ты хочешь замуровать меня здесь? Трудно поверить, что ты спас меня лишь для того, чтобы навсегда поселить в этой комнате.

— Ты не признаешься, где находится тело Святой. Не хочешь бросить своего художника, хотя эта связь тебе явно вредит. Отказываешься говорить о себе. Мне придется защитить тебя, пока не поздно.

— От чего защитить?

— Где Святая?

— Не понимаю, с чего ты взял, будто мне это известно. Зачем мне ваша Святая?

— В таком случае откуда у тебя ее медальон? Твои объяснения просто смехотворны. Сам я могу предложить только одно: ты знаешь, где спрятана реликвия.

Мазарин молчала.

— Ладно, я все равно узнаю правду, так или иначе, — сухо заключил Мутноглазый.

Девчонка все-таки сумела его разозлить. Джереми, не говоря ни слова, вышел из комнаты, аккуратно натворил дверь и повернул в замке ключ.

Сообразив, что ее заперли, Мазарин принялась стучать и царапать дверь, умоляя:

— ПОЖАЛУЙСТА, ДЖЕРЕМИ... НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО... НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ ЗДЕСЬ.

Шаги Мутноглазого потонули в сухой тишине.

В тот вечер он так и не вернулся.

Наутро Мазарин проснулась вне себя от страха и твердо решила: надо бежать. Воспользоваться отсутствием своего тюремщика и спасаться, пока не поздно.

Джереми был очень странным. Девушка подозревала, что, даже выяснив, где спрятано тело Сиенны, он ее не отпустит. Этот зловещий тип притворялся добрым и заботливым, дожидаясь, пока его пленница утратит бдительность. Если он захочет причинить ей зло, никто ему не помешает. Мазарин только теперь поняла, что ее заперли... в давно заброшенном доме!

69

Десять утра, одиннадцать, двенадцать; час пополудни, два, три... Мутноглазый не возвращался, а у Мазарин до сих пор не было плана побега. Девушку охватил безотчетный страх. От ужаса сводило желудок, кружилась голова, потели ладони, сердце отказывалось биться. Комната качалась и плыла, стены угрожающе надвигались. ПАНИКА! Это был настоящий приступ паники.

В ванной, смочив лоб и руки холодной водой, Мазарин ненароком подняла взгляд и замерла, не смея поверить глазам. В зеркале отражался край деревянной рамы. Обернувшись, девушка обнаружила над ванной небольшое слуховое окно.

Притащив из комнаты стул, Мазарин принялась исследовать окошко. Стекло было мутным и запыленным, но девушке показалось, что сквозь него проникает свет. Выяснить, что располагается по другую сторону, можно было только одним способом.

Мазарин принялась долбить по стеклу всем, что под руку попадется. Вскоре оно подчинилось и треснуло. Отверстие оказалось вентиляционной трубой.

Девушка прикинула размер. Если голова прошла, пройдет и остальное: так, кажется, говорят. Мазарин решительно просунула голову в дыру, и на нее тотчас уставилась пара горящих глаз: в трубе сидела крыса.

— Брысь отсюда! — взвизгнула перепуганная девушка.

Грызун бросился наутек.

Теперь можно было повторить попытку. Пока Мазарин собиралась с силами, в замке хрустнул ключ. Мутноглазый вернулся.

70

Вентиляционная труба вела на задний двор обреченного на снос здания. Высунувшись из люка, Мазарин попыталась подсчитать расстояние до земли: около семи метров. Прыгать? Выбора не было: Мутноглазый мог обнаружить ее в любую минуту. В коридоре послышались шаги, и девушка не раздумывая бросилась вниз. Валявшиеся у стены мешки с мусором смягчили падение. Мазарин расквасила колени, ее лицо пылало от волнения. Все тело ныло, но идти она могла.

Мазарин бросилась бежать, не оглядываясь назад. Она мчалась по тротуарам, проскакивала перекрестки, петляла по проулкам, пока не оказалась на улице Риволи. Свобода! Через пару кварталов начинался Севастопольский бульвар.

Все вокруг дышало покоем. Город купался в теплом вечернем мареве. Мазарин снова видела ярко-синее небо, чувствовала, как закатные лучи ласкают отвыкшую от солнца кожу, слышала крики ребятишек, гоняющих на бульваре голубей. На скамейках обнимались усталые после рабочего дня парочки. Никто из них не вел интеллектуальных бесед — счастливым это не нужно. Простые горожане улыбались куда чаще и охотнее, чем богемные снобы. Если между влюбленными и возникали размолвки, то лишь из-за того, где поужинать или на какой фильм пойти. Городская жизнь текла как обычно. Отсутствия Мазарин Париж не заметил.

Интересно, как там Кадис. И Паскаль? Скучали по ней или нет? И скучала ли по ним она сама?

Мазарин сообразила, что ее рюкзак остался на Пон-Нёф. Ключи, бумажник, телефон... Да какая разница!

Той девушки больше не существовало. Нынешняя Мазарин была печальна и счастлива одновременно. Оказаться в плену у Мутноглазого стоило хотя бы для того, чтобы снова обрести волю к жизни. Захотеть свободы. Примириться с собой. То, что случилось, помогло ей понять: судьба существует; надо только научиться толковать знаки, которые она посылает. Сколько самоубийц осталось бы в живых, повстречайся на их пути кто-то вроде Джереми. Теперь Мазарин знала, что в человеческой душе, как в природе, происходит смена времен года. Бывают дни ненастные, студеные или ветреные... Солнечные и сумрачные часы, дождливые минуты, холодные, сырые и жаркие месяцы. Возвращаясь к жизни, она понятия не имела, что делать дальше, и не хотела загадывать на будущее.

Неужели боль совсем прошла?

Нет.

На набережной Сен-Мишель до сих пор висела афиша последней выставки Кадиса. В сердце Мазарин словно вонзили клинок. Почему он так с ней поступил? Почему? Почему? Почему?

Почему она не чувствовала того же к Паскалю? Какие демоны внушили ей эту безумную, бессмысленную любовь?

Мазарин не могла прогнать ее, как ни пыталась. Она до сих пор чувствовала прикосновения учителя. Его руки, его кисти, его желания, его гнев... Его ревность. От одного лишь воспоминания кровь закипала в жилах и делалось невыносимо трудно дышать. Как ни горько и ни отвратительно было это признавать, но то, что делал Кадис во время ужина, ей понравилось. Будь он проклят!

Ее сердце было навечно занято Кадисом, и Паскалю в нем места не оставалось. Но не могла же она управлять своими чувствами... Или могла? Этого Мазарин не знала; она никого не любила прежде. В какой академии учат любить? Дарить и принимать любовь? Отвечать нежностью на ласку? Когда ее ласкал Кадис, Паскаль должен был стоять в стороне. Когда ее целовал Кадис, Паскаль не должен был даже украдкой касаться губами кончика ее пальца. Что ей делать, чтобы не потерять их обоих?

Если любишь и ненавидишь одновременно, как избавиться от ненависти? Если любишь недостаточно, как полюбить сильнее?

Мазарин шагала по берегу Сены. На лотках уличных торговцев валялись рано постаревшие под гнетом собственной мудрости книги. Никто ими не интересовался. Одна Мазарин знала, что в каждом томе скрыт удивительный мир, и довольно перелистать страницы, чтобы выпустить его на волю. На одном лотке нашлась замечательная книга о тамплиерах. Но у девушки, как назло, не было ни цента.

Мазарин вдруг поняла, что смертельно устали, что у нее ноет все тело и что ей хочется поскорее добраться до дома, чтобы рассказать Сиенне о своих приключениях... А что, если Мутноглазый поджидает ее на улице Галанд? Что ж, тогда она будет кричать, царапаться, звать на помощь, но ни за что не позволив снова себя запереть.

Когда до дома оставалось совсем немного, Мазарин охватила необъяснимая тревога. В воздухе пахло гарью и дымом.

Лавандовые заросли, в которых еще недавно тонул зеленый дом, превратились в пепелище. Не уцелело ни цветочка.

Мазарин бросилась к подъезду: на первый взгляд все было в порядке. Пожар, если он и был, не пощадил только лаванду. Девушка вспомнила о своей кошке. Бедный зверь, должно быть, умер от голода.

Мать еще в детстве приучила Мазарин прятать запасные ключи в цветочной кадке у входа. Ключ оказался на месте. Девушка попыталась отпереть замок и похолодела от ужаса: дверь была открыта.

Едва переступив порог, Мазарин почувствовала, что случилась беда. Безжалостный внутренний голос велел ей готовиться к худшему. От дыма глаза наполнились слезами, горло обжег отчаянный вопль: — СИЕННА!

Мазарин взлетела вверх по лестнице и вне себя от ужаса ворвалась в комнату Святой. Дверца шкафа была распахнута, стеклянный саркофаг исчез.

71

Как ему жить без Мазарин? С тех пор как она исчезла, дни стали длинными, монотонными и пустыми. К началу августа Париж обезлюдел. Будучи психиатром, Паскаль мог бы порекомендовать себе десятки вариантов лечения, но все шло насмарку, стоило ему представить невесту в объятиях другого. Он почти утратил интерес к жизни. Пациенты разъехались в отпуск, надеясь, что летнее тепло отогреет их души... Даже у горя бывают выходные! Летом горе ходит в больших солнечных очках; загорает на пляже, валяется в тени под пальмами, плещется в море. Одни напиваются в надежде, что вместе с алкоголем по их жилам разольется радость, и пустота внутри заполнится сама собой. Другим кажется, что от душевной боли можно излечиться при помощи хорошего загара. Но, вернувшись из отпуска, горе становится только глубже и острее.

Возлюбленная Паскаля исчезла, не оставив никакого следа, словно растворилась в воздухе. Словно ее никогда не существовало. Устав безнадежно бродить по улицам, он ни на миг не прекращал ждать. Ждать, что случится чудо, и Мазарин вернется. Она была как невесомое облачко, растаявшее на горизонте.

Паскаль искал и не находил оправдания ее уходу. Его терзали неразрешимые сомнения.

Да или нет?

Неуверенность и неведение не давали Паскалю идти дальше. Он боялся оказаться обманутым. Психиатр, убеждавший пациентов ценить сегодняшний день и не жить прошлым, связал собственное будущее с призраком.

Молодой человек посмотрел на часы. Приближался вечер, а в приемной было пусто. Секретарша ушла домой, пожелав шефу приятного отдыха. Отдыха? Как же. Паскаль не собирался отдыхать. Ему предстояло искать и ждать. Посвящать в свои беды Сару и Кадиса он не собирался. Признаться, что тебя могли бросить без всякой причины, было непросто даже самому себе, не говоря уж о родителях. Сара еще надеялась ободрить сына, строя бесконечные планы на лето, но Паскаля они нисколько не вдохновляли. Похоже, все вокруг старались убедить его, что никакой невесты у него не было, а помолвка ему померещилась. Если бы не вечное упрямство Паскаля, они, глядишь, и добились бы своего.

В тот вечер он решил для разнообразия обойти окрестности Сен-Жермен.

Паскаль заполнил истории болезней, выключил свет и кондиционер, проверил, все ли в порядке; ему предстояло закрыть консультацию на целый месяц.

Когда молодой человек уже собирался вызвать лифт, ему послышались приглушенные всхлипы.

В дальнем углу, распростертая на полу, плакала девушка.

— Господи!

Он не верил своим глазам. У босых ног Мазарин растекалась лужица слез. Она была несчастна, разбита, но жива. Паскаль бросился к невесте:

— Где ты была? Что произошло? Кто тебя обидел?

Рыдания.

— Почему ты плачешь?

Ни слова в ответ.

Паскаль взял девушку на руки. Она позволила отнести себя в кабинет, обхватив жениха за шею, словно больной ребенок. Паскаль хотел положить Мазарин на диван, но она прижалась к нему еще теснее.

— Хорошо, — сказал он ласково. — Оставайся так, поближе к моему сердцу.

Мазарин все плакала, а Паскаль тихонько баюкал ее в своих объятиях и ни о чем не спрашивал. Так они просидели до полуночи, и скорбную тишину нарушали только негромкие всхлипы.

— Я не стану приставать с расспросами, но ты должна знать, что невысказанное горе пускает в душе человека корни. Около домов нельзя сажать большие деревья, потому что они могут уйти корнями под фундамент и разрушить все здание. Не забывай, котенок, ты хозяйка своим чувствам и тебе решать, что с ними делать.

Мазарин не могла говорить; после исчезновения Сиенны у нее пропал голос.

— Хочешь, пойдем ко мне домой? — спросил Паскаль, поглаживая ее по волосам.

Девушка покачала головой.

— Не бойся, я тебя не трону.

В глазах Мазарин плескалась невыносимая боль.

— Почему ты молчишь?

Она снова прижалась к его груди.

— Я не знаю, кто сотворил с тобой такое, но ему придется иметь дело со мной. Ты можешь идти?

Мазарин кивнула.

— Тогда идем.

Добравшись до своей квартиры в переулке Дофин, Паскаль первым делом приготовил ванну с ароматической солью. Приятные ощущения должны были помочь Мазарин выйти из шока. Он сам раздел девушку, словно малого ребенка. Мазарин, не отрываясь, смотрела в окно, словно видела в нем что-то доступное ей одной. Сердце Паскаля разрывалось от нежности и сострадания. Посадив ее в воду, он спросил:

— Хочешь, включим музыку? Мазарин не ответила.

— Посидеть с тобой? Молчание. Ни слова, ни жеста.

— Я принесу лекарство. Дверь закрывать не будем, договорились?

Паралич связок. Мазарин полностью утратила голос. Типичный случай афонии, предположительно вызванной сильным потрясением.

В своей практике Паскаль еще ни разу не сталкивался с этим заболеванием, если не считать стажировки в психиатрической клинике Буэнос-Айреса, в которую как-то доставили девочку-подростка, вынужденную хранить страшную семейную тайну и от напряжения потерявшую дар речи. Финал этой истории остался неизвестен, поскольку через несколько дней девушку перевели в другой корпус, и след ее затерялся.

Как он сумеет помочь Мазарин, если даже не знает, что стало причиной ее недуга?

Паскалю не хватало информации. Что с ее родителями? Почему она вечно одна?

А что, если попросить ее написать, что с ней случилось?

Полистав книги и позвонив коллеге, чтобы получить консультацию, Паскаль вернулся в ванную и обнаружил, что Мазарин крепко спит.

Он достал девушку из воды и отнес в постель. Насухо вытер полотенцем, одел в свою пижаму и укрыл одеялом. Паскаль не отходил от невесты всю ночь, теша себя надеждой, что утром к ней вернется голос. На самом деле Мазарин стало хуже. Она совсем перестала реагировать на звуковые и световые сигналы, даже не поворачивала головы, когда он звал ее по имени. На теле девушки не было ран, но в ее душе что-то надломилось. Паскаль подумал, не отвезти ли Мазарин в больницу, но тут же прогнал эту мысль. Он решил, что сам будет ухаживать за больной. И вылечит ее во что бы то ни стало.

72

Кадис узнал обо всем спустя две недели. Когда Сара, не находившая себе места от тревоги, в очередной позвонила сыну справиться, как у него дела, Паскаль сообщил о возвращении невесты и о поразившей ее загадочной немоте. Пока он говорил с матерью, Мазарин не отрываясь глядела в окно.

— Без тебя мы никуда не поедем... И без нее, конечно, — сказал Кадис, стараясь скрыть волнение. Все это время он прятался в мастерской, заливая тоску виски.

— Скажи, чем тебе помочь, — вторила мужу Сара. — Может, мне попробовать с ней поговорить? Женщинам проще понять друг друга.

— Мама... Все не так просто. Я даже не уверен, что она меня узнает.

— Надо было позвать врача, — заявил Кадис.

— Вообще-то я сам врач, — огрызнулся задетый за живое Паскаль.

— Я не сомневаюсь в твоей компетентности, сын. Просто ты лицо заинтересованное. А что, если я попробую ее разговорить?

— Ты?

— А почему бы и нет? Ведь это может быть творческий кризис. Художники иногда теряют веру в себя и в будущее. Возможно, Мазарин захочет открыть душу именно мне.

— Не знаю, зачем я вообще вам все это рассказал.

— Мы твои родители, Паскаль. Плохие, но все же родители... — Голос Сары дрожал от волнения и горечи. — Все сложилось, как сложилось, но мы тебя любим и хотим помочь.

— Если вы и вправду хотите помочь, спокойно поезжайте в отпуск.

Этого еще не хватало.

Уехать, зная, что Мазарин остается с его сыном. Он должен быть рядом со своей малышкой, должен ее защитить. Кадис принялся настаивать:

— Наверное, сейчас не лучший момент, но мы давно планировали поехать вместе, и мне кажется...

— Мазарин не в том состоянии, чтобы путешествовать, — отрезал Паскаль. — Видел бы ты ее.

— А что в этом такого? — спросила Сара. — Смена обстановки может пойти ей на пользу.

— Мы имеем дело с серьезной психической проблемой, мама.

— А у кого в наше время нет серьезных психических проблем? Зачем обращаться с Мазарин как с больной? Ей нужны любовь и забота. По-моему, девочка очень одинока. Где ее семья?

— Нет никакой семьи. Я почти уверен, что Мазарин одна на свете.

— Значит, мы должны стать ее семьей. Идея отправиться в путешествие всем вместе не так уж плоха. Здесь я согласна с твоим отцом.

— Сначала мы могли бы полететь в Марокко, а оттуда отправиться в настоящую пустыню, — предложил Кадис.

— По-моему, это не дело, — проговорил Паскаль уже не так уверенно.

— В таком состоянии, как у тебя сейчас, трудно принять правильное решение. Хотя бы раз прими нашу помощь, — попросила Сара. — Пустыня обладает целебной силой. Ты ни разу там не был, а я бывала. И знаю, о чем говорю. Мазарин — чувствительная девочка; тишина вечных песков — это как раз то, что ей нужно. Свет, цвета, запахи... Это новые, ни с чем не сравнимые ощущения, и они обязательно пробудят ее душу. Вот увидишь.

Паскаль молчал; он чувствовал себя потерянным. Любовь застилала глаза, тревога мешала принять верное решение. Теперь молодой человек понимал, почему хирурги никогда не оперируют близких родственников. Нельзя смешивать чувства и профессию.

— Ну так что... Едем?

Паскаль не ответил.

— Давай я с ней поговорю, — решила Сара.

— Хорошо, мама, приходи вечером... Только одна.

Кадис услышал слова сына по громкой связи.

— Я займусь подготовкой к путешествию, — заявил художник не терпящим возражений тоном. — Мы отправимся как можно скорее.

73

Кадис зарезервировал в отеле "Аманжена" в Марракеше коттедж "Аль-Хамра", шикарные апартаменты, в которых они с Сарой останавливались перед первой поездкой в пустыню. Художник не хотел верить в то, что его сын рассказывал о состоянии Мазарин. Его малышка не могла ни с того ни с сего утратить голос.

Собираясь в путешествие, Кадис думал о своей ученице... И о себе. Он пытался вообразить, какое впечатление произведет столь экзотическое место на юную девушку, никогда не покидавшую Париж.

Первым делом надо будет сводить ее на местный базар, накупить в лавчонках натуральных красок и научить Мазарин ими пользоваться. Они напишут бессчетное количество картин, опробуют новую технику: станут вырезать, клеить, смешивать... Они снова будут вместе. Вместе подготовят еще одну выставку, в сто раз лучше прежней. Ла-Рюш станет их святилищем. Искусство и любовь сольются воедино. На этот раз они не побоятся заявить о своих чувствах миру. Или, наоборот, скроются от всех в каком-нибудь надежном убежище.

Осталось так мало времени.

Он покончит со всем разом! Поговорит с Паскалем и Сарой... Они поймут. А если не поймут, тем хуже для них. Мазарин принадлежала только ему, пока сын не вознамерился ее отнять.

У него остался один-единственный, последний шанс начать все сначала.

Не заводить новую семью, не рожать детей, не множить заботы и тревоги; просто дожить остаток дней полной жизнью. Открыться удовольствиям, восторгам, вожделению. Чувствам... Вычерпывать до дна каждый миг и выплескивать на холст.

Обмануть время, восстать против него. Бросить вызов ненасытному чудовищу, сожравшему его молодость. Заново собрать мгновения, которыми он привык сорить так, словно был бессмертным. Покончить с многолетним обманом. Теперь он сумеет обойти ловушки. Теперь он не упустит своего. Для чего нам даны чувства? Не для того ли, чтобы ими наслаждаться? Его время пришло, и пусть все вокруг решат, что он сошел с ума. Безумие — верный спутник настоящего художника. Пусть говорят: Кадис спятил, потому что хотел быть счастливым. А он скажет: благословенно будь безумие, ведущее к счастью. И беспечно примерит маску сумасшедшего.

Сколько мгновений счастья он заслужил? Может ли человек рассчитывать получить все предназначенное ему счастье целиком? И кто дает ему такое право, если не он сам? Решено. Он станет счастливым и сделает счастливой Мазарин.

Кадис поднимался ввысь по головокружительно крутой лестнице. Строя планы, размышляя, мечтая...

Вот они с Мазарин зашли в лавчонку, где продаются благовония, и вдыхают аромат жасмина, роз и сандала.

Вот они играют с торговцем в нарды; он проигрался в пух и прах, а она хохочет и ужасается.

Самозабвенно целуются, спрятавшись за кедровыми сундуками, покрывалами и грудами безделушек.

Взявшись за руки, блуждают по восхитительному лабиринту кривых улочек, растворяясь в полуденном шуме восточного города.

Вечером он ведет ее смотреть на длинные тени, которые отбрасывают уставшие за день городские стены; они гуляют по площади Джемаа-эль-Фна среди заклинателей змей, стариков, что рассказывают древние как мир сказки, и танцовщиц, которые скрывают от чужеземцев лица, выставляя напоказ трясущиеся в томном ритме тела.