Неподвластная времени

— Не скромничайте. Вы уже вошли в историю... — заявил он, заставив Сару покраснеть, чего с ней не случалось уже много лет.

— У Хермана чудесное поместье на кофейной плантации, — сообщила Каталина.

— Куда я вас от всей души приглашаю, — не растерялся плантатор. — Вы бывали в Колумбии?

Сара покачала головой.

— Такой художник, как вы, — Херман смотрел ей прямо в глаза, — просто обязан побывать в моей стране.

Тут к ним подошла Энни. Она уже давно разыскивала Каталину. Пара богачей с первого взгляда влюбилась в одну из картин.

— Я ее у вас похищу. — Энни подмигнула подруге.

Приятная беседа, изысканная, немного старомодная речь, открытая улыбка и утонченные манеры Хермана Наранхо вскружили бы голову кому угодно. Два бокала шампанского, три, четыре... Первая улыбка… Последний шанс? А что, если, закончив съемки в Нью-Йорке, и вправду отправиться в Колумбию?

38

С какой радости этот непонятный тип торчал у входа в Ла-Рюш? Неужели ему больше нечем заняться? Позвонив по домофону, он назвался приятелем по Академии художеств, но Кадис совершенно его не помнил.

После трех дней осады Кадис решил впустить непрошеного гостя.

Художнику из ордена Арс Амантис наконец удалось проникнуть в логово своего соперника. Разыграв дружелюбие, он забросал хозяина студии историями из их студенческой жизни, представив дело так, словно они были давними приятелями. Утаил он лишь зависть, которую всегда испытывал к удачливому однокурснику.

Мазарин увлеченно трудилась за мольбертом, озаренная лучами солнца, проникавшими в комнату сквозь стеклянный купол. Теперь художник понимал, отчего Джереми принял девушку за воплощение Святой. Исходившая от нее сила была явственной, а рука умелой и твердой.

— Твоя ученица? — спросил завистливый художник.

Кадис не ответил. Назойливый посетитель его явно раздражал.

— Зачем ты пришел, Флавьен? У меня нет времени. Мы не виделись черт знает сколько лет; теперь слишком поздно возобновлять знакомство.

— Мне нужно поговорить с тобой наедине об очень важном деле.

— Я тебя слушаю.

— А она?

— Она член семьи.

— Ладно. Что ты знаешь о катарах?

— О катарах? Странный вопрос. При чем здесь катары?

— Очень даже при чем. Я всегда думал, что твой Дерзновенный Дуализм восходит к их представлениям.

— Ты полагаешь, это я придумал термин "Дерзновенный Дуализм"? Должен признаться, я тебя не понимаю.

— Мы считаем, что ты принадлежишь к одной из ветвей катаров. Что ты наш собрат, хоть и... — он цинично усмехнулся, — отступник. Ты прячешь то, что принадлежит не одному тебе.

— Кто это "мы"? Какого дьявола ты здесь болтаешь? Да ты, наверное, рехнулся!

— У тебя есть то, что принадлежит всем нам, и тебе придется это вернуть. По-хорошему... Или по-плохому.

Мазарин внимательно прислушивалась к разговору. Какое отношение Кадис имеет к катарам?

— Где ты прячешь тело нашей Святой?

Тело? Святой? Она не ослышалась? Мазарин вся обратилась в слух.

— Какой еще святой? Вон из моей студии! — Кадис схватил наглеца за плечо и подтолкнул к выходу.

— Ты обязан разделить с нами свой успех, Кадис... И свое вдохновение. — Пришелец бросил взгляд на Мазарин, едва успевшую спрятать медальон под рубашку.

— Уходи, Флавьен. Ты забываешься.

— Ты прячешь ее среди картин? — Завистник рыскал глазами по студии. — Или замуровал в стене? Это она дала тебе славу?

— Вон! Убирайся, или я позову полицию.

— Мы знаем, что ты прячешь нашу Сиенну, мы все равно ее найдем. Предупреждаю: мы не остановимся, пока не добьемся своего. Я не один, нас много. Имей в виду.

— Вон... вон отсюда!

— Кадис... Что случилось? — спросила Мазарин очень мягко.

— Не волнуйся, этот господин уже уходит.

Мазарин подошла к Флавьену и твердо взглянула ему в глаза, хотя в душе готова была разрыдаться от страха.

— Что с вами, месье? Не можете смириться с тем, что другие талантливей вас? Быть может, вами движет зависть?

— Не надо, Мазарин.

Флавьен вперил взгляд в вырез на ее блузке, сквозь который виднелась цепочка медальона.

— Хочешь побеседовать наедине, верно, малышка? Ты наверняка знаешь больше, чем он. — Но Кадис уже тащил его к дверям. Выкинув непрошеного гостя за порог, он с шумом захлопнул дверь перед его носом.

— И не вздумай сюда возвращаться, слышишь?

Он все испортил. И как! Полный идиот, вот кто он такой. Почему он не смог сдержаться — может, тогда бы удалось втереться в доверие к Кадису...

Зависть сыграла с Флавьеном злую шутку. Попав в студию к своему сопернику, увидев его в окружении подлинно прекрасных полотен, истинных шедевров, он потерял голову от ярости и горечи. Унижение оказалось слишком сильным.

Как же он теперь покажется на глаза остальным братьям Арс Амантис? Как объяснит, что упустил уникальный шанс?

Так корил себя Флавьен, шагая к метро.

А девушка... Как она прекрасна, как чиста, какая сила исходит от ее хрупкого тела!

— Кретин! Вот ты кто! — воскликнул художник, спускаясь по ступенькам.

На него начали оглядываться.

— Вот именно, дамы и господа! — Флавьен отвесил шутовской поклон. — Перед вами самый большой кретин во всем Париже.

Прохожие брезгливо обходили его, думая, что перед ними очередной городской сумасшедший.

— КРЕТИН! Тебя бы самого камнями закидать! — вынеся себе столь суровый приговор, он исчез за стеклянными дверьми.

39

Мазарин больше не могла работать. Она слишком сильно испугалась. Наглый незнакомец хотел забрать ее Святую. Лишить ее самого дорогого.

— Малышка, ты дрожишь. — Кадис обнял ученицу за плечи. — Не бойся. На своем веку я повидал немало психов. Бедняги! Они хотят казаться опасными, а сами совершенно безобидны. Представляешь, он хотел тело какой-то святой! — Художник от души рассмеялся. — И еще намекал, что мы с ним братья...

Мазарин сосредоточенно размышляла. С кем бы посоветоваться? С Кадисом? Нет. Только не с ним. Что он о ней подумает? Тогда с антикваром. Если она расскажет обо всем Аркадиусу, тот ей поможет? Или с Паскалем? Нет, доверять нельзя никому.

Если она потеряет Святую, то не сможет жить дальше... Не захочет... Просто не станет...

— Забудь об этом, Мазарин. Все это сущие пустяки. Продолжим?

Она скорее умрет, чем расстанется с Сиенной.

— Похоже, этот жалкий тип спугнул твое вдохновение. Придется сделать перерыв. Хочешь, прогуляемся? — рассуждал Кадис. — Нет, лучше пойдем пообедать.

Мазарин тряхнула головой, возвращаясь к реальности.

— Пообедаем?.. В городе?

Прежде Кадис никуда ее не приглашал. Все их встречи происходили в стенах Ла-Рюш. Если не считать того свидания у Триумфальной арки, Кадис и его ученица еще нигде не показывались вместе.

— Я давно хотел показать тебе одно удивительное место. Место, которое хранит память о великих живописцах прошлого.

— А где это?

— В самом сердце Монпарнаса. Ах, если бы мы с тобой могли перенестись в ту удивительную эпоху... "Ротонда", "Куполь", "Дом", "Клозери-де-Лила". Ты, моя муза, моя любовь, моя художница... — Он вздохнул. — Моя подруга... Мы с тобой закатились бы в "Кантин-де-Васильефф" и там очень быстро опьянели бы от искусства. Напились до белой горячки всей этой красотой, которая дала мне так много и так многим мне обязана. Радовались бы как дети, грустили непонятно отчего... кипели бы от дикой ярости, сходили с ума от беспричинной тоски... Мы с тобой станцевали бы большой вальс на главной сцене жизни, малышка.

Мазарин глядела на учителя с обожанием. Вот что она любила в нем больше всего. Эту страсть окутывать ее высокопарными речами. И неиссякаемую фантазию.

— Выбирай.

— Я не знаю. — Мазарин закрыла лицо руками. — Веди меня куда хочешь.

— Понятно... Хочешь поиграть? Согласен. Собирайся. — Кадис с таинственным видом подал девушке пальто.

Художник и девушка вышли на улицу. Мазарин готова была прыгать от радости при одной только мысли о прогулке под руку с учителем. Ей хотелось петь и кружиться. Она чувствовала себя маленькой девочкой и одновременно взрослой дамой. Важной персоной.

Кадис предлагал взять такси, но девушка предпочла пройтись пешком. Ей нравилось чувствовать дыхание свежего дня на пылающих от восторга щеках.

Они шагали по улице, обнявшись и весело смеясь. Дурачились, прыгали через лужи, звонили в чужие дома и бросались наутек. Мазарин заразила Кадиса бесшабашной юношеской радостью.

Девушка легко ступала по талому снегу, стремительно исчезавшему под натиском солнечных лучей, и Кадис время от времени вытирал платком ее голые ступни. Мазарин то принималась оживленно болтать, то напевала старые парижские песенки бессмертной Эдит Пиаф...

Quand il те prend dans ses bras

Il me parle tout bas,

Je vois la vie en ros е .

Она была счастлива. Времени не существовало.

Il те dit des mots d'amour,

Des mots de tous les jours,

Et fa me fait quelque chose[2] .

Кадис был рядом, вдвоем они парили в облаках.

II est entre dans топ coeur

Une part de bonheur

Dontje connais la cause.[3]

Этот мир принадлежал им одним. Никого и ничего вокруг. Только она и Кадис.

С est lui pour moi Moi pour lui

Dans la vie,

Il me la dit, la jure pour la vi е .[4]

Бульвар Монпарнас, бульвар Распай... Разве есть на свете что-то прекраснее? Мазарин заблудилась в своем счастье. Они на Левом берегу или на Правом? Ни на каком. Вне времени и пространства... В розовом цвете.

В городе расцветала весна. Из-под снега проступал изголодавшийся по солнцу асфальт. Владельцы бистро спешили развернуть летние веранды. "Добрый день, мадемуазель; добрый день, месье... Попробуйте наши пирожки "сен-жак". Только что из печки. Просто тают во рту". Официанты соблазняли посетителей ленчем на свежем воздухе.

Пиво пенилось в кружках, стаканы сверкали на солнце, весь город праздновал наступление весны. Даже роденовский Бальзак, казалось, вот-вот спрыгнет с пьедестала и присоединится к всеобщему ликованию. Парижанам хотелось верить, что зима отступила. А для Мазарин и Кадиса она никогда и не наступала.

На бульваре Монпарнас Кадис завязал Мазарин глаза своим черным шарфом. Девушка с восторгом приняла правила игры. Это был один из ритуалов, известных только двоим.

— Ты мне доверяешь?

— Полностью.

— Ловлю тебя на слове.

Прохожие с удивлением поглядывали на пожилого господина, который вел за собой девчонку с завязанными глазами.

— Поиграем в загадки?

Мазарин радостно закивала.

— Куда я тебя веду?

— В "Клозери-де-Лила"?

— Холодно, холодно.

— Ладно. В "Ротонду".

— Мы идем к Бальзаку.

— То есть... к памятнику Бальзаку?

Кадис рассмеялся:

— Совсем северный полюс.

Они подошли к перекрестку как раз в тот момент, когда на светофоре зажегся красный.

— Бежим, малышка.

Идти средь бела дня в полной темноте, ориентируясь лишь по щербинам в асфальте босыми ногами, было непривычно. Временная слепота обостряла слух. Внезапно они остановились.

— Ну что, сдаешься?

— Нет, дай подумать... — Мазарин помолчала: — Ну конечно, "Куполь". Точно: "Куполь".

Мэтр ресторана "Дом" вышел навстречу гостям и понимающе кивнул, когда Кадис приложил палец к губам.

Взоры посетителей обратились к босоногой женщине в черном пальто и с завязанными глазами. Заметили и ее таинственного седовласого спутника. Мазарин чувствовала на себе пытливые взгляды, но нисколько не смущалась. Ничто на свете не могло отнять у нее радости.

Живописец помог ученице подняться по лестнице и усадил ее за стол, который тут всегда держали для него, как бы редко он ни появлялся.

Ресторан привел Мазарин в восторг. Повсюду были репродукции Модильяни, фотографии, безделушки, напоминавшие о художниках и моделях великой эпохи. Здешние стены впитали атмосферу богемного Парижа начала двадцатого века.

— Помнишь, ты говорила, что твой любимый художник — Модильяни? Вот, пожалуйста. Это его место. Сюда он приходил с Жанной Эбютерн, своей великой, и последней, любовью.

На стене кто-то вырезал надпись по-итальянски: "Писать женщину значит обладать ею".

— Писать женщину значит обладать ею, — прочел Кадис вслух. — Как это правильно!

— А я, пожалуй, не соглашусь.

— Тут не о чем спорить. Ведь ты моя.

Мазарин обиделась:

— Твоя?.. С чего ты так уверен?

В сердце Кадиса впервые зашевелился червь сомнения. Он и вправду был уверен, что Мазарин принадлежит ему безраздельно, что в ее жизни нет и не может быть никого другого.

— У тебя кто-нибудь есть?

Мазарин решила солгать.

— Нет, но вполне мог быть. — Она торжествующе улыбнулась, заметив, как в глазах художника вспыхнул внезапный интерес. — Так ты ревнуешь, учитель?

— Вот еще! Даже если у тебя кто-нибудь есть, малышка, ты все равно моя. Если ты мне не веришь, посмотри на наши полотна.

— Картины — это всего лишь картины.

— Такой художник, как ты, не должен говорить подобных вещей.

— Но это правда, Кадис.

— Кто-то сказал, что правда и есть главная ложь.

— А что же тогда ложь? — спросила Мазарин.

— Знаешь, сколько истин таит в себе холст? Все и ни одной. Он не может скрыть только одного: того, что мы чувствуем, когда творим. Это и есть правда.

В наших картинах все — страсть, малышка. СТРАСТЬ. Пикассо говорил: "Мое "я" рвется на холст... И ничего с этим не поделаешь. На моих картинах слишком много меня... Проблема во всем остальном". Так и с нами: наша страсть, наше "я", наши мысли оказываются на холсте.

Мазарин хранила молчание. Внезапно Кадис вспомнил ее слова: "Твоя?.. С чего ты так уверен?" — и вновь почувствовал укол ревности. Он бережно взял девушку за руку, заглянул ей в глаза и спросил, борясь с дрожью в голосе:

— Малышка, у тебя кто-нибудь есть?

40

В последнее время Мазарин все чаще отменяла свидания, под вполне благовидными, но явно фальшивыми предлогами.

Паскаль умирал от желания увидеть подругу, но решил не докучать ей и посвятить освободившееся время изучению ее случая.

Составленная им психологическая карта никуда не годилась. В ней было слишком много лакун, непроверенных фактов и белых пятен. Для диагноза явно не хватало фактов.

Вот что у него получилось.

Имя: Мазарин.

Фамилия: ?

Возраст: 23 года

Родители Живы: ?

Братья и сестры: да. Сестра-близнец.

Имя сестры: ?

Кто родился первым, она или сестра: ?

Детство: ?

Тип отношений с отцом: ? Предположительно, тоска по отцу.

Тип отношений с матерью: предположительно, взаимонепонимание.

Образование: изобразительное искусство (проявляет явные художественные способности).

Род занятий: ?

Место жительства: ? Латинский квартал?

Ничего, ничего и еще раз ничего. Он решительно ничего не знал об этой девушке и тем не менее любил ее до помрачения рассудка. Но любовь Паскаля не была слепой, и профессиональный инстинкт его не обманывал. Чем больше он узнавал Мазарин, тем сильнее убеждался, что у его подруги есть не одна, а целый мешок тайн. Девушка хранила непроницаемое молчание обо всем, что касалось ее личной жизни, семьи и друзей. Казалось, что у нее не было ни памяти, ни прошлого, что она возникла из ниоткуда снежным вечером на Елисейских Полях.

Паскаля тревожили болезненная замкнутость и задумчивость Мазарин, ее привычка уходить в себя и внезапно возвращаться к неожиданно прерванному разговору. Она чрезвычайно мало ценила сегодняшний день, не верила в будущее, не видела в жизни смысла, совершала необдуманные поступки и часто с каким-то непонятным вожделением говорила о смерти. Была ли она ненормальной? А кто осмелится провести границу между нормой и безумием? Паскаль не знал, что делать. Он целыми днями рылся в книгах по психиатрии, психологии, неврологии... Открывал и закрывал энциклопедии. Копался в своих записях, надеясь найти подсказку в старых конспектах.

Молодой человек понятия не имел, что ищет; в глубине души он понимал, что ни одна книга не развеет его сомнений. Знал, что поиски почти безнадежны... И нее равно продолжал искать, главным образом, чтобы спастись от одиночества.

Как-то вечером в руки Паскалю попал "Диагностический и статистический справочник в области ментальных расстройств". Недуги, травмы, отклонения, препараты, расставленные по алфавиту. А: агорафобия, амнезия, анорексия, абулия, алкоголизм... Б: боиполярность, булимия... На Д: деменция, делириум, депрессия, дезинтеграция... Или, например, К: каталепсия, клептомания, кокаин, каннабис, конвульсии... Десятки недугов, у большинства которых всегда находились внешние причины. Подумать только, как легко человеку заблудиться в самом себе. Увязнуть в темной топи, из которой он пытался вытаскивать своих пациентов, в топи, которая наводила ужас на него самого и одновременно бросала вызов, заставляла бороться. Листая справочник, Паскаль набрел на раздел "Социальные расстройства", или, другими словами, "нарушения поведения, не позволяющие человеку адаптироваться к существующим общественным нормам". Каким из подобных расстройств могла страдать Мазарин? Социопатией? Навязчивым депрессивным состоянием? Истерией?..

Паскаль резко захлопнул книгу. Какого черта он делает?

А что, если беда вовсе не в Мазарин, а в нем самом?

Он слишком сильно хотел сблизиться с девушкой, проявлял нетерпение, пытался навязать ей свою волю.

Кто он такой, чтобы судить о психическом здоровье Мазарин? Окажись Паскаль одним из своих пациентов, какой диагноз он поставил бы сам себе? Или ему хватает наглости думать, что у него нет никаких отклонений? Что он идеален?

Ругая себя последними словами, Паскаль водрузил справочник на полку и проверил мобильник. От Мазарин не было ни одного звонка. Она никогда не разыскивала его, не посылала сообщений. Если бы не Паскаль, их отношения давно прекратились. Девушка просто исчезла бы из его жизни, растворившись в метели. Иногда Паскалю казалось, что она лишь позволяет ему себя любить.

С этим нужно было что-то делать. Паскаль набрал номер Мазарин.

Когда зазвонил телефон, Мазарин шагала по улице Галанд под руку с Кадисом.

— Ответь, — сказал он, заметив, что девушка не хочет отвечать на звонок.

— Какая-нибудь ерунда.

— Ответь, пожалуйста, — попросил художник. — Или ты не хочешь говорить при мне?

Надо же ей было забыть выключить телефон.

— Алло?

— Прости, что звоню так поздно. Просто хотел узнать, как у тебя дела.

Кадис отпустил руку Мазарин.

— Поговорим в другой раз, — нервно ответила девушка.

— Ты занята?

— Да, послушай... Я тебе перезвоню. Ладно?

Паскаль догадался, что Мазарин не одна.

— С тобой сейчас кто-то есть?

— Пока.

Мазарин дала отбой.

У нее кто-то был. Точно кто-то был. И с чего это он взял, что такого не может быть? Но почему она не сказала ему сразу? Почему позволила тешить себя иллюзиями? Она замужем? Нет, не может быть. Слишком молода. А что, если у нее двойная жизнь? Паскаль изнывал от ревности.

У нее кто-то был. Совершенно точно. Кадис заметил, какой нервной стала Мазарин после этого звонка.

— Кто это был?

— Одна подруга.

— Не лги мне, малышка. Я слышал в трубке мужской голос.

— Это была подруга, и точка. Я же не расспрашиваю тебя о твоей жене. И на твои вопросы отвечать не стану.

— Какой он? Молодой, наверное?

— Я же сказала, у меня никого нет. К несчастью, мое сердце похитил ты.

— А что в таком случае ты сделала с моим?

Мазарин глядела на учителя с торжеством.

— Я как раз хотела спросить: в честь чего ты пригласил меня на прогулку? Где Сара?

Услышав имя жены, Кадис поморщился.

— Почему нам непременно надо о ней говорить?

— Потому что она существует.

— Ты все испортила.

— Она в отъезде, правильно?

— Я не собираюсь обсуждать с тобой свою семейную жизнь.

— Отлично. Тогда и от меня не жди откровенности. Я точно так же, как ты, имею право на другую жизнь, в которой тебе нет места. По-моему, это блестящий пример дуализма... — Она изобразила задумчивость. — Дерзновенного, пожалуй?

Кадис не ответил. Разумеется, девочка была совершенно права, но признавать это он не собирался. Художник решил сменить тему.

— Так, значит, ты хочешь показать мне свое убежище.

— Нет, не убежище. — Мазарин подумала о старом шкафе. — Туда нет хода никому, кроме меня... Пока я не встречу человека, которому смогу полностью доверять. А как ты думал? У меня есть свои секреты. Я собираюсь показать тебе совсем другое место, совершенно особенное. Это "Гильотина", бар, где играют обалденный джаз. Правда, там можно умереть от клаустрофобии.

Кадис удивился:

— Так мы идем не к тебе домой?

— Нет, в паб недалеко от дома.

— Вернулись твои родители? Ты ведь говорила, что у тебя есть родители. Я видел свет в окнах.

Мазарин всегда оставляла в доме свет, даже днем. Как будто Сиенна ждет ее возвращения.

— Ты никогда мне о них не рассказывала.

— О ком? Ах да... Рассказывать, собственно, нечего. У родителей своя жизнь; сегодня они здесь, завтра уезжают не попрощавшись. Мы все ужасно независимые. Я не спрашиваю, где они пропадают, а мама с папой не лезут в мою жизнь. Полная свобода в отношениях. Такова жизнь, мой друг. Идем...

Художник и девушка спустились в полуподвальное помещение. По прокуренному бару, извиваясь, ползло изысканное соло на кларнете. Мест за столиками не было, и Мазарин с Кадисом уселись прямо на ступеньки. Молодые музыканты виртуозно исполняли одну из классических композиций Луи Армстронга.

Кадис огляделся по сторонам. Бар был полон юношей и девушек, пришедших послушать музыку, которая вышла из моды еще во времена их отцов. В мрачноватом подвале разыгрывалось немыслимое, фантастическое действо: единение мятежной молодости и вечного искусства. Достойное окончание вечера, проведенного в компании Мазарин. За день он досыта напился ее силы и юности.

Как хорошо, что Сара уехала, какое облегчение, что ни перед кем не нужно отчитываться. Жене Кадиса, как всегда, хватило мудрости оставить право выбора за ним. И он выбирал. Пытаясь быть тем, кем ему уже не суждено было стать. Спутником двадцатитрехлетней девушки, годившейся ему в дочери, а то и внучки; человеком, не побежденным годами. Твердая молодая рука вела его за собой, чтобы показать то, чего он был лишен так долго. Вернуть радость... Спасти от тьмы. Рука, за которую он держался, как за спасительную соломинку. Кадис обнял Мазарин, и она положила голову ему на плечо. Художник зарылся лицом в ее волосы. Они пахли персиковым шампунем и весной.

В полумраке бара хрипловатый женский голос напевал Oh, Lady Be Good, мастерски подражая Элле Фицджеральд. Контрабас звучал глубоко и густо, немного в манере Рэя Брауна.

И тут он ее увидел. Это точно была она? Безусловно.

На ступеньках сидела девушка его мечты: Мазарин... И обнималась с другим. С кем? Чья-то голова закрывала ему обзор. Он попытался занять более выгодную позицию, но сумел разглядеть только пышную седину. Мазарин встречалась со стариком!

41

Мазарин уже давно не показывалась в антикварной лавке; тем сильнее было удивление Аркадиуса, когда она появилась на пороге.

— Ты меня совсем забыла, дочка. Неужто тебе нравится мучить бедного старика? Где ты пропадаешь? И несколько раз заходил, но тебя вечно нет дома.

— Простите, Аркадиус. Я была очень занята. А сейчас мне нужно с вами поговорить.

— Что случилось? Ты очень взволнованна.

— Давайте пойдем в кафе. Ладно?

— С тобой куда угодно.

Антиквар встал, взял пальто и повесил на дверь лавки табличку "Закрыто".

Улицу Галанд заливали солнечные лучи. Весна триумфально шагала по городу мимо туристов, сосредоточенно искавших на картах дорогу к Сите. Тротуары тонули в зелени. Розы, лилии, подсолнухи и экзотические цветы, названия которых никто не знал, источали свежий аромат. Антиквар и девушка шли к Сан-Северину, то и дело обходя цветочные кадки.

— Аркадиус, я хотела поговорить о религии.

— Прошлой ночью кто-то вломился в мою лавку.

— Что?

— Меня обокрали. Помнишь, я показывал тебе старинный пергамент? — Девушка кивнула. — Он пропал, кто-то взломал дверь и перевернул всю лавку. Наверное, искали деньги, а увидев, что касса пуста, решили поживиться хоть чем-нибудь и в результате забрали книгу, в которую был вложен пергамент.

— А почему вы решили, что искали именно деньги? Что, если приходили именно за пергаментом?

— Почему ты так думаешь?

— Не знаю, Аркадиус. Вы же рассказывали о продаже реликвий. А в рукописи идет речь о мертвой девушке. Возможно, воры искали мощи мученицы.

— В моей лавке?

— А почему бы и нет? У вас много уникальных вещей.

— По-моему, ты знаешь больше, чем говоришь.

Мазарин никак не могла решиться. Пришлось прибегнуть к испытанному средству — лжи.

— Я слышала один разговор.

— Какой разговор? — спросил заинтригованный антиквар.

— Просто разговор двух незнакомцев. Они говорили о катарах, дуализме и какой-то секте... Один из них упомянул мощи святой.

— Сект в наше время хватает. Ты не знаешь, кто это был?

— Они напоминали художников и говорили об искусстве... А потом упомянули Арс Амантис.

— Где ты их повстречала?

— Какая разница, Аркадиус? Я обедала в одном местечке на... — девушка замялась, — на Монпарнасе.

— А что, если потомки Арс Амантис дожили до наших дней? — задумчиво проговорил старик.

— Кажется, они ищут тело святой по имени Сиенна. И вы не знаете, что все это может означать, Аркадиус?

— Ты пробудила мое любопытство. Не знаю, как тебе это удается, но, когда ты рядом, я оживаю. — Аркадиус нежно поцеловал руку девушки. — Тебя сам бог послал! Но теперь я просто обязан во всем разобраться.

—Я боюсь...

— Чего?

— Что они хотят отнять мой медальон.

— Им нужен вовсе не твой медальон. Теперь я почти не сомневаюсь, что тогда, в больнице, его украли. И, раз они вернули священный предмет... — он сделал паузу... — то лишь потому, что ты приведешь их к более ценной реликвии.

— Я?..

— Ты не чувствовала, что за тобой следят?

— Несколько месяцев назад. За мной ходил какой- то жуткий тип, потом перестал.

— Почему ты мне не сказала?

— Я тогда вас еще не знала.

Аркадиус снова задумался.

— У меня идея, — сказал он, помолчав. — Я, кажется, знаю, кто может нам помочь... Если он, конечно, еще жив.

— О ком вы говорите?

— У меня есть старинный друг, член Парижской ложи ювелиров. Правда, мы очень давно не виделись Хмм... Одному Богу известно, где он теперь.

— А что он может знать, этот ваш друг?

— И как мне это раньше в голову не пришло! Он может знать немало... Мой друг очень образованный человек; и у него всегда хватало собственных секретов. Это он рассказал мне об Арс Амантис, и, как я сейчас понимаю, говорил о них чересчур страстно.

— Это опасно?

— Что? Говорить с моим другом?

— Нет... Арс Амантис.

— Самое опасное, что есть в жизни, дочка, — это наш страх. Рузвельт, мудрый человек, говорил, что только страха и стоит бояться.

— Так вы ему позвоните?

— Будем надеяться, что он жив. С каждым днем у меня остается все меньше друзей. Боюсь, я и сам живу последние годы взаймы. Но скажи, а почему тебя это так заинтересовало? И откуда у тебя медальон?

Мазарин поцеловала старика в щеку.

— По-моему, дочка, тебе еще очень много нужно мне рассказать. Может быть, пока я не нашел ювелира, ты начнешь заполнять пробелы в моих знаниях?

— Мне нужно выяснить, зачем им тело, Аркадиус. Это все, что я могу сказать. Прошу вас...

— Ну хорошо. Не знаю, что ты скрываешь. По большому счету я даже не знаю, кто ты на самом деле, но в моем возрасте... Право, какая разница? Я постараюсь разыскать своего друга. И куда только нас заведет твоя скрытность?

— Пожалуйста, не спрашивайте меня больше. Когда-нибудь я все вам расскажу. А пока просто не бросайте меня. Ладно?

— Ммм... Если ты еще раз меня поцелуешь, я, пожалуй, подумаю.

Мазарин снова поцеловала антиквара, и тот рассмеялся.

— Но учти: если мой друг умер, больше спросить не у кого. Я тебя предупредил.

42

«Излишества» были обречены на успех. Фотографии получились весьма впечатляющими, как все, за что бралась Сара Миллер. Каждый портрет оказался настоящим шедевром — провокационным, шокирующим, интригующим, ироническим, гротескным, барочным, сатирическим, одним словом, великолепным. Проведя в родном городе около двух месяцев, Сара вдруг задумалась, что же делать теперь: вернуться в Париж или убежать в какой-нибудь отдаленный уголок земли? Ледяной ветер, от которого она пыталась спастись на родине, настиг ее и здесь.

О Кадисе Сара ничего не знала и знать не хотела. Так, по крайней мере, она внушала самой себе. Скорее всего, ее муж переживал головокружительный роман или тяжелый творческий кризис, потому и не звонил. Его молчание задевало Сару, но она понимала, что сама развязала ему руки своим поспешным отъездом.

Ей все-таки удалось откусить кусочек от Большого Яблока, чтобы хоть немного утолить голод любви и понимания.

Но этого было мало. Большое Яблоко оставалось всего лишь яблоком, оно могло взбодрить, но не насытить.

Каждый вечер Сара ужинала с Энни. Та старательно опекала подругу и постоянно знакомила с новыми людьми, желающими выразить восхищение великой художнице. Слова, пустые слова, фривольные шутки, разговоры ни о чем, напыщенные и бессмысленные монологи. Сара напрасно искала среди новых знакомых единомышленника. Человека, похожего на нее саму. Того, с кем можно было бы разделить мысли и тревоги. Человека, способного понять, что творится с мужчиной и женщиной на закате дней.

Больше всего на свете Саре хотелось говорить о человеческих страстях, переживаниях и боли. Повстречать того, кто подтвердит, что ее мучения вполне естественное дело и что они непременно кончатся.

Порой ей казалось, что она совершенно одинока в своих мучительных терзаниях. Люди не любят проигравших, а Сара чувствовала, что терпит поражение. Нелепо искать понимания у тех, кто смертельно боится жизни и прячется от нее за щитом банальности.

В разгар очередной застольной беседы Сара неожиданно поднялась на ноги.

— Мне пора.

Все повернулись в ее сторону. Чем это такой успешной женщине не угодил "Лотос", самый модный ресторан в среде нью-йоркской богемы?

Энни бросилась ее уговаривать.

— Останься, Сара. Посмотри. — Она обвела присутствующих широким жестом. — Они здесь из-за тебя.

— Прошу прощения, мне совсем не хочется портить вам вечер...

— Я тебя провожу.

— Ни в коем случае. Ты и так слишком много для меня сделала.

— Я люблю тебя, Сара, мне больно смотреть, как ты себя изводишь. Такая женщина, как ты, не должна позволять...

Сара перебила:

— Не должна позволять чего? Я только и делаю, что все время что-то позволяю или не позволяю. Это слово давно пора выбросить из моего лексикона.

— Извини, ты права, конечно. Кто я такая, чтобы давать тебе советы.

— Знаешь, что хуже всего, Энни? Я впервые в жизни не знаю, что делать.

— Ну и не надо ничего делать. Подожди...

— Не могу. Завтра сяду в первый же самолет.

— Так ты ни к чему не придешь.

— Возможно, в этом вся суть. Не иметь ни проектов, ни договоренностей. Я привыкла слишком тщательно все планировать.

— Там будет все то же самое, только друзей не будет. Не уезжай, Сара.

— Прощай, Энни.

Сара больше не слушала причитаний подруги, умолявшей ее остаться. Она вышла на улицу, не зная, чем заполнить зияющую в душе пустоту. Ей хотелось плакать, но слез не было. Она совсем иссохла.

Ночь пахла гудроном и выхлопными газами. Сара шла куда глаза глядят, мечтая заблудиться и пропасть на пустых улицах.

Над решетками отопительной системы вились причудливые спирали пара. Тротуары были так же пусты, как она.

Бездомные спали прямо на асфальте, укрывшись страницами "Нью-Йорк таймс", "Индепендент" и "Уолл-стрит джорнал". Вчерашние сенсации служили одеялами тем, кто сегодня остался без крова. Теперь Сара не стала бы их фотографировать: что толку обличать несправедливое устройство мира! Она потратила на это слишком много времени. Как, вы еще не в курсе: на планете Земля существуют голод, войны и неравенство полов... Смысл ее профессии в том, чтобы превращать обличительные репортажи в развлечение для богемы.

Она потратила лучшие годы, гоняясь за химерами: сколько ни обличай зло, в мире его меньше не становится.

Проститутки, богачи, нищие, молодежь, старики, смех, печаль... В ночной тьме ярко сияло человеческое ничтожество.

Сара добралась до отеля под утро, усталая и потерянная, и, прежде чем подняться в номер, заказала в баре сухое мартини. Пригубив напиток, она огляделась. У окна стоял мужчина с бокалом шампанского в руках. Уличный свет преломился на хрустальной грани, превратив шампанское в жидкое золото. Сара не смогла удержаться; это был бы отличный снимок: "Одиночество в пути".

Она достала из сумочки маленький фотоаппарат и щелкнула затвором. Мужчина резко обернулся и направился к ней.

Сначала Сара не узнала героя снимка, а когда поняла, кто это, зарделась от стыда.

— Извини, пожалуйста, — проговорила она. — Я не сдержалась. Свет, твоя спина, бокал...

— О чем ты говоришь?.. Быть застигнутым объективом Сары Миллер для меня огромная честь.

— Что ты здесь делаешь?

— Я только что приехал. Знаешь, вся моя жизнь сплошное кочевье. Ты так расхваливала этот отель, что я решил попробовать в нем остановиться.

— Я даже не знала, что ты уезжал.

— Ты ведь мне не звонила. Откуда же тебе было знать?

— Завтра... я уезжаю.

— Возвращаешься в Париж?

Сара уклонилась от ответа.

— Мое приглашение остается в силе. Я буду очень рад видеть тебя на моем ранчо Сан-Хорхе. Не знаю почему, но мне кажется, что колумбийский воздух пойдет тебе на пользу.

Художница пригласила Хермана за свой столик. Она и вправду ему обрадовалась. Хотя они были едва знакомы, Херман Наранхо производил впечатление надежного человека, искреннего и сердечного.

— Ты живешь на ранчо?

— Хотел бы, но не получается. Знаешь, Сара? Все мы рабы своего успеха. Иногда я страшно устаю от всего этого. Смешно, правда? Хочется вернуться на родное ранчо, доить коров и выращивать лошадей.

— Так что же не вернешься?

— Теперь слишком поздно. Я сел не на тот поезд, и с него уже не сойдешь. Я не готов к переменам.

— У тебя есть семья?

— Моя жена... точнее, бывшая жена — птица совсем другого полета.

— Что это значит?

— Она решила полностью изменить свою жизнь. — В голосе Хермана послышалась затаенная грусть. — А дети вполне счастливы в Майами.

— Ты говоришь о своей бывшей жене, о детях... А как же ты сам?

— Я? О своих романах я предпочитаю не говорить.

— Ты несчастлив?

— А кто счастлив в этой жизни, Сара? Лучшее, что мы можем сделать, — это забыться хотя бы на время, и именно это я тебе и предлагаю. Что скажешь?

— Не могу. Но я тебе очень благодарна за приглашение.

— Еще мартини?

— Почему бы и нет?

Изнуренный бессонной ночью официант принес им коктейль и шампанское.

— Ты слишком молод, чтобы быть таким одиноким, — заметила Сара, надкусив оливку.

— Сорок восемь лет — очень много для такой напряженной жизни. Но ты совсем не рассказываешь о себе.

— Если, по-твоему, сорок восемь лет — очень много, что ты скажешь о той, кому вот-вот исполнится шестьдесят? Я просто усталая, никому не нужная старуха. Фотографии выпили все мои силы. Отняли мою жизнь.

— Ты не удовлетворена?

— Не смеши меня. Никакого удовлетворения не существует. Нас всегда что-то терзает. Угрызения совести, например.

— Сара... Тебе явно пора что-то делать со своей жизнью.

— Поехать в Колумбию?

— А почему бы и нет? Тебе там будет хорошо. Мое ранчо в твоем распоряжении. И репортаж получится просто восхитительный. Там такие деревья: сейбы, саманы, ярумо... И река Ла-Вьеха.

— Звучит прекрасно.

— Это и вправду прекрасно, — поправил Херман. — Ты словно возвращаешься в детство. Представляешь, девочки плетут венки из гуамы. У меня в поместье школа для детей работников. Они и тебя научат.

— Гуамы? — Сара засмеялась, вообразив себя с огромным венком на голове. Нет, это уж слишком.

— Ты тоже могла бы научить их чему-нибудь. Например, фотографировать. Испанский у тебя великолепный.

Сара глядела на собеседника поверх пустого бокала. Ей хотелось выпить еще. Херман опять заказал шампанского.

— Сара, иногда жизнь делает нам подарки. Надо научиться их принимать. Десять тысяч гектаров дивной природы у твоих ног. Ну же, соглашайся.

Художница несколько мгновений помедлила с ответом.

— Хорошо. Я полечу в твой рай... Как, ты говоришь, его называли индейцы?

— Киндио.

Бармен ушел. Оставшись наедине, они принялись болтать обо всем на свете.

Карьера, мечты, измены, сумасбродства, одиночество, друзья, молодость, зрелость... Искусство и снова искусство. Книги, города, путешествия, заблуждения, роскошь... По венам Сары струилось мартини, и жилах Хермана пенилось шампанское.

Собеседники решили разойтись, лишь когда окончательно рассвело и в отеле началась пересменка.

В лифте Сара нажала на кнопку третьего этажа. Херман не двигался.

— А тебе куда?

— Туда же.

Двери закрылись, и в кабине повисла неловкая тишина. Лифт остановился на третьем этаже.

— Приехали, — произнесла Сара, просто чтобы хоть что-то сказать.

— Приехали, — согласился Херман.

Наговорившись вдоволь, теперь оба словно онемели.

По дороге к номерам ни один из них не проронил ни слова. Сара вставила в замок карточку и открыла дверь. Херман остановился у двери напротив. Обменявшись на прощание быстрыми взглядами, они ушли к себе. Сара рухнула на кровать, озаренную первыми солнечными лучами.

Вскоре она уже крепко спала и видела во сне море зелени, излучины реки Ла-Вьеха, сейбы и саманы, сотни бабочек, похожих на лепестки экзотических цветов... Она стала совсем крошечной, не больше травинки, затерялась, растворилась в изумрудном море... Одна, две, три... пять... Подняв голову к небу, Сара насчитала двенадцать сияющих радуг... Она была счастлива.

43

Сара задержалась в Нью-Йорке еще на два дня, чтобы повидать брата и посетить могилу родителей. Спешить было некуда. Она определилась с планами на ближайшее будущее и готовилась пуститься в головокружительную авантюру.

Херман Наранхо уехал из отеля на следующий день, рано утром, оставив Саре короткую записку и визитку с телефонами.

Милая Сара.

Сан-Хорхе ждет тебя. В поместье все готово к твоему приезду. От тебя требуется только сообщить моему секретарю дату прилета. На карточке есть все необходимые телефоны, в том числе мой (на случай, если ты его забыла).

Наслаждайся раем, ну а я буду гореть в деловом аду.

Целую,

Херман.

Итак, ей предстоит оказаться в полном одиночестве, без поддержки и защиты в совершенно незнакомой стране. А вдруг тамошняя тишина окажется хуже здешнего шума?

А что, если она и вправду обретет покой и сумеет примириться с собой?

Перед выездом из "Мерсера" Сара позвонила Паскалю. В это время он должен был оказаться дома. После бесконечных гудков в трубке наконец раздался заспанный голос сына.

— Паскаль?

— Кто это?

— Это я... твоя мама.

— Что случилось? — Паскаль зажег свет и посмотрел на часы. 4.25 утра. — Ты знаешь, который час?

— Прости, сынок. Мне просто захотелось с тобой поговорить. — Голос Сары дрогнул.

— Мама, у тебя точно все в порядке? Ты где?

— В Нью-Йорке.

— А Кадис?

— Не знаю.

— Точно что-то случилось.

Сара молчала. Разговор с сыном ее взволновал. Наконец, глотнув образовавшийся в горле комок, она смогла ответить:

— Нет, все хорошо, правда. Я просто хотела сказать... что очень тебя люблю.

— Знаю, мама, знаю. Когда ты вернешься?

— Мне надо побыть одной. Ты ведь все понимаешь, правда? Я никому не хотела говорить, но ты все-таки должен знать... Со мной действительно что-то происходит.

— Не пугай меня. Вы что... разошлись?

— Скажем, нам обоим нужно подумать. Наверное, это семейный кризис. Пришло время отдохнуть друг от друга.

— Он тебя обидел?

— Не важно, это наши дела. А я еду в Колумбию. Меня пригласили на кофейную плантацию.

— В... Колумбию?

— Говорят, там очень красиво. А я, как тебе известно, испытываю слабость к красоте. Я хочу на время исчезнуть. Мне это давно уже следовало сделать. Спрятаться от мобильников. С тех пор как их изобрели, побыть наедине с самой собой стало практически невозможно.

— Кто-нибудь еще знает... куда ты едешь?

— Ты имеешь в виду отца? Нет, он и не должен знать. На всякий случай запиши эти телефоны.

Сара продиктовала номера с карточки Хермана, Паскаль записал и попросил ее беречь себя.

— Мама... Когда ты вернешься, нам нужно будет поговорить.

— О чем? Давай поговорим сейчас.

— Нет. Это не телефонный разговор, слишком серьезный. Дай знать, когда приедешь, ладно?

— Ты меня заинтриговал.

— Тем лучше, значит, у тебя будет повод вернуться поскорее.

— Ну хотя бы намекни.

Паскаль не стал отвечать.

— Я тебя люблю, мам.

— И я тебя, сынок.

Положив трубку, Сара Миллер слегка улыбнулась. Отношения с Паскалем налаживались. Сын любил ее и переживал за нее. Интересно, о чем он хочет поговорить?

Сара не позволила Энни себя проводить. Она так и не призналась подруге, куда едет, и даже не стала рассказывать о ночной встрече с Херманом. Ей не хотелось, чтобы Энни болтала об этом на всех углах. Приятельницы простились по телефону, договорившись вскоре созвониться, чтобы обсудить предстоящую выставку.

В Боготе Сару встретил сеньор с певучим голосом и изысканными манерами. Он провел ее через весь аэропорт на стоянку частных самолетов — Херман Наранхо распорядился, чтобы всемирно известной художнице устроили подобающий прием.

Самолет оторвался от земли, и Колумбия начала рассыпать перед гостьей свои красоты. Саванна праздновала вечную весну. Сара не успевала фотографировать фигурные облака, похожие на огромные мотки хлопка. Ей хотелось открыть иллюминатор и запустить в них руки.

Чем меньше оставалось до кофейных плантаций, тем прекраснее становился пейзаж под крылом самолета.

Поросшие зеленью горные склоны напоминали широкое лоскутное одеяло. В долине Сару ждали кофейные деревца, розы, пальмы, извилистые русла рек, водопады, озера... Зелень, много зелени, всюду, куда ни глянь. Пир природы в честь вновь прибывшей завершился в аэропорту, где Сару поймал в объятия влажный горячий воздух.

В первую ночь Сара лежала под навесом, смотрела на невиданную россыпь звезд и чувствовала, как их свет врачует ее душу. Она пьянела от запаха влажной земли. Ее баюкало пение цикад. Время здесь шло по-другому, а пространство было устроено по законам волшебства.

Сара целыми днями бродила по тропинкам, прорубленным мачете; слушала об одетой в золото старухе, которую испанцы повстречали на берегу реки: потому ее и назвали Ла-Вьеха; фотографировала искривленные стволы верб, льющих слезы посреди сельвы; садилась в старый "виллис"- внедорожник и каталась по деревне, объезжая кур, тюки кофе и связки бананов; ездила в Саленто снимать разноцветные фасады, круглую площадь с трехцветным флагом на мачте и нарядных детишек на пороге воскресной школы; утоляла жажду в сельских тавернах, сверху донизу уставленных бутылками с пивом; разучивала местные напевы гуаска, стараясь сделать собственный голос таким пронзительным, чтобы достать "сердцевину" боли; побывала в Валье-дель-Корора, чтобы взглянуть на протянувшиеся до самого горизонта стройные ряды пальм; наелась только что пойманной форели. В общем, делала все, чтобы стать своей в этом странном мире. Вскоре Сара позабыла, кто она такая. Но не забыла того, о ком страдала.

Как сейчас там, в Париже?

Как-то раз, утомившись после долгой предвечерней прогулки, Сара задремала в гамаке; там ее и нашел Херман Наранхо. Глаза Сары были закрыты, и он решил, что женщина крепко спит. Приблизившись на цыпочках, Херман долго смотрел на свою гостью. Любоваться на спящих женщин было одним из главных тайных наслаждений в его жизни. Тонкое искусство: подмечать момент перехода в зыбкий мир сновидений. Эти секунды принадлежали Херману. Он владел ими безраздельно.

В молодости Сара наверняка была красавицей. Сон смягчил ее черты, слегка разгладил кожу, позволяя судить о том, как она выглядела много лет назад. Это была неброская, элегантная красота. Время почти не тронуло гордого овала ее лица. Грудь Сары вздымалась от ровного дыхания. Интересно, что ей снилось?

Внезапно, словно услышав его мысли, Сара открыла глаза. Волшебство рассеялось.

— Господи... Вот это сюрприз! Я не знала, что ты здесь. Когда ты приехал? — Она приподнялась, поправляя рубашку.

— Не вставай. Я тобой любовался.

— Мной?

— Мне жаль тебя расстраивать, но подсматривать за людьми вовсе не прерогатива фотографов.

— И что же ты видел?

— Красивую женщину.

— Не ври.

— Хочешь мартини?

— Пожалуй. Последний раз я пила его в Нью-Йорке. А здесь перешла на водку...

— А ты, я погляжу, быстро привыкаешь к местным обычаям. Это здорово.

— Херман... — Сара помедлила. — Спасибо. Такого подарка, как это путешествие, я не получала уже много лет. Теперь я у тебя в долгу.

— Наш ночной разговор в отеле был нежданным подарком для меня. Так что мы в расчете.

Хозяин ранчо позвал мажордома, и тот вскоре принес бокалы с мартини.

— Сегодня ночью я приглашаю тебя на конную прогулку. Будет полнолуние.

— Право, не знаю. Я так давно не ездила верхом.

— Главное — ощутить ритм и поддаться ему. Верховая езда сродни музыке, и самое важное в ней — гармония. Полное совпадение. Конь и человек должны стать единым целым. Это все равно что заниматься любовью.

Сара не знала, что сказать. Заниматься любовью. Она так давно не занималась любовью! Каково это — снова ощутить всем телом мягкий перестук лошадиных копыт? Сара решила не сдаваться.

— У меня нет снаряжения.

— Поверь мне, сегодня ночью... — Херман смотрел ей прямо в глаза, — оно тебе не понадобится.

44

Мазарин задумчиво вглядывалась в тонкое лицо Сиенны. Вечный сон ее сестры совсем не походил на смерть; мертвые тела, утратившие души, напоминали восковые фигуры из музея "Греван", а в Сиенне теплилась жизнь. Мазарин каждый день искала в ней признаки пробуждения: не дрогнут ли губы, ни всколыхнется ли от глубокого вздоха грудь, и редко, очень редко могла уловить нечто, похожее на ощущение близости весны в разгар зимней стужи.

Вторжение безумца в Ла-Рюш, таинственная слежка, подозрения антиквара — все это приводило девушку в смятение. Она любой ценой должна была узнать, как Святая очутилась в их доме.

Какое отношение имела Сиенна к тому, что творилось вокруг? Как вышло, что у Мазарин не осталось ни бабушки, ни тетки, ни кузена, никого, кто мог бы открыть ей правду? И кто хочет отобрать у нее Сиенну, единственную отраду ее жизни?

Мазарин внимательно осмотрела стеклянный кофр в надежде обнаружить подсказку, но так ничего и не нашла. Примечательной могла показаться только расшитая золотом одежда. Украшавший тунику узор оказался наполовину стершимися письменами, скорее всего на окситанском.

А руки? Мазарин встрепенулась. Ей показалось, или Святая действительно держала что-то в руках? Так и есть, вокруг ее пальца, словно колечко, обвивался тонкий шнурок. И как она раньше его не заметила? Сиенна сжимала в руках какой-то предмет.

Мазарин склонилась над Святой.

— Прости, Сиенна, — прошептала она, осторожно пытаясь разжать теплые пальцы спящей.

Ключ! В руках у Святой был тронутый ржавчиной ключик на кожаном шнурке. Мазарин с великой осторожностью размотала шнурок и сняла ключ.

Ключ... Не его ли искали те, кто хотел завладеть телом? Но если это ключ... то от чего он? Куда может привести эта находка?

Ключ без замка был еще одной тайной. За дверью, к которой он подходил, должна была скрываться разгадка. Мазарин принялась изучать находку. Среди покрывавшего ключ тончайшего орнамента она разглядела знакомые очертания... Тот самый знак, такой же, как на ее медальоне!

Что бы это могло означать? Подбирать подходящий замок было все равно что искать иголку в стоге сена. Мазарин отнесла ключ в спальню и спрятала под подушку; потом, кратко посвятив Сиенну в свои планы и сердечно с ней попрощавшись, она вышла на улицу.

Девушка отправилась в лавку Аркадиуса. Стеклянные колокольчики на двери оповестили о ее приходе. Старик поднял глаза, но не стал вставать, чтобы ее поприветствовать.

— Здравствуйте, Аркадиус. Вы что, не рады меня видеть?

— Что ты, дочка, я всегда тебе рад. Но этот радикулит вот-вот меня доконает.

— Бедный. Хотите, я отведу вас к врачу?

— Не беспокойся, лучше расскажи, с чем пожаловала. Ты ворвалась сюда с таким решительным видом... Есть новости?

— На самом деле я хотела узнать, нашли ли вы вашего друга.

— Я выяснил главное: он жив и находится в Париже. Но поговорить с ним пока не удалось. Я звонил несколько раз, но нашего ювелира не было дома. Зато я, кажется, подружился с его женой. Мы немного побеседовали. Правда, я думаю, она принимает меня за кого-то другого.

— О чем же вы беседовали?

— О, это было очень интересно. У мадам, судя по всему, старческое слабоумие, но кое-что она подмечает, например то, что по ночам ее супруг постоянно пропадает на собраниях какой-то ложи или тайного общества ювелиров.

— Нужно связаться с ним как можно скорее, Аркадиус. Это очень важно.

— Хорошо, милая, но к чему такая спешка?

— Пожалуйста, не спрашивайте. Вы же все понимаете.

— Понимать-то понимаю, да только изменить ничего не могу. Так ты ни к чему не придешь. К несчастью, мне приходится сражаться с неравным противником — твоей молодостью. — Антиквар поднял телефонную трубку: — Попытаю счастья еще раз.

На этот раз ювелир был дома. Старики договорились встретиться в тот же вечер. Добиться этого оказалось совсем не сложно, хоть антиквару и пришлось прибегнуть к невинной лжи.

Ровно в четыре порог антикварной лавки переступил тот самый ювелир, которому несколько месяцев назад человек с мутными глазами принес бесценный медальон.

Первая четверть часа ушла на воспоминания о былых днях, еще четверть посвятили жалобам на годы и болячки, потом перешли к делу.

Аркадиус попросил старого друга оценить серебряные безделушки и коллекцию старинных монет, недавно попавшие к нему в руки. Ювелир быстро управился с работой, объявив все до единого предмета превосходными, но уходить не торопился. Между стариками завязалась неспешная беседа.

Ювелир и антиквар и прежде относились друг к другу с глубокой симпатией. Братья по оружию, они одинаково смотрели на многие вещи. Гость, старый педант и сухарь, принадлежал к древнему роду ювелиров, испокон веку посвящавших себя благородному искусству обработки камней и металлов. Хозяин лавки, напротив, происходил из семьи антикваров. Свое предназначение он видел в том, чтобы искать, покупать, чистить, полировать, реставрировать и хранить вещи, ранее принадлежавшие умершим людям, и потом находить им новых хозяев, которые станут их ценить, беречь и обращаться с ними, как они того заслуживают. Аркадиус не раз снижал цену какой-нибудь вещицы чуть ли не вполовину, если чувствовал, что в покупателе зарождается к ней настоящая любовь.

В тот вечер ювелир остался у антиквара ужинать. Ученая беседа касалась Меровингов, вестготов, храмовников, черных мадонн, масонов и мелкитов[5]... Любви и ненависти. Борьбы, крови и ожесточенных поисков истины.

После пары бокалов хорошо выдержанного арманьяка, предложив гостю великолепные сигары "Давидофф", припасенные для особого случая, Аркадиус завел разговор о Южной Франции. Собеседники устремились в глубь веков и вскоре добрались до эпохи совершенных катаров, трубадуров, рыцарей, тайных обрядов, вроде consolamentum, и возвращения к евангельской чистоте. Когда время шло к полуночи, кто-то упомянул Арс Амантис и туманную историю исчезновения их Святой.

Аркадиус не мог сдержать любопытства:

— Как вышло, что о столь чтимой орденом мученице известно так мало?

— Ее мощи пропали. Кто-то похитил их вместе с саркофагом, в котором были скрыты ответы на все вопросы. Из глубины веков до нас дошла одна-единственная легенда, адепты ордена передавали ее из поколения в поколение. Легенда гласит, что Святая была дочерью знатного феодала. Молва о ее красоте и добром сердце облетела весь свет. Когда девушка гуляла в окрестностях замка в сопровождении одной лишь служанки, ее окружали толпы нищих, а она не только раздавала подаяние, но врачевала их наложением рук. Ей было под силу исцелить любой недуг, даже проказу и безумие. Говорили, одного взгляда на светлый лик Святой довольно, чтобы излечиться. Отец не смел перечить воли своей дочери. Все склонялись перед силой ее доброты. То была самая благородная душа из всех, кто когда-либо приходил на эту землю. Обездоленные стекались в замок Святой, чтобы получить кров, еду и поддержку. Все, за что она бралась, становилось шедевром. Святая вышивала, рисовала и пела, как настоящий ангел. Ей было всего шестнадцать лет, но, несмотря на молодость, она снискала всеобщее уважение. Арс Амантис ценили в ней то, что было основой их веры: любовь и талант.

— И что же с ней стало?

— Ее убили. Долгое время считалось, что Святую побили камнями, но недавно выяснилось, что она умерла во время изнасилования.

— Откуда это известно?

— В такой глухой ночной час, Аркадиус, я, кажется, могу позволить себе быть откровенным. — Ювелир огляделся и понизил голос, словно их могли подслушивать. — Я принадлежу к Арс Амантис.

— Ты хочешь сказать, что Арс Амантис до сих пор существуют?

— Конечно, орден уже не тот, что прежде. Печально осознавать, однако наше братство, как и все вокруг, подвержено влиянию времени. Среди нас есть люди недостойные, но наши принципы не позволяют от них избавиться.

Аркадиус весь обратился в слух.

— Где их искать?

— Среди толпы.

— Поразительно!

— И тем не менее это правда. Ты удивился бы, узнав, какие разные люди состоят в ордене. Нас по-прежнему объединяет любовь к искусству; в этом смысле мы действительно братья. Но зависть и ненависть разъедают орден изнутри. Потому для нас так важно вернуться к истокам. Отыскать тело и саркофаг Святой и узнать ее тайну. Говорят, она может исцелять даже после смерти.

— Тело могли похитить для продажи, — предположил Аркадиус. — В конце концов, это реликвия. Трафик мощей существует до сих пор.

— Тебе что-нибудь известно?

— В моем кругу постоянно циркулируют слухи о какой-нибудь дароносице или костях святого.

Ювелир посмотрел на старого приятеля другими глазами. Антиквар мог оказаться полезен.

— Ты должен пойти со мной на наше следующее собрание, — решил ювелир. — Я скажу, что ты один из наших; брат из южной провинции. Что скажешь?

Аркадиус с радостью согласился. О большем нельзя было и мечтать. Уж теперь-то он сумеет помочь Maзарин.

— Я непременно приду.

— Тебе понадобится плащ. Впрочем, в этом вопросе можно положиться на мою жену; ты бы видел, как она вышивает. Предоставь это мне, дружище.

45

О Саре уже давно не было вестей. Пакт о ненападении, которому они с Кадисом следовали все эти годы, запрещал докучать друг другу, однако на этот раз молчание жены непростительно затянулось, и художник забеспокоился — уж не случилось ли с ней чего?

Он позвонил Энни в Нью-Йорк, и та несказанно удивилась, узнав, что Сара до сих пор не появилась и Париже. Нет. Энни понятия не имела, где ее искать. Мобильный Сары не отвечал, почтовый ящик был переполнен. Никто о ней ничего не слышал.

Уловив тревогу Кадиса, Энни попыталась его успокоить, заявив, что Сара не раз высказывала желание на время исчезнуть. Наверняка живет сейчас в каком-нибудь забытом богом племени и готовит очередной сногсшибательный репортаж.

— Не беспокойся, Кадис. Я уверена, с ней все в полном порядке. Нам, женщинам, иногда бывает полезно сменить обстановку. Между прочим, это ты ее довел... Бесстыдник!

— Энни, если что-нибудь узнаешь, сразу звони мне; только, пожалуйста, не говори Саре, что я ее разыскивал.

— Я не знаю, что там у вас происходит, да и не хочу знать, но позволь сказать тебе одну вещь: в любом случае разводиться вам не стоит — вы слишком много пережили вместе.

Кадис не стал пускаться в объяснения — все равно Энни его не поймет. Теперь, когда Сары не было рядом и он обрел полную свободу, ему хотелось одного: каждый вечер, словно влюбленному юнцу, бегать на свидания с девушкой, вернувшей его к жизни. Платоническая любовь, какой еще не видел свет! Он не узнавал самого себя.

Наблюдая, как Кадис пытается пририсовать своей модели ноги, Мазарин не выдержала и расхохоталась.

— Брось. Дай, я попробую. Ноги твое слабое место. История с той цыганкой слишком глубоко тебя травмировала.

— Возможно, я действительно не могу рисовать ноги... Зато я могу их ласкать.

— Что правда, то правда.

Кадис поднес к ступне своей ученицы самую тонкую кисточку и принялся щекотать ее между пальцев.

— Почему ты не захотела встретиться вчера вечером, малышка?

Ласки мешали девушке сосредоточиться.

— У меня была...

— Что было?

Кисть ласкала и дразнила.

— Ответь мне, Мазарин.

Кунья кисточка была такой мягкой... Мазарин никак не могла собраться с мыслями.

— ...одна встреча.

— С ним?

— Возможно.

Кадис резко убрал кисть, и девушка поняла, что он рассержен.

— Зачем ты это делаешь, Мазарин?— Я нужна тебе лишь для того, чтобы писать. А ему...

— Для секса?

— Об этом... я говорить не буду.

— Даже не думай. Ты моя.

— Могла бы стать твоей, но ты не хочешь.

— Ты еще не знаешь, на что я способен.

— Ты мне угрожаешь?

— Я люблю тебя. Пожалуйста, Мазарин...

— Не думай, что я буду ждать вечно.

— Я не могу запретить тебе встречаться с другим, но от одной мысли, что он тебя обнимает, во мне все кипит от ярости. Не надо разжигать во мне ревность.

— А как быть со мной? По-твоему, я не ревную?

— Оставим это. Такой разговор добром не кончится.

— Снова пытаешься разделить два мира? Ладно, профессор. Предупреждаю. Сегодня... мы опять никуда не пойдем.

— Разумеется, нет. Ты останешься здесь и закончишь эти полотна. — Он указал на расстеленные на полу холсты.

— И не подумаю.

Кадис стушевался перед внезапным бунтом своей ученицы. Ему хотелось сорвать с нее одежду и овладеть ею прямо на холстах; позабыть о страхах, вновь стать тем, кем он был когда-то.

— Ты не пойдешь к нему.

— Обязательно пойду. — Начав дразнить наставника, Мазарин все больше входила во вкус. — Он меня любит, ясно? По-настоящему.

— Я тоже тебя люблю, Мазарин. Разве ты не видишь?

— Так докажи это.

— Секс — это еще не все. Загляни ко мне в душу. Разве ты не видишь, что я чувствую? Ты не виновата, малышка, меня непросто понять. В твоем возрасте любовь понимают по-другому.

— Любовь не зависит от возраста, Кадис. Меняются только внешние атрибуты, а не чувства. Все то же самое: ревность, надежды, желание обладать… Неужели ты чувствуешь иначе лишь потому, что дольше меня живешь на свете?

— Я уже прожил свою жизнь.

— Неправда. Все еще может измениться, стоит только захотеть. Но ты не хочешь. Ты позволил себе состариться. Физическая немощь тут ни при чем. Хотя что толку говорить, все равно ты меня не слышишь.

— Ты просто не знаешь, каково это. Глядя на себя в зеркало, ты видишь прекрасное юное лицо.

— А тебе не приходило в голову, что твоя седина кажется мне красивой? Мое мнение не считается? Для любви внешность не так уж важна. Иногда мне с трудом верится, что ты художник.

— Мы никогда не договоримся, Мазарин.

— Пока я тебя не знала, ты был моим героем. Теперь, когда стало ясно, каков ты на самом деле, я не знаю, как к тебе относиться. Мне жаль сбрасывать тебя с пьедестала. Возможно, все дело именно в этом. Я полюбила не человека, а придуманный образ. Знаешь, почему мы зашли в тупик? Потому что наша страсть не находит выхода.

— Здесь ты точно ошибаешься, малышка. — Кадис раскинул руки, демонстрируя завешанные холстами стены. — У нас получаются шедевры.

— Ты хочешь сказать, что, как только будет закончена последняя картина, мы упадем друг к другу в объятия?

— Сначала все просто чудесно; вспыхивает огонь, трещат сухие поленья, искры весело скачут, языки пламени ползут все выше... И вот уже разгорается грандиозный, необоримый, пожирающий все на своем пути пожар. Но проходят годы, и начинается рутина; сырые дрова не хотят гореть, искры не скачут, пламя не греет... На смену страсти приходит здравый смысл. — Мазарин слушала, опустив голову. Ей хотелось сказать, что с ней все будет не так, что она станет каждый день изобретать новые услады, но девушка знала — учитель ей не поверит. — Инстинкт сменяется философией, крики страсти — долгими разговорами, любовное томление — обменом новостями... Сейчас ты трепещешь, словно птичка, стоит мне коснуться тебя кончиком кисти. Твоя страсть рождает ответную страсть во мне, темную, непонятную, полную тревог и угрызений... А потом она выплескивается на холст. Душа и кисть, секс и цвет...Слившиеся намертво. — Кадис положил руку на затылок Мазарин, притянул девушку к себе и поцеловал в лоб. — Ты этого не знаешь, малышка, потому ты пока не знаешь жизни.

— Ты словно испытываешь себя.

— Возможно. Не только молодым свойственно проверять, как далеко простираются пределы их собственного "я".

— Твои пределы вторгаются в мои, и мне от этого больно. Тебе не приходило в голову, что ты можешь меня ранить?

— У тебя завышенные ожидания; ты сама себе все это придумала. Моей вины тут нет.

— Ты эгоист, Кадис. И хуже всего то, что я люблю тебя даже таким.

Их разговор прервал мобильный телефон Мазарин. Она опять забыла его выключить.

— Это он. Жить без тебя не может, — ядовито заметил Кадис.

Мазарин взяла трубку и заговорила тихим, нежным голосом, чтобы заставить учителя ревновать. Звонил Паскаль. Он хотел пригласить подругу на ужин, чтобы сообщить ей нечто важное.

— Хорошо. Конечно, милый, я приду, — пообещала Мазарин, пристально глядя на Кадиса.

— Да как ты можешь с ним ворковать в моем присутствии? — Художник побелел от ярости.

— Чем ты занимаешься, Мазарин? — недоверчиво спросил Паскаль, услышав мужской голос.

— У меня урок.

— Скажи ему правду. Скажи, чем ты занимаешься на самом деле: любишь меня, — не унимался Кадис.

— Мазарин, с тобой какой-то мужчина. Признайся, у тебя кто-нибудь есть? — настаивал Паскаль.

— Это мой преподаватель. У него скверный характер.

Взбесившийся от ревности Кадис попытался отобрать трубку. Мазарин поспешно выключила телефон и бросилась наутек. Мольберты падали на пол, картины на стенах дрожали, шпатели кружились в воздухе, кисти летали от стены к стене, точно стрелы без оперения в поисках цели. Яростная гонка по кругу превратила мастерскую в око тайфуна. Спасаясь от гнева Кадиса, Мазарин взбежала по винтовой лестнице под стеклянный купол. Прежде она на такое не решалась. Наверху стояла широкая кровать со сбившимся белым покрывалом, мятыми простынями и подушками с вылезшими перьями.

Кадис догнал девушку, схватил и швырнул на кровать со всей силой своей неуемной ревности. Мазарин упала лицом вниз, и Кадис одним движением сорвал с нее рубашку; при виде голой девичьей спины и выступающих под кожей лопаток его пенис моментально налился кровью. Кадис подмял девчонку под себя. Она ведь этого хотела? Что ж, сейчас получит. Он уже расстегивал молнию на брюках, как вдруг услышал тихий, жалобный плач. В тот же миг буря улеглась. Ураган затих. Кадис понял, что едва не совершил чудовищное зверство. Он принялся целовать ее всю, от ладоней до ступней, вымаливая прощение. Стоны девушки отдавались в душе Кадиса острой болью. Он ужасался собственной глупости и низости. Нет, так нельзя!

Если это когда-нибудь и произойдет между ними, то совсем по-другому. Пусть это будет любовью в истинном смысле.

46

После знакомства с Кадисом Мазарин начала курить, и новая привычка оставляла огромную брешь в ее весьма скромном бюджете, пополняемом за счет сиротской пенсии. Отойдя от табачного киоска, девушка пересчитала содержимое кошелька: у нее ровно пятьдесят евро семьдесят центов, чтобы прожить два оставшихся апрельских дня и сделать важную покупку.

В начале каждого сезона, когда красавицы модели с рекламных плакатов соблазняли последними коллекциями, Мазарин старательно обходила витрины, предоставляя наряжаться другим. Ее собственный гардероб состоял из пары джинсов, четырех маек, трех свитеров и одного-единственного пальто.

Сверх этого она не могла позволить себе даже шарфик. Крошечные суммы, которые удавалось скопить, оплатив счета за воду, свет и телефон и отложив деньги на еду, девушка тратила на краски и холсты в бутике "Сеннелье" в переулке Вольтера, где студентам делали скидки.

Однако в этот вечер Мазарин решила купить весеннюю куртку: старое доброе черное пальто было слишком теплым для мая.

С тех пор как девушка стала заниматься в мастерской Кадиса, черная одежда превратилась для нее в нечто вроде униформы. В винтажном магазинчике недалеко от дома обнаружился черный мужской плащ с чужого плеча, и Мазарин недолго думая его купила.

В отель "Кост" она явилась босая и в новом плаще. Ее вид заметно контрастировал с хрустальными люстрами, барочными складками штор, диванами красного бархата и фортепианной музыкой. В баре Мазарин поджидал Паскаль.

— Хочешь мохито? Они здесь отменные. — Он протянул ей стакан, пахнущий свежей мятой. — Дай, я на тебя посмотрю... Ты такая красивая!

Мазарин быстро поцеловала его в губы.

— Нет, не так, — прошептал Паскаль. — Придется научить тебя целоваться.

И он поцеловал ее по-другому, долго и страстно.

Паскаля было не узнать. Словно в сдержанном, суховатом психиатре все это время жил другой человек, храбрый и решительный, живой и страстный, и теперь он вырвался на волю.

— Хотела бы я знать, что с тобой творится, — проговорила Мазарин, прерывая поцелуй.

— Теперь я понимаю тех, кто безумно влюблен. Они не слышат голоса разума. Любовь завлекает их, опутывает, лишает воли и губит, а они и рады погибнуть за один поцелуй. Ты спрашиваешь... что со мной творится. Я не могу без тебя! Когда тебя нет рядом, мне нечем заполнить пустоту в душе. Со мной ничего не творится, просто я тебя люблю.

Мазарин снова приникла к губам Паскаля. Ей хотелось почувствовать то, что чувствует он; хотя бы на время унять боль от ран, нанесенных Кадисом. Она закрыла глаза и попыталась раствориться в поцелуе... Нег, нет, нет... Или да? Слабое, едва ощутимое дуновение... Да. Да! Ей нравились поцелуи Паскаля. Такие нежные и жаркие. Его язык неспешно скользил по ее губам — берегам безбрежного моря, — потом, стремительно, как рыбка в морскую пучину, проникал ей и рот, касался ее язычка, пробегал по деснам, пробирался все глубже, в темные, глухие лабиринты; у его слюны был привкус мяты и надежды.

— Мазарин... Я люблю тебя, — проговорил Паскаль, на миг оторвавшись от ее губ. — Я не знаю, кто ты на самом деле. Иногда ты кажешься мне пришелицей из другого мира... И все же я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, Паскаль.

— Я давно хочу задать тебе целую кучу вопросов. Ведь я, в сущности, так мало о тебе знаю. Но менять свою любовь на твою откровенность я не стану. Любовь важнее всего. К тому же, что бы я о тебе ни узнал, моих чувств это не переменит.

— Ты знаешь, я терпеть не могу разные условности, — сказала Мазарин.

— Знаю. — Паскаль бросил взгляд на ее босые ноги. — С этим я давно смирился. И сейчас, нарушая немыслимые условности и правила, я хочу тебе кое- что предложить...

Подошел официант:

— Господин Антекера?

Паскаль кивнул.

— Ваш столик готов. Прошу за мной.

Вслед за официантом они прошли по коридору миновали широкий внутренний двор, большой зал потом еще один, и еще и наконец оказались в тихом уютном уголке, у стола, на котором горела одинокая свеча.

Они ели, пили, болтали, смеялись, целовались, а когда пришло время десерта, к столику подошел сам метрдотель с покрытым крышкой серебряным блюдом на подносе.

— Крем-брюле, мадемуазель, — возвестил он, поставив блюдо перед Мазарин.

— Но я не заказывала десерт.

— Уверяю вас, его стоит попробовать.

Мазарин покосилась на Паскаля, но тот сохранял совершенно невозмутимый вид.

— Позвольте заметить, что крышку с этого десерта должен снять тот, кому он предназначен. Прошу вас...

Мазарин снова посмотрела на Паскаля, и психиатр жестом предложил ей снять крышку. Метрдотель удалился, оставив влюбленных наедине.

Под крышкой оказался маленький торт в форме открытой коробочки, в центре которого сверкало великолепное кольцо с бриллиантом. На блюде красовалась надпись, выведенная шоколадным сиропом: "Выходи за меня замуж..."

— Замуж?

— Я знаю, такой шаг может показаться тебе поспешным, и все же...

— Замуж? — повторила Мазарин, не веря своим глазам.

— Не обязательно прямо сейчас.

Мазарин взяла в руки перепачканное шоколадом кольцо и, не зная, как поступить, облизала его.

Бриллиант сиял в ее губах, как маленькая звездочка.

— Ты сумасшедший, Паскаль. Оно... прекрасно.

— Так выйдешь?

Мазарин не знала, что сказать. Ее разом охватили страх, тревога, печаль... И затаенная радость. Обручальное кольцо. Начало новой жизни. Стать женой Паскаля. А как же Кадис? А Сиенна?

— Позволь, я его надену.

Мазарин машинально протянула руку. Она и представить себе не могла, что кто-нибудь захочет провести с ней всю оставшуюся жизнь. Что ее можно любить так сильно.

Кольцо горело на безымянном пальце, а мысли девушки метались от Ла-Рюш к отелю "Кост", от Кадиса к Паскалю, от безумия к разуму, от страсти к спокойствию, от нет к да, от да к нет.

— Не торопись с ответом, любовь моя. Просто помни, что ты прекрасна и что я тебя люблю.

Глаза Мазарин были как два бездонных озера, готовых пролиться слезами.

Девушка не знала, как быть. Перемена в судьбе означала потерю и забвение. Ей предстояло потерять Кадиса, навсегда позабыть об их пылких вечерах... И о картинах. Им больше не придется писать вместе. Взамен ее ожидала спокойная жизнь, без надрывов и всплесков. Пришлось бы открыть Паскалю правду, признаться, что она живет совсем одна. Что все это время она его обманывала; что нет никаких родителей, и сестры тоже нет. А еще придется рассказать о Сиенне, ведь с ней она не расстанется ни за что на свете.

— Эй!.. Я просто хотел тебя порадовать. Я люблю тебя, Мазарин. Вот и все.

Девушка поглядела на свою левую руку: бриллиант переливался каждой гранью, преломляя отблески свечи. Свет и тень, страх и сомнение... Мазарин покрутила кольцо на пальце. А что, если снять его? Вернуть? Взгляд Паскаля был полон нежности. Отклонить предложение, остаться верной привычной одинокой жизни? Нет. Так поступить Мазарин не могла. Она ведь тоже любила Паскаля.

— Я должна сказать тебе...

— Тсс... — Паскаль коснулся губ невесты кончиком пальца. — Ничего не говори. Позволь мне думать, что твои глаза говорят да; что однажды ты пустишь меня в свое молчание. Нет, ничего не говори. Позволь мне верить, что ты моя, хоть это и не так.

И Мазарин ничего не сказала.

47

Ночь выдалась теплой. Озаренные голубоватой луной кофейные деревья отбрасывали длинные тени, танцующие на ветру. Запах только что смолотого кофе обволакивал долину. Жабы и сверчки, уставшие от ночной тишины, завели свои жалобные песни. Кони нетерпеливо ржали. Сара Миллер до последнего отказывалась садиться верхом без седла, но Херман только смеялся.

— Прекрати ныть. Я дам тебе самую лучшую кобылу.

— А если она меня сбросит?

— Главное — не бояться упасть. Лошади — чуткие животные. Не давай им почувствовать свой страх.

— Я не смогу.

— Сара... Ради бога!

Херман помог Саре сесть верхом, и она тут же вцепилась обеими руками в мягкую белую гриву. Лошадь в нетерпении била копытом.

— Я определенно сошла с ума.

— Ничего подобного. Просто ты живая.

— И сумасшедшая...

Херман вскочил на красавца коня.

— Готова?

Сара нерешительно кивнула.

— Вперед!

Лошади знали дорогу. Оставив позади поместье, они поскакали по тропе, ведущей в бесконечную долину. Пастбища купались в лунном свете, банановые рощи дремали, кофейные деревца тянули к небу раздвоенные стволы. Всадники поднялись к Моро-де-ла-Фелисидад, откуда открывался вид на исток реки Ла-Вьеха. Вокруг стояла тишина.

Внезапно конь Хермана галопом пустился вниз, белая кобыла Сары бросилась за ним.

— Держись крепче, будет здорово, — крикнул Херман, подставляя лицо ночному ветру.

— Хермаааан...

Кони в такт неслись по мокрой от росы траве. Река, ветхий дощатый мост, головокружение, страх, бешеный стук сердца, стук копыт по дрожащему дереву, ужас, плеск адреналина в крови...

Сара была в восторге. Ее страхи без следа растворились в бешеной скачке.

Постепенно лошади перешли на шаг и остановились на широкой поляне. Над орхидеями и густым мхом, покрытым крошечными белыми цветами, кружились сотни ночных бабочек. Искаженный лунный диск качался на поверхности воды. Это и был рай на земле.

— Здесь... чудесно, — выговорила Сара, справившись с дыханием.

— Об этом месте никто не знает, — сообщил Херман. — Знаешь почему? Потому что никто не отважится перейти через мост. Его называют мостом смерти. Говорят, что тот, кто через него перейдет, уже не вернется назад. Но это не так — вернется, но другим.

Они спешились. Какой дивный свет! Как хочется снова быть молодой.

— Хочешь выпить? — предложил Херман и достал из кармана куртки флягу с водкой. Сара сделала большой глоток. Недаром водку называют огненной водой. От нее в горле настоящий пожар.

Хозяин плантации расстелил куртку на полу и пригласил свою гостью сесть.

— Что творится с твоей жизнью, Сара?

— Почему ты спрашиваешь?

— У тебя все видно по глазам. В них какая-то... растерянность. Это из-за твоего мужа?

— Пожалуйста, не надо портить такую прекрасную ночь.

— Невысказанная боль никуда не уйдет.

— Давай поговорим о другом.

— Я моложе тебя, но и мне довелось кое-что повидать в этой жизни... В том числе предательство.

— Иногда мне хочется онеметь, Херман. Только смотреть и молчать. Я не хочу ни о чем судить, я устала принимать решения. Я никто, просто грешное и слабое человеческое существо.

— Ты так говоришь, потому что тебя обидели.

— Мне хотелось бы остаться здесь, в этом месте, о котором никто не знает и в котором столько жизни. Смотреть, как день сменяет ночь, любоваться звездами... Лежать камнем на речной отмели, чтобы вода ласкала меня и потихоньку растворяла, пока я совсем не исчезну. Раствориться в реке и скалах. Стать звуком, тишиной... Ничем.

— Ты можешь остаться. Я же говорил, мой дом - твой дом. Только... Это не дело. Ты бежишь от реальности. Еще один репортаж не решит твоих проблем.

— Это все, что у меня есть. Моя камера.

— Здесь ты ошибаешься, хотя я давно собирался сказать тебе, что ты удивительный фотограф. Твои снимки... В них столько смыслов. Это может показаться странным, но они мне очень помогли. Так что я всего лишь пытаюсь вернуть тебе долг.

За разговорами содержимое фляги постепенно иссякало, и мысли собеседников начинали путаться Внезапно Херман начал раздеваться прямо на глазах у Сары, не испытывая ни капли стыда.

— Эй!.. Что ты делаешь? — удивилась художница.

— Ты непременно должна попробовать, — заявил Херман, взбегая на большой камень. — Вода здесь чудесная.

С этими словами он нырнул, с шумом взметнув в воздух фонтан брызг.

— Иди сюда! — Голос Хермана послышался откуда- то из-под спускавшихся в воду зарослей.

Алкоголь начинал действовать. Сара уже не раздумывала. Какая разница, сколько ей лет? Кого волнует, что ее грудь неидеальна? Что такого, если ее увидят голой? Куда подевалась Сара шестьдесят восьмого года?

Художницу охватило приятное безразличие. Прошлое потерялось где-то в лабиринтах памяти. Забыть его на время, а то и навсегда. Не думать... О смерти, идущей по пятам.

— Иди сюда, Сара, — снова позвал Херман.

Оставив одежду на берегу, Сара бесстрашно бросилась навстречу струям теплого ветра. Краткий как миг полет. Жизнь, падение и смерть. Ночной воздух охватил ее тело... Сладостное безразличие. Быть или не быть... Не имеет значения. Издалека послышался голос Хермана:

- САРА, БЕРЕГИСЬ!

Вода, вода, вода, вода... удар; руки коснулись дна. Рыбы, зеленоватый свет, мох... Немыслимая легкость... Покой. Тихий омут. Тишина. Ничего, ничего, ничего... И вдруг губы Хермана, пытавшегося вдохнуть воздух в ее легкие... Сара пришла в себя.

Двое нагих людей валялись на траве. С дерева на них равнодушно глядела сова.

Сара повернулась к Херману, и их взгляды пересеклись. Никакой Сары Миллер больше не существовало, осталась женщина без возраста и вне времени.

— Закрой глаза, — сказал Херман.

Сара подчинилась. Ее лицо, обрамленное мокрыми волосами, вновь показалось Херману нежным, молодым и прекрасным. Словно вместе с тревогами уходили годы.

— Если бы ты знала, какая ты красивая. Сонная.. Заблудившаяся в собственном сне.

Ночь укрывала обоих одним пологом. Бабочки кружились над Сарой, оставляя на ее теле разноцветную пыльцу.

Ей не хотелось открывать глаза. Нет, ни за что. Забыть саму себя... Перестать чувствовать. Раствориться.

48

Ключ. Ключ неизвестно от чего. Ключ, который держала в руках Сиенна... Что бы это могло означать?

Мазарин как безумная металась по дому, недоумевающая кошка следовала за хозяйкой по пятам. Девушка открывала шкафы, выдвигала ящики, передвигала мебель, перебирала одежду, перекладывала старые счета. Поднималась и спускалась по лестнице, упрямо исследуя каждый угол. Ничего.

Оставался подвал.

Прихватив фонарь, Мазарин спустилась в темное, затхлое помещение, пропахшее плесенью и жутью. Луч фонаря метался по стенам, один за другим освещая углы: ничего интересного. Покрытые паутиной и пылью школьные тетрадки. Ржавая коробка из-под печенья с фотографиями спящих людей — или мертвых: существование Святой доказывало, что граница между жизнью и смертью порой бывает очень зыбкой — и коллекцией открыток девятнадцатого века с видами Парижа. Снова ничего.

Мазарин продолжала поиски.

Наконец она обнаружила в углу старинный деревянный ящик, перевязанный кожаным шнуром, Девушка поспешно распутала узел и подняла крышку, Внутри, завернутый в пунцовый бархат... лежал удивительный музыкальный инструмент.

Что же это было? Такая странная и дивно красивая вещь... Мазарин взяла инструмент в руки и не колеблясь начала на нем играть. Она никогда прежде не видела этой вещицы, но, едва прикоснувшись к ней, ощутила прилив радости. "La mia mandora dolсa", — подумала девушка, прижимая к груди инструмент. Кто нашептал ей эти слова? И этот язык? Мазарин перебирала струны. Их пение напоминало концерты средневековой музыки в соборе Нотр-Дам, на которые ее водила мать.

Не выпуская из рук драгоценной находки, Мазарин вприпрыжку помчалась наверх, к Сиенне. Распахнув шкаф, она бережно открыла стеклянный кофр. Спящая была прекрасна, как никогда.

— Привет, — весело поздоровалась Мазарин. — Смотри, что я нашла.

Мазарин легко подобрала прихотливую нежную мелодию и стала напевать странную песню на чужом языке, слова которой она неизвестно откуда помнила наизусть.

Ве - т cuidava d'amor gardar

Que ia trop no-m fezes doler,

Mas era sai eu ben de ver

C'us no-s pot de lleis escremir,

Quant eu d'amar no-m pose tenir

Lleis que no-m deigna retener!

E car me torna e поп chaler

Per trop amar m'er a morir,

C'autramors no-m pot esgauzir

No aquesta поп pose aver.

— Тебе нравится?

От саркофага исходил отчетливый сладкий аромат. Мазарин глубоко вздохнула.

— Ну конечно, нравится. Мммм... пахнет лавандой. Но напоминает... — Девушка задумалась. — Что это мне напоминает?

Воспоминание о другой жизни было мгновенным, как вспышка. Она бежит по цветущему полю с тяжелыми колосьями в переднике. Лицо склонившегося над ней мужчины, его смех, капли пота, губы, запах влажной земли и нежности; нагретая солнцем кожа и бесконечная радость... Но радость внезапно сменяется неизбывной тоской... Поля в огне. Повсюду разорение. Крики, которых никто не слышит. Боль и унижение, осквернение святынь, бессердечное зверье, глумящееся над беззащитной жертвой; один, второй, третий... Снова, снова и снова.

Мазарин безутешно рыдала, склонившись над спящей Святой, и не могла понять, откуда взялась охватившая ее печаль.

Что это было? И отчего так больно? Или она сходит с ума? А что, если обо всем рассказать Аркадиусу?

— Если бы ты только могла говорить, — горько прошептала Мазарин. — Скажи, к какому замку подойдет ключ, который ты держала в руках?

Осененная внезапной догадкой, она принялась изучать саркофаг в надежде отыскать тайник. Опустившись на колени, девушка внимательно рассматривала деревянную раму кофра. В медных петлях на первый взгляд не было ничего таинственного. Или все же было? Металлическую поверхность покрывал тончайший орнамент из арабесок и переплетенных рук, Мазарин продолжала поиски. Основание саркофага было сделано из крепкого дерева. Девушка старательно его ощупала. Никаких тайников. Тогда она принялась скрупулезно, сантиметр за сантиметром, осматривать Сиенну. Густые волосы Святой волнами сбегали на грудь. Крошечные ступни поражали красотой и правильной формой. Мазарин осенило: нужно написать ее портрет. Это поможет отвлечься от бесплодных поисков замка. Решено: она напишет портрет, исчерпывающее воплощение Дерзновенного Дуализма.

Пусть Кадис увидит, на что она способна.

Мазарин притащила из спальни шпатели, кисти, масляные и акриловые краски, мелки, растворители и две одинаковых доски, на которых должен был появиться дуалистический автопортрет — единое "я", воплощенное в двух лицах. Она собиралась преподнести его Кадису.

Девушка работала дни напролет, охваченная невиданным рвением. Она потеряла счет времени, позабыла и о Кадисе, и о Паскале. Мазарин охватило необоримое стремление творить. Великая жажда, иссушающая и в то же время придающая сил. Телефон звонил и звонил впустую, пока не разрядился. День и ночь слились воедино. Всего через неделю оба портрета были готовы. То было торжество нового искусства. Мазарин разом перешагнула от наглядного экспрессионизма к исчерпывающему реализму, почти сюрреализму. Когда до полного окончания работы оставалось всего несколько мазков, кто-то настойчиво позвонил в дверь. Кто бы это мог быть? Девушка решила не открывать. Последние штрихи были самыми важными. По дому разнесся голос антиквара:

— Мазарин... Если ты дома, открой. Это срочно…

Он сказал: срочно?

— Сейчас иду!

Девушка в два прыжка оказалась у входной двери.

— Что случилось, Аркадиус?

— Дочка, ты сплошное наказание. Являешься в лавку, разжигаешь мое любопытство и опять исчезаешь. Тебе неинтересно, что рассказал мой друг ювелир?

— Извините, я была очень занята.

— Тебе определенно не хватает твердой руки. — Старик глубоко вздохнул. — Откуда этот запах?

— Я пишу картину.

— Нет, это не краска. Здесь пахнет... — он на мгновение задумался, — лавандой. Словно за дверью целое лавандовое поле.

Мазарин не хотела пускаться в объяснения. С тех пор как она стала писать Сиенну, исходивший от тела Святой аромат сделался заметно сильнее; впрочем, за неделю девушка настолько свыклась с запахом, что почти перестала его замечать. Аркадиус продолжал:

— Мой друг пригласил меня на тайное собрание Арс Амантис.

— Они до сих пор существуют?

— Еще как существуют: похоже, это весьма могущественный орден.

— Можно мне с вами?

Аркадиус покачал головой.

— Ну, пожалуйста... — взмолилась Мазарин. — так важно для меня.

— Что ж, если ты объяснишь, почему это так важно, я постараюсь что-нибудь придумать.

— Я не могу, Аркадиус. Еще не время.

— Интересно, почему я ни в чем не могу тебе отказать? Ладно, поговорю со своим знакомым.

— Спасибо.

— Пока не за что.

Аркадиус размышлял о природе странного аромата. Ему показалось, что Мазарин не одна. В доме явственно ощущалось чье-то присутствие.

— Можно взглянуть на твою картину? — осторожно спросил он.

Мазарин в панике отскочила от двери.

— Это невозможно.

— Отлично. О собрании можешь забыть. У тебя слишком много секретов.

— Когда-нибудь я расскажу вам очень длинную историю. Но пока не могу, я еще не знаю, с чего она началась.

— Ты слишком молода, дочка. Бывают истории, которые начинаются с конца.

— Это не тот случай. — Заметив, что антиквар недоволен, Мазарин чмокнула его в щеку. — Ну пожалуйста, не сердитесь.

Аркадиус не сердился. Хоть он в этом и не признавался, девчушка вызывала в нем глубокую нежность; она чем-то напоминала его погибшую внучку.

— Уж если мы заговорили об историях, не удалось ли нам узнать что-то новое о Святой? — спросила девушка.

Аркадиус пересказал все, что узнал от ювелира. От легенды о целительнице до версий исчезновения тела вместе с саркофагом. Мазарин было над чем поразмыслить. Тело Святой принадлежало ей одной, и она не рассталась бы с ним даже под угрозой смерти. Что же касается саркофага...

— Подожди минутку. Я позвоню своему приятелю. — Старик набрал номер ювелира.

В очередной раз прибегнув к невинной лжи, Аркадиус добился разрешения привести на собрание своего помощника, поклявшись, что они оба будут хранить увиденное в тайне и что их присутствие непременно поможет отыскать реликвию. Пришлось признаться, что помощник — женщина.

Судя по всему, супруге ювелира предстояло приготовить два плаща.

49

Увидев на руке Мазарин бриллиант, Кадис едва не помешался от ревности. Это, вне всякого сомнения, было обручальное кольцо. С тех пор как девушка перестала появляться в мастерской, художнику стало ясно: он ее теряет. Кадис до крови прикусил губу, заставив себя не требовать от нее отчета, где она пропадала целую неделю и почему не отвечала на звонки.

Пока ученицы не было рядом, он отчаянно тосковал и не мог работать, словно девушка забрала с собой его вдохновение.

И вот она вновь переступила порог студии, а вместе с ней вернулась и весна. Едва увидев ее, Кадис ожил. Девушка едва не падала под тяжестью двух картин весьма внушительных размеров.

— Закрой глаза, — как ни в чем не бывало велела ученица, будто они расстались только накануне.

— А ты ничего не хочешь объяснить? Я тут без тебя с ума схожу.

— Сам все поймешь, когда увидишь. Закрой глаза, старый зануда.

— С кем ты была?!

— Ничего не скажу, пока не закроешь глаза.

Кадис подчинился. Ученица взяла над своим учителем совершенно неподобающую власть. Вздохнув, он опустил веки.

Воспользовавшись временной слепотой наставника, Мазарин поставила доски на пол.

На одной из них Сиенна была живой. Мазарин изобразила ее нагой, с открытыми глазами и летящими по ветру волосами. Тело Святой было испещрено окситанскими письменами, тщательно скопированными с медных петель саркофага. Ноги девушки покрывала плотная ткань, намек на нераскрытую тайну. На второй части диптиха Сиенна спокойно спала на ложе из лаванды. На ней была туника, но ступни оставались босыми.

— Можешь открыть глаза, — разрешила Мазарин.

Художник не верил своим глазам, не мог найти слова, чтобы выразить свои чувства. Он в жизни не видел ничего прекраснее; мощь и нежность сплелись воедино на одном полотне. То была настоящая красота, бередящая душу. На глаза Кадису навернулись слезы, и он поспешно смахнул их рукой. Уже очень давно ни одно произведение искусства не рождало в нем такого восторга.

— Ну как? Похоже на твой Дерзновенный Дуализм?

Кадису хотелось задушить девушку в объятиях.

Диптих значительно превосходил любое из его собственных произведений, однако художник был слишком горд, чтобы в этом признаться.

— В целом неплохо. Хотя ты уделяешь слишком много внимания деталям. — Он продолжал вглядываться в картины. — Нет, вовсе не дурно. Для выставки вполне сгодятся.

— Правда? Значит... тебе нравится?

Кадис решил перевести разговор на другую тему:

— Скажи-ка, милая, что это у тебя на пальце?

Мазарин покосилась на бриллиант:

— Ты об этом? Это обручальное кольцо.

Художник готов был выть от боли, ревности и бессилия. Он знал, что не может требовать от Мазарин ничего, поскольку ничего ей не предлагает, но ощущение немыслимой потери было сильнее голоса разум. Малышка Мазарин больше ему не принадлежала.

— Ты не можешь так со мной поступить, — глухо произнес Кадис.

— Эх, Кадис, Кадис!.. — насмешливо протянула Мазарин, не скрывая торжества.

— Ты его не любишь.

— Ты этого не знаешь.

— Знаю, малышка. Ты любишь меня.

— Ты просто не можешь смириться с поражением.

— Мазарин, ты совершаешь большую ошибку.

— Это моя ошибка, а не твоя. Почему бы тебе не заняться своими делами?

— Ты ничего не понимаешь. Рядом со мной ты могла бы стать великой художницей.

— Рядом с тобой? А с какой стороны? Справа или слева? И с какой стороны будет Сара?

Их разговор прервал телефонный звонок. Кадис снял трубку. Сара, четыре дня назад вернувшаяся из добровольного изгнания, сообщала, что Паскаль ждет их вечером в "Клозери-де-Лила". Он намеревался поговорить с ними о чем-то очень серьезном.

50

Когда самолет, набрав высоту, вспорол густые облака, окрашенные закатными лучами, и море зелени скрылось из вида, Сара заплакала и не могла остановиться, пока не выплакала все слезы, скопившиеся с детства. Еще ни о чем в своей жизни она не рыдала так горько. Сара оплакивала себя и нечаянную радость, которая, возможно, больше никогда не вернется. Позади остались лучшие дни ее зрелости. Вновь обретенные чувства угасли и разлетелись по ветру. Неснятые пейзажи навсегда остались в душе. Но теперь... Что тут поделать? Решение вернуться далось Саре нелегко. И хотя она до сих пор чувствовала неловкость, что-то подсказывало ей: все это было не зря.

Если с Кадисом все действительно кончено и ни один из них не торопится бросить другому спасательный круг, стоит ли ждать, когда прибудет помощь? Сара слишком ценила жизнь, чтобы позволить своему кораблю пойти на дно.

Херман был нежданным подарком судьбы. Сном. Одной ночи с ним хватило, чтобы вновь обрести смысл и радость жизни. В нем Сара обрела родственную душу, человека, с которым можно было непринужденно болтать обо всем на свете, исследуя ландшафты, которые прежде и не мечтала сфотографировать. Молодость прошла, но ничего не закончилось. Впереди было немало важных дел и удивительных открытий. Сара вступала в новый этап жизни с открытым сердцем, без страха и без особых надежд, готовая довольствоваться малым. Мудрость, приходящая с годами, учит смиряться, чтобы получить шанс на новое рождение. Посторонний человек, внезапно появившийся на горизонте, научил Сару принимать себя такой, какова она была: с приметами возраста, душевными метаниями и телесными потребностями.

Этот человек бесконечно нежно ласкал ее прямо на траве, ночь пахла влажной землей, и где-то поблизости ухала сова. И она отдалась ему просто так, без всяких обязательств. Прекрасно зная, что сон скоро кончится.

Тело ее трепетало в его руках, а душа пробуждалась от многолетней летаргии. Мудрые руки ласкали не кожу, а само ее существо. Чуткие пальцы проникали в нее, орошая пустыню живительным дождем. Миг превратился в вечность.

Пока они любили друг друга, десятки разноцветных бабочек осыпали их золотистой пыльцой; красота, пришедшая из ниоткуда, возвращала к жизни ее остывшее тело. Потом был белый круп лошади и бешеная скачка... Без седел. Конские хвосты развевались на ветру, долетая до звезд. Нагота роднила людей с животными. И ночь длилась без конца...

Она не стала прощаться, чтобы не раскисать. Сара чувствовала, что, если Херман прикоснется к ней еще хотя бы раз, она никуда не полетит. А у нее тем временем оставались обязательства перед сыном, мужем и собой. Сара Миллер не привыкла убегать от проблем. Если она и могла чем-то гордиться, то как раз умением встречать невзгоды с гордо поднятой головой. Сара была отважна не только в художественных экспериментах. Ведь в жизни нам не дано самим выбирать декорации, и пейзаж, который нас окружает, порой очень далек от совершенства.

Приземлившись в аэропорту Шарль де Голль, Сара тряхнула головой, прогоняя тоску. Прощальное письмо, адресованное Херману, все это время пролегало в ее сумке. Смелости хватило лишь на то, чтобы, пока все спали, вызвать такси и сбежать. Сара чувствовала, что Херман ее поймет; они не нуждались и словах. Молчание было красноречивее самых долгих разговоров. Пока Хермана не было в поместье, Сара безотчетно ждала его появления. Теперь она возвращалась туда, куда велел ей долг: к мужу и сыну. И, пока еще было не слишком поздно, к себе самой.

После трех месяцев отсутствия Париж показался Саре ослепительно красивым. Уезжая, она оставляла усталый, мрачный, дрожащий от холода город. Теперь он тонул в цветах и зелени.

Жюльетт, встречавшая хозяйку в прихожей, так и светилась от радости. Сара обняла экономку и заверила, что очень по ней скучала.

— Как дела дома, Жюльетт?

— Все хорошо, мадам.

— А как месье?

— Как всегда, работает в своей мастерской.

— Он все еще живет здесь?

— Как можно, мадам! Месье каждую ночь засыпает в своей постели.

Жюльетт принесла сухое мартини, и Сара с бокалом в руке направилась в спальню. Комнату пронизывали солнечные лучи. Место, в котором они с мужем столько раз занимались любовью, казалось совершенно незнакомым.

Повсюду были фотографии разных лет. На полках, на стенах, на столе и тумбочках. С каждой смотрел ее муж. Кадис на своей первой выставке, Кадис на торжественном приеме, Кадис и его вечная сигарета, взгляд сквози дым, тонкие пальцы, перепачканные краской. Маленький Паскаль на пляже, ветер играет его кудряшками, а на заднем плане сияющий молодой Кадис, Паскаль делает первые шаги, Паскаль с измазанной кашей мордочкой... А как же Сара? Где была она все это время? Сара-невидимка! Она пряталась за объективом фотоаппарата. А значит, ее как бы и вовсе не существовало.

Сара долго валялась в ванне, чтобы смыть остатки печали. А с ними и ласки Хермана, которые до сих пор чувствовала каждой клеточкой кожи. После ванны она снова примерила маску серьезной зрелой женщины, хотя в глубине души знала, что прежняя усталая Сара ушла без возврата.

Вернувшись домой поздно вечером, Кадис не поверил своим глазам. Его жена как ни в чем не бывало сидела у окна, прихлебывая мартини, словно это не пропадала где-то несколько месяцев. Сара была приветлива, свежа и благоухала новыми духами. Тяжелый халат подчеркивал ее стройность и хрупкость. Влажные волосы красиво спадали на плечи, обрамляя точеное лицо.

Возвращение жены вызвало у художника сложные чувства. Смесь облегчения и досады. Ему не хотелось возвращаться к прежней жизни. К добровольному заточению и бесконечным сомнениям. Кадис, широко улыбаясь, шагнул к жене:

— Сара, где...

Женщина резко перебила:

— Нет. Не надо спрашивать, где я была. Важно только то, что я вернулась, а ты... все еще здесь. Ты готов к серьезному разговору?

Прежде чем дать ответ, Кадис очень долго хранил молчание.

— Нет.

— Ладно. Я подожду. По-моему, мы пережили вместе достаточно, чтобы не бояться откровенности. — Сара заметила в глазах мужа тоску запертого в клетке зверя. — Не бойся, я не буду настаивать, чтоб мы спали вместе. Жюльетт уже приготовила мне комнату для гостей.

— Оставь ее для меня. Это я должен уйти.

— Дело не в комнате, Кадис. Знаешь, я многое поняла... Нельзя убежать от себя...

Смущенный Кадис поспешил сменить тему:

— Как там Нью-Йорк?

Сара не сдавалась:

— Рано или поздно тебе придется встретиться лицом к лицу со своими страхами, от которых ты бегал все это время.

— Дай мне время, Сара. Больше я ни о чем не прошу.

— Я не могу дать тебе время, я ему не хозяйка. Мы не властны над временем, сколько ни пытайся доказать обратное. Знаешь, что я поняла? Что мы совсем себя не знаем. Ну разве это не забавно? Изо всех сил стараемся втиснуться в молодежные шмотки, а они давно стали нам тесны. Наш порох давно отсырел.

— А если я остался прежним, тем, в кого ты когда-то влюбилась?

— Посмотри в зеркало, и все станет ясно: прошло слишком много лет.

— Моя жизнь не исчерпывается отражением в зеркале, Сара. Чтобы жить, мне нужно безумие. Так что да здравствуют юность, отвага, веселье и безрассудство!

— Ты выбрал самый легкий путь. К сожалению, это путь в никуда.

— Давай закончим разговор. Я же сказал, что еще не готов. Мне рано стареть. И вообще мне это неинтересно.

— Ты слишком горд. Чтобы стать счастливым, Кадис, нужно смириться.

Кадис, не говоря ни слова, вышел из комнаты. Сара по-прежнему стояла у окна с бокалом мартини.

Будь что будет, но она не уйдет от мужа. Не позволит ему заблудиться, гоняясь за призрачным счастьем.

51

Очередное собрание в катакомбах должно было состояться этой ночью. Мутноглазому так и не удалось ничего обнаружить; все следы, которые могли привести к реликвии, оказались ложными. Джереми давно осточертело копаться в биографии Паскаля, о котором он и так уже знал все, что только можно, заучивать наизусть маршруты передвижения по городу Мазарин, следить за антикварной лавкой и мастерской Кадиса; никто из них не помог ему приблизиться к разгадке, поскольку, совершенно очевидно, и сам ее не знал. Посланник магистра вот уже пятнадцать дней как забросил свои изыскания.

На последних собраниях царила апатия. Сборища адептов ордена все больше напоминали рутинные мероприятия, пламя, горевшее в их душах, постепенно гасло. У Арс Амантис не было будущего. Большинство братьев подошло к такому возрасту, когда вид чужих останков навевал печальные мысли о собственной кончине. Их участь была незавидной. Искусство и любовь уже не озаряли мир прежним светом, впереди лежала непроглядная тьма.

Надежда передать потомкам философию и знания, хранимые орденом, была призрачной. Арс Амантис уже почти стал легендой; столкновение с новой реальностью давалось ему слишком тяжело.

После позорного провала завистника Флавьена, пытавшегося пробраться в мастерскую Кадиса, у братьев не было никакого плана дальнейших действий. Многие до сих пор считали, что основоположник Дерзновенного Дуализма знал, где хранится реликвия, но подступиться к нему не представлялось возможным.

Медальон, босая девушка, удачливый живописец, все и ничего. Братьям было не на что опереться в своих поисках.

Тайный вход в катакомбы располагался на пересечении улиц Томб-Иссуар и Од. Расположившись в маленьком баре на углу, Мазарин и Аркадиус ждали ювелира, который должен был проинструктировать лазутчиков и снабдить их плащами. Была уже почти полночь, однако на улице не происходило решительно ничего, что свидетельствовало бы о предстоящем собрании. Вокруг не было ни души. Минуты текли в напряженном молчании. А вдруг они ошиблись с местом встречи?

Аркадиус уже начал нервничать, как вдруг в нескольких метрах от них остановился роскошный черный автомобиль с затемненными стеклами. Из машины вылезли двое гигантов, по виду телохранителей, за ними появился элегантный господин. Он огляделся по сторонам, шагнул в ближайший подъезд и растворился во тьме. Через пару минут подъехала еще одна машина, потом еще и еще. Силуэты принимавших гостей, словно призраки, скользили мимо антиквара и девушки. Их никто не замечал. Ювелира еще не было.

— Аркадиус, вы уверены, что это то самое место? — спросила Мазарин.

— Совершенно уверен.

Антиквар заметил на груди у девушки медальон.

— Я же велел тебе его не надевать!

— Я без него не могу. Это мой амулет, Аркадиус. Пока он при мне, с нами ничего не случится.

— Тогда спрячь! — Антиквар посмотрел на ее ноги и покачал головой. — И туфли не надела! О чем ты только думаешь?

Пока они препирались, подоспел ювелир.

— Наконец-то! — воскликнул Аркадиус.

Мазарин поспешно спрятала медальон под одеждой.

— Ты не сказал, что с тобой будет молодая женщина.

— Это моя внучка. Она настоящий эксперт в вопросах реликвий.

— Ладно, давайте быстрее. У жены едва хватило времени на два плаща, потому я и задержался. Все уже наверняка собрались.

Он достал из сумки плащи и передал один из них Мазарин.

— Закутайтесь хорошенько, мадемуазель. А то привлечете внимание: вы слишком красивы.

Мазарин хотела набросить плащ, но ювелир ее остановил:

— Не сейчас, внутри. И пожалуйста, ничего не говорите.

Ювелир кратко проинструктировал Мазарин и антиквара относительно обрядов ордена.

Аркадиус положил на стойку банкноту, и троица покинула пустынный бар. Они пересекли улицу, зашли в подъезд и оказались у маленькой железной двери. За нею начиналась ненадежная на вид винтовая лестница.

— Спускаемся.

Впереди была полная темнота. Ювелир зажег факел.

— Я рассчитываю на ваше молчание, — сказал он, понизив голос. — Помните: как только вы покинете это место, вам придется забыть о том, что вы здесь были.

— Мы вас не подведем, — пообещал Аркадиус.

Ступеньки оказались щербатыми и скользкими.

Пахло сыростью. По стенам сбегали струйки воды, с потолка угрожающе свисали сталактиты. У Аркадиуса отчаянно билось сердце — он не выносил замкнутых пространств. Мазарин едва дышала от страха.

Преодолев бесконечную лестницу, старик остановился немного передохнуть; пот лил с него градом.

— Вы в порядке, Ар... дедушка? — встревожилась Мазарин.

— Ничего страшного; просто я не привык к подвалам.

Ювелир велел подопечным надеть плащи. Справившись с дрожью, Мазарин помогла старику, потом переоделась сама.

Цветница осталась позади. Дальнейший путь лежал через темные коридоры, мимо уложенных аккуратными рядами человеческих костей и надписей на французском и латыни: "Hie in somno pacis requiescunt. Здесь покоятся мирным сном. Majores principium et Ulils. Важны начало и конец. Живое умрет, мертвое воскреснет. Homo sicut foenum dies ejus; tamquam flos agri, sic efflorebit: quoniam spiritus per transibit in illo, et lion cognoscet amplius locum suum"[6]. Маленькая процессия не прошла и ста метров, когда Аркадиусу сделалось совсем худо. Старик не желал признаваться, но ему делалось все труднее дышать.

— Может, нам вернуться? — предложил ювелир.

Аркадиус покачал головой.

— Сейчас все пройдет. Идите, я вас догоню.

— Нет, дедушка. Я тебя не брошу. — Мазарин взяла его под локоть.

— Осталось совсем немного. Видите ту каменную глыбу? — Ювелир указал в глубь коридора. — Нам туда.

Аркадиус собрал оставшиеся силы и двинулся вперед. Ювелир нажал секретный рычаг, и камень отодвинулся, открывая проход в подземную часовню, в которой несколько десятков человек в вышитых плащах о чем-то оживленно переговаривались. Услышав шаги, все, как один, замолчали и обернулись.

— Сила моя в любви, — произнесли вновь прибывшие, вскинув руки.

Арс Амантис ответили в унисон:

— Принимаю и воздаю.

Постепенно сердце Аркадиуса стало биться ровнее.

Антиквар был наслышан и начитан о тайных обществах, и все же увиденное в катакомбах произвело на него сильное впечатление. Фигуры в белых одеждах, в этом мрачном месте, вокруг каменного ложа, напоминавшего алтарь для жертвоприношений, напоминали средневековых монахов. Капюшоны надежно скрывали их лица. Старик взглянул на Мазарин. Прикрытая плащом, она ничем не выделялась. Да и таинственный полумрак и блики от факелов служили весьма надежной маскировкой. Оставалось только надеяться, что никто не заметит нежных девичьих ступней.

Оказавшись среди сложенных вдоль стен костей и таинственных людей в белом, Мазарин совсем растерялась. На плащах незнакомцев красовался знак с ее медальона. Неужели Святая принадлежала к этой странной секте? Внезапно в размышления девушки вторгся звучный голос.

— Братья... — начал магистр ордена. — Вот уже который месяц все мы живем надеждой. Надеждой вернуть священную для нас реликвию. Надеждой на возвращение к чистой и прекрасной жизни, полной подлинных чудес. Очень жаль, что до сих пор нам не удалось разгадать тайну, которую скрывают девушка и художник. Зависть, терзающая нашего брата Флавьена, не позволила нам добиться своей цели. Если бы не этот прискорбный промах, сегодня мы могли бы торжествовать. Разумеется, я мог бы прибегнуть к силе закона, но, принимая во внимание мой пост, это было бы еще одной ошибкой; дело получило бы ненужную огласку. Однако существуют и другие возможности. На этот раз я предлагаю действовать открыто. И жестко, хотя наше братство всегда выступало и будет выступать против всяческого насилия. Нам известно, что у девушки хранится медальон нашей Святой.

Мазарин стало трудно дышать. Ведь он говорит о ней! Нащупав под плащом амулет, она крепко его сжала.

— Так почему бы прямо не спросить ее, откуда он взялся?

— Если позволите, монсеньор... — вмешался Мутноглазый. — Боюсь, она нам солжет.

— Едва ли, Джереми. Скорее всего, она не подозревает о его истинной ценности.

— А может, Кадис просто-напросто подарил медальон своей возлюбленной? — подал голос завистник.

— Боюсь, Флавьен, ты утратил право высказывать собственное мнение, — оборвал его магистр. — Если девушка действительно прячет тело Святой, в чем, учитывая ее возраст, я сильно сомневаюсь, она совершает серьезное преступление — незаконное присвоение средневековой реликвии. Мощи принадлежат нам, а не ей. Другое дело, у нас нет документов, подтверждающих наши права.

— Но она ничего не знает, — вставил Мутноглазый.

Аркадиус испытующе посмотрел на Мазарин. Та покачала головой.

— Монсеньор... — Ювелир поднял руку. — Существуют и другие возможности, о которых на наших собраниях ни разу не упоминалось. Мы слишком долго оплакивали потерю вместо того, чтобы уже начать действовать. Ни для кого не секрет, что в мире на протяжении веков существует нелегальная торговли святыми мощами. Как и в случае с крадеными предметами искусства, все сделки заключаются тайно. Не исключено, что Сиенна стала жертвой такого преступления, и ее мощи были проданы по частям.

— Сомневаюсь. До нас непременно дошли бы хоть какие-то сведения. А впрочем... Продолжай, Себастьян.

— Я взял на себя смелость привести на собрание своего старого друга, который только сегодня приехал из Тулузы. — Ювелир указал на Аркадиуса. — Мой друг — один из нас. Он коллекционирует произведения искусства и входит в Национальную ассоциацию ювелиров.

Аркадиус слегка поклонился.

— Что ты можешь нам сообщить, брат?

— При всем моем уважении, боюсь, вы заблуждаетесь насчет девушки. Полагаю, нам стоит сосредоточиться на трафике реликвий.

— Это все равно что искать иголку в стоге сена.

— Вероятно. Однако... Не думаю, что существует много мощей, которые сохранились бы так же хорошо.

— Это верно. Особенно если учесть состояние большинства католических реликвий, до сих пор имеющих хождение. Согласно записям наших предшественников, Святая исчезла в годы мировой войны. Это было очень давно.

— И все же, думаю, отыскать ее можно, — твердо повторил Аркадиус.

Братья принялись обсуждать новую версию. Часовня исполнилась приглушенными голосами. Мазарин тряслась от страха; среди собравшихся был тот самый зловещий человек с мутными глазами, ее преследователь. Девушка начала тихонько пятиться назад, пока не спряталась за колонной.

Магистр ордена вновь взял слово, и в зале воцарилась тишина.

— Приходится признать, что усилия, предпринятые нашим братом Джереми, не принесли никаких результатов. Прежние стратегии оказались ни на что не годными. А потому, если мы хотим, чтобы поиски реликвии все же увенчались успехом, хотя надежды на это почти нет, нам стоит прислушаться к предложению Себастьяна. Вам, — он обратился к Аркадиусу и ювелиру, — я поручаю незаконную торговлю мощами; нет нужды напоминать, что действовать нужно в обстановке строжайшей секретности. Ты, — магистр отыскал глазами Флавьена, — не вздумай снова приближаться к мастерской Кадиса и вообще что-либо предпринимать. А девушкой, — он повернулся к Мутноглазому, — займусь я сам. Причем так, чтобы она точно ни о чем не догадалась.