Неподвластная времени

Пешеходы толпились на перекрестках, поднимали воротники пальто, сжимали в зубах сигареты, с которых ветер в момент осыпал пепел. Париж со всех сторон обложили непроницаемые свинцовые тучи.

Идти не было сил, а такси как сквозь землю провалились. Ноги Мазарин заледенели. Неведомое существо у нее в животе бурно протестовало. Оно ворочалось с боку на бок, уговаривая мать не бежать сломя голову. За последние месяцы малыш сильно вырос и теперь решительно заявлял о своих правах.

Мазарин терзали бесчисленные страхи... Она боялась предстоящей встречи с Кадисом, боялась, что все узнают роковую новость. А больше всего боялась, что не справится с ролью матери.

Когда она добралась до улицы Робера Линде, с неба повалил густой снег. Покрытый белой пеленой Данцигский пассаж превратился в зачарованное место, отрезанное от остального мира. Сонная улица купалась в чистейшей белизне. Мазарин протянула руку ладонью вверх и принялась ловить крохотные сверкающие звездочки, которые через мгновение превращались в слезы. Она любила снег, ведь под ним становились не видны мерзости жизни. Если бы белое безмолвие могло залечить черные провалы в ее душе!

Мазарин свернула на неприметную улочку и остановилась у дома номер два. Хотя до вечера было далеко, над Ла-Рюш сгущался сумрак. Приблизившись к железной калитке, Мазарин не поверила своим глазам. Сад заполонила лаванда. Длинные стебли расползлись повсюду, опутали обломки статуй и кариатид у входа; под ними не было видно дорожки. За резной оградой, вопреки холодам, расцвел островок весны. Лаванда распространяла божественный аромат, презрев снег и стужу. На Мазарин вдруг снизошло умиротворение. Она подняла глаза, надеясь увидеть в мастерской Кадиса свет, но окна студии были темны. Судя по всему, художник ушел. Девушка несколько минут не переставая звонила в дверь. Никакого ответа. Она несколько раз набрала номер его домашнего и мобильного телефона, отправила полдюжины эсэмэсок и, прождав на улице около часа, решила, что пора уходить. Мазарин побрела прочь, сама не зная, куда направляется, но ее остановил суровый взгляд Сары.

— Он от него? — спросила художница, оглядев сноху с ног до головы.

— О чем ты?

— О ребенке, которого ты носишь. — Сара указала на ее округлившийся живот. — Он ведь от Кадиса...

Мазарин опустила в землю полные слез глаза.

— Что же ты молчишь?

Девушка не могла говорить. Ее душили слезы.

— Нет... Я не знаю.

— Зачем ты это сделала?.. Зачем?

— Посмотри на меня.

Мазарин не могла. Ей было слишком стыдно. Она любила эту женщину, сумевшую дай ей то, в чем отказывала родная мать: нежность. Рядом с ней она почувствовала себя по-настоящему нужной и ценной.

— Неужели ты не видишь, что разрушила нашу жизнь? Тебе было недостаточно моего мужа? Того, что ты украла его искусство? — Слова Сары были холодны, как снег. — Зачем тебе понадобился еще и Паскаль?

— Отвечай...

Мазарин задыхалась. Она больше не могла здесь оставаться, ей надо было скрыться, спастись. Что она могла сказать? Разве она знала, что за дьявол в нее вселился? И что ей теперь делать? Девушка бросилась бежать.

— МАЗАРИИИИН...

Она не останавливалась. Ей хотелось исчезнуть; добежать до края земли, забиться в какую-нибудь щель, где некому будет приставать с расспросами и требовать объяснений.

— ПОДОЖДИ...

Сара рванулась за ней.

Почувствовав погоню, девушка ускорила бег, но вскоре поскользнулась и рухнула на обледенелый тротуар. Послышался глухой удар.

— МАЗАРИН!.. О господи!

Сара безуспешно пыталась поднять сноху. Мазарин потеряла сознание. Уложив ее голову к себе на колени, художница принялась растирать лицо девушки снегом.

— Я не хотела делать тебе больно. Ну же, поднимайся!..

Черное пальто распахнулось, обнажив огромный живот. Круглое, спокойное гнездо новой жизни. Сара не удержалась. Положив на живот руку, она робко его погладила; он был теплый, и в нем что-то шевелилось. Это был... ее внук... Или брат ее сына, которому не терпелось появиться на свет.

101

Ноги сами принесли его к Триумфальной арке. Он не желал никому ничего объяснять и отвечать ни на чьи вопросы. Не хотел никого видеть и, чтобы его видели, тоже не хотел.

Он только что совершил профессиональное самоубийство и теперь должен был, словно раненый лев, укрыться от всех и зализать раны. Вот уж триумф так триумф! Кадис, великий живописец и великий себялюбец, валялся на земле, истекая кровью. Ему было больно, ну еще бы: ведь он худо-бедно прожил с ним столько лет; одевал его, кормил и лелеял; потакал его капризам, стараясь, чтобы он без промедления получал все, что хочет. Гордился им, идущим по жизни с высоко поднятой головой и фирменной улыбкой. Он любил Кадиса...

А теперь Кадис умирал. Как же ему теперь жить? Возможно, это освобождение... Теперь его жизнь пойдет по-другому. Интересно, как? А что, если снова стать Антекерой, скромным пареньком, который писал заход солнца над побережьем Барбате и на ужин ел жареную рыбешку, попадавшую ему на крючок? Тем парнем, что продавал картины за гроши на севильских площадях и сгорал от желания при виде монументального бюста собственной тетки? Наверное, пришло время вернуться за юностью, забытой в андалусских песках... Наверное. Но сначала он поднимется на арку и воскресит в памяти тот снежный вечер, когда рядом была Мазарин. Бесконечно краткий миг, когда весь мир лежал у их ног. Тонкие руки его малышки, крепкие объятия, доверчивая улыбка на свежем личике; беспечная молодость, заражавшая его жаждой жизни. Озарившая мир вспышка радости, от которой остался лишь тусклый отсвет на горизонте.

Он понял это только теперь.

Мы ни над чем не властны, даже над самими собой, и именно бессилие заставляет нас притворяться хозяевами своей судьбы. Брать ответственность за то, что нам никогда не принадлежало: жизнь. Любое решение, брошенное в спешке "да" или "нет" превращает нас в собственных тюремщиков. Не имея возможности исправить реальный мир, мы из последних сил цепляемся за мечты и фантазии. Жизнь напоминает гору нечистот. Чем выше взбираешься, тем сильнее вязнешь. Чем больше мы знаем, тем больше заблуждаемся. Чем больше имеем, тем сильнее тревожимся. Чем больше славы, тем тяжелее цепи. Ловушки подстерегают нас повсюду. Тот, кто любит, становится пленником страсти. Тот, кто не любит, — одиночества. Пока у нас чего-то нет, мы сходим с ума от желания обладать; заполучив то, к чему стремились, начинаем бояться, что не сумеем удержать выстраданное счастье... Или желать чего-то еще, снова и снова. Человек — беспомощная жертва самообмана.

Считается, что, шагая по жизни, мы приобретаем опыт и постепенно перестаем спотыкаться о каждый камень, что накопленная с возрастом мудрость защитит нас от ошибок. И тут у нас ни с того ни с сего появляется мечта. И мы, давно переставшие верить в чудеса, со всех ног бросаемся в погоню за хвостом кометы, тщетно пытаясь воспарить над презренной твердью. Однако очень скоро становится ясно, что это ошибка, что мечта не спасает от тупого и бесплодного прозябания, которое зовется реальной жизнью. Наивность — не только беда юности. Это самый опасный недуг, который может поразить человека в старости.

Снег засыпал Париж, покрывая бесстыдную наготу улиц таинственной белой пеленой. Припаркованные у бульвара машины превратились в сугробы, по тротуарам невозможно пройти. Кадис не обращал внимания на снег. Слезы стояли в его глазах и беспрепятственно сбегали по щекам. Плакать — значит чувствовать... Он удалялся от Мазарин, Сары, Кадиса, от всего на свете. Теперь ему предстояло подружиться с пустотой.

Художник остановился у подножия арки и поднял глаза: над ним возвышался воплощенный ТРИУМФ. Барельефы на стенах рассказывали о выигранных битвах, захваченных городах и забытых героях. И в его жизни были победы...

Кто бы мог подумать, что блистательный Кадис в один прекрасный день начнет подбирать с земли жалкие обрывки былой радости? Кто бы поверил, что он за считаные месяцы превратится в сентиментальную развалину?

Кадис напрасно искал место, на котором стояла Мазарин. Арку занесло снегом. Весь свет занесло снегом. А он выжил в катастрофе и потерял память... Но все еще можно вернуть. Если постараться. Кадису послышался звонкий девичий смех... Кто-то нежно коснулся его щеки. Впереди, в неоновом свете фонаря, возник знакомый силуэт. Ноги Мазарин тонули в снегу.

— Ты чувствуешь мой поцелуй?

— Да.

— Он уникален и неповторим. Так будем целоваться только мы с тобой.

— Мне этого мало...

Мне этого мало... Мне этого мало... Мне этого мало...

Она просила еще, как голодный ребенок, не успевший распробовать угощение... И он сумел дать ей много больше. Все, что у него было...

Кадис закурил сигарету, достал из кармана флягу с виски и, мысленно провозгласив тост за светлые воспоминания, осушил ее залпом. От алкоголя он немного согрелся.

Художник раздумывал, что делать дальше. Не считая кассирши и лифтера, пересмеивавшихся через стекло кассы, вокруг не было ни души. Кадис решил подняться по лестнице, как в тот раз. Снизу ступеньки казались бесконечным. Пройдя меньше половины пути, он уселся на ступеньку передохнуть. Рядом дрожала от холода нищая старуха. Тронутый жалким видом бродяжки, Кадис сбросил пальто и укрыл ее плечи. Женщина не шелохнулась. Докурив сигарету, он двинулся дальше. Казалось, лестница никогда не кончится, путь наверх был долгим и тяжелым, словно агония. Кадис запыхался, вспотел... На него вдруг навалились все прожитые годы и еще многие века. В последнее время он слишком много размышлял. Теперь ему хотелось прогнать мысли прочь. Развеять их по ветру с верхней террасы. А заодно воспоминания о том, каким он был, и сожаления о том, каким не стал... Отдаться на милость пустоте.

Ничего не вышло.

Выйдя на террасу, Кадис содрогнулся. Перед ним на снегу распростерлась Мазарин. Он ясно видел распахнутое черное пальто, маленькие груди с выступающими сосками, сжавшийся от холода бутон лона. Художник протер глаза... Мазарин не было. Воображение вновь сыграло с ним злую шутку. Снежное ложе оставалось пустым. Обледеневшую террасу наполняли призраки.

За спиной у Кадиса кто-то глухо произнес:

— Я давно тебя подозревал...

Изумленный художник обернулся.

— .. .но у меня не было доказательств.

Перед ним стоял зловещего вида человек с мутной пленкой на обоих глазах. И уродливой заячьей губой, дрожавшей от ярости.

— Ты тайком пробирался на наши собрания, в капюшоне, как остальные... Но я сразу понял, что ты чужак. Ты все время молчал; никогда не высказывался. Тебя не волновало, найдем мы ее или нет. Однажды, после собрания, я решил тебя выследить...

Мутноглазый угрожающе надвигался на отступающего Кадиса с ножом в руке.

— Сегодня утром, когда ты наконец убрался из студии, я сумел взломать твою хваленую систему безопасности. Знаешь, чего мне это стоило? Нескольких месяцев работы. Да-да, это я, дурачок Джереми, посмешище для всего ордена... Я перерезал провода, отключил сигнализацию; ваши инфракрасные лучи — это вообще детский сад, уважаемый сеньор Антекера... Или я должен называть вас монсеньор?

Мутноглазый прижал Кадиса к перилам ограды.

— Урод хренов! Хотел присвоить ее себе, да? Думал, ты самый умный! Несчастные идиоты, которые собираются в катакомбах, почему бы не поживиться за их счет...

Одной рукой он держал художника за ворот, другой приставил нож к его горлу.

— Знаешь, почему я тебя до сих пор не убил, сукин ты сын? Потому что мне нужен ларец, и ты скажешь, где он!

Мутноглазый принялся яростно колотить художника головой об ограду, истерически вопя:

— ГОВОРИ, ГОВОРИ, ГОВОРИИИИ!..

Голова Кадиса моталась из стороны в сторону, спина больно билась о железные перила. Нужно было что-то предпринять, оттолкнуть нападавшего, высвободиться. Этот псих вполне мог его убить.

— Ладно, я скажу.

— Так-то лучше.

Улучив момент, Кадис сбил потерявшего бдительность Мутноглазого с ног, но тот изловчился и дернул художника за ногу, так что тот рухнул наземь подле него. Некоторое время они катались по террасе, пытаясь дотянуться до упавшего в сугроб ножа.

Кадис долго барахтался в снегу, стараясь увернуться от тяжелых ботинок противника, но все же сумел кое- как подняться на ноги. Однако Мутноглазый тут же сгреб его в охапку, снова подтащил к ограде, с нечеловеческой силой оторвал от земли и перегнул через перила.

— Где ларец? — прорычал он страшным голосом.

Кадис пнул Джереми коленом между ног, тот взвыл от боли и ослабил хватку. Соперники нависали над перилами; они боролись, сжимая друг друга в стальных объятиях и отчаянно пытаясь вырваться. Снег падал на их лица, мешая смотреть. Асфальтовый остров у подножия арки превратился в огромный сугроб.

Не выдержав такой нагрузки, часть ограды рухнула вниз, и Джереми повис над бездной, вцепившись в руку Кадиса. Художник попытался втащить его обратно, но Мутноглазый всем своим весом тянул обоих в пропасть.

Внезапно ремень Кадиса зацепился за что-то острое, и рука Мутноглазого начала скользить по его рукаву.

За миг до падения мутные глаза Джереми с мольбой впились в Кадиса.

Мутноглазый планировал к земле с гортанным криком, словно умирающий ворон, окруженный клубами снега. Его распахнутое пальто напоминало крылья. Потом послышался сухой удар, и на снегу стало расплываться огромное кровавое пятно, картина смерти на ледяном холсте.

Кадис дрожа отпрянул от решетки. Ноги подкашивались, тело сотрясали конвульсии. Изо рта текла кровь. Художник побрел по террасе, спотыкаясь и тщетно пытаясь успокоиться. В воздухе стоял мерзкий металлический запах. Внезапно Кадис почувствовал на ногах что-то мокрое, густое и горячее. Опустив глаза, он увидел, что из живота торчит рукоять ножа. Кадис попытался вытащить клинок из раны, но силы его оставили. Он рухнул наземь...

Мазарин была здесь.

Она бежала к нему, босая, в распахнутом пальто, юная и свежая. На груди у нее алел катарский крест, струйки свежей краски сбегали по животу, ласкали нежное лоно и падали на снег. Девушка звонко смеялась... Но смех терялся в оглушительной тишине.

"Так вот она какая, смерть", — подумал Кадис, перед тем как взлететь.

102

Погруженный в хаос, парализованный небывалым снегопадом Париж оглашал истерический вой сирен. Ла-Рюш пылала вот уже шесть часов, несмотря на отчаянные усилия пожарных. В мастерской хранилось слишком много горючих материалов, и пламя угрожало перекинуться на соседние здания. Над белыми улицами колыхалось зловещее багровое зарево.

Никто не решался войти внутрь, и было неизвестно, находился ли Кадис в студии, когда начался пожар. Связаться с ним не удалось.

В Пятнадцатом районе творился кромешный ад: на заваленных снегом улицах толпились люди, телекомпании вели тревожные репортажи на фоне пожара.

Ходили слухи, что мастерскую подожгли. Телефон Сары Миллер не отвечал, семья Кадиса хранила молчание, и его судьба оставалась неизвестной.

103

Паскаль получил скорбную весть на пороге квартиры в переулке Дофин. У комиссара тайной полиции был соответствующий моменту суровый вид. Кадиса нашли мертвым на террасе Триумфальной арки с ножом в животе. Его предполагаемый убийца тоже погиб. Кто-то должен был поехать в морг на опознание.

— Вы... уверены, что это мой отец?

— Мне очень жаль, месье. Его нашла бездомная старуха. По ее словам, за несколько минут до трагедии ваш отец отдал ей свое пальто. Женщина утверждает, что вслед за ним на террасу поднялся подозрительный человек с закутанным шарфом лицом, однако она ничего не заподозрила; мало ли кому придет в голову посмотреть на снегопад с Триумфальной арки.

Комиссар протянул руку, и помощник передал ему пакет.

— Вот, взгляните. Та женщина отдала его нам.

Паскаль, все еще отказываясь верить, достал пальто, поднес к лицу и закрыл глаза. От него пахло Кадисом. Горе, страшное горе навалилось на молодого человека.

— Хотите, месье, мы подождем снаружи?

— Да, будьте добры... Мне нужно поговорить с матерью.

Сара Миллер была в спальне у постели Мазарин. Из больницы, где выяснилось, что ни мать, ни дитя не пострадали, она отвезла сноху домой к сыну. Женщины, не сговариваясь, заключили перемирие ради ребенка.

— Мама... — Страшно бледный Паскаль появился на пороге с отцовским пальто в руках.

— Что случилось? — спросила Мазарин.

— В чем дело, сынок? Ты весь белый. И это пальто?.. Постой, ведь это пальто твоего отца?

— Я должен кое-что тебе сказать.

Мазарин поняла, что речь пойдет о Кадисе.

— Пожар потушили? — спросила Сара, стараясь унять чудовищное сердцебиение.

— С папой... беда.

Паскаль уже очень давно не называл Кадиса папой. Последний раз он произносил это слово в далеком детстве. Молодой человек заметно осунулся, его взгляд ничего не выражал.

Сара и Мазарин поднялись на ноги, опасаясь самого худшего.

— Его больше нет, мама.

Паскаль обнял мать и зарыдал, как ребенок.

Мазарин без чувств рухнула на пол.

104

Ребенок появился на свет на два месяца раньше срока. Несмотря на все усилия врачей, Мазарин так и не смогла его доносить. Она пережила тяжелейшую депрессию, снова перестала говорить, долго лежала в больнице, но в конце концов родила прелестную девочку, которая возродила ее к жизни... И помогла обрести голос.

В долгие мучительные недели, предшествовавшие родам, Мазарин всей душой жаждала смерти. Просыпаясь по утрам и понимая, что все еще жива, она заливалась слезами и плакала до вечера; потом, устав от рыданий, проваливалась в сон, надеясь, что этой ночью ее желание осуществится. И так день за днем.

Паскаль, как ни старался, не мог достучаться до жены. Мазарин спасла Сара Миллер. Она проводила в больнице целые дни, ухаживала за снохой, разговаривала с ней, читала, заботилась о ней так, как никогда не заботилась о сыне. Сара чувствовала боль Мазарин, но не понимала саму себя: она должна была ненавидеть соперницу, но вместо этого любила ее. И малыша, который должен был родиться.

Паралич голосовых связок не давал Мазарин издать ни звука, но как-то вечером она попросила у Сары блокнот и ручку и начала писать.

Так она поведала свекрови свою историю, которую до сих пор не рассказывала никому, даже Паскалю. Мазарин честно излагала все до мельчайших подробностей, бесстрашно отвечала на вопросы и чувствовала, как с плеч спадает непомерная ноша. Словно робкая девчушка, превращенная злой ведьмой в старуху, сбросила чары и обрела свободу.

Мазарин рассказала Саре о своей матери и об отце, которого почти не помнила. Об одинокой жизни в зеленом доме в компании Святой и кошки по кличке Мадемуазель.

Рассказала о том, как пряталась в шкафу, разговаривала сама с собой и чувствовала, как одиночество постепенно пожирает ее. О долгом существовании вне мира, словно жертва кораблекрушения на необитаемом острове. О боли и печали.

О том, как в один прекрасный день открыла саркофаг и нашла ключ, как искала замок, к которому он подошел бы, как пыталась свести счеты с жизнью и томилась в плену у Мутноглазого.

О том, как узнала об Арс Амантис, о том, как встретила Кадиса, единственного человека, которому было до нее дело. Человека, которого она безумно полюбила.

О том, как боролась с собой и потерпела поражение в этой борьбе.

Мазарин доверила бумаге все свои слезы, страхи, радости, сомнения... День за днем она писала, перечитывала написанное, зачеркивала и начинала снова. Ее признания становились тайной, которую знали только двое.

А когда у девушки почти не осталось слов, она вывела на последней странице имя почти загнанной на самое дно души, почти забытой, но еще живой любви: Паскаль.

105

Однажды вечером, когда Мазарин заканчивала кормить дочку, в комнату вошел Паскаль с таинственной улыбкой на губах.

— К тебе гости, милая.

— Ко мне?

— Ну да, к тебе... И к Сиенне.

— Кто же это?

— Не скажу. — Паскаль наклонился и поцеловал жену. — Это сюрприз.

— Ладно. Ты нас заинтриговал, правда, зайчонок? — Мазарин нежно коснулась губами крошечных пальчиков девочки.

Паскаль вышел из комнаты и через несколько минут вернулся. Вошедший вслед за ним старик держал в руках большую кожаную сумку, из которой выглядывала кошачья мордочка.

— Аркадиус! — воскликнула удивленная и обрадованная Мазарин.

— Дочка! А ты, как я посмотрю, времени не теряла.

Старый антиквар поцеловал Мазарин и погладил младенца по головке.

— Господи, как я рада! Сколько же мы не виделись!

— Она очень красивая. Как ее мама, — улыбнулся Аркадиус. — Можно ее подержать?

— Конечно.

Малышка смешно наморщила нос, когда колючая борода антиквара коснулась ее щечки.

— Отец, должно быть, умирает от гордости.

— Еще бы.

Аркадиус снова повернулся к Мазарин.

— Если бы ты знала, чего мне стоило тебя отыскать, дочка. Нельзя вот так ни с того ни с сего пропадать.

— Вы ведь и сами пропали, помните?.. Уехали в Барселону. И даже не позвонили... Я понятия не имела, где вы, — Мазарин укоризненно покачала головой. — А потом... Столько всего произошло!

— Знаю, знаю. Бедная девочка! Если бы ты только мне доверилась.

Аркадиус взял ее за руки.

— Боже мой, а кто это там у нас? — Мазарин потянулась к забытой на полу сумке. — По-моему, это Мадемуазель.

Она протянула дочь Паскалю.

— Иди к папе, золотце.

Мазарин достала кошку из сумки, поприветствовала ее, погладила и вернула обратно.

— Я вас покидаю. Вам наверняка есть о чем поговорить. А я пока займусь нашей принцессой... Тем более что ей, кажется, пора сменить пеленки.

Паскаль унес Сиенну, оставив жену наедине с антикваром.

— Садитесь, Аркадиус.

Старик уселся в кресло.

— Я тебе очень сочувствую, дочка. Я знаю, сколько тебе пришлось вынести. По телевизору говорили о последней выставке Кадиса и том, что ты была его соавтором... И о трагедии тоже. Ты ведь его любила?

Мазарин не ответила; в этом не было нужды. Аркадиус прочел ответ в ее глазах и решил не бередить едва затянувшуюся рану.

— Знаешь, как я тебя нашел? Это было непросто, но я сумел связаться с Сарой. Она удивительная женщина... И очень тебя любит.

— Я знаю. — Мазарин сжала руку антиквара. — Простите, что не искала вас Аркадиус. Я совсем запуталась!

— В жизни ничего не бывает просто так. Возможно, тебе стоило пережить все это в одиночестве. Между прочим, я принес тебе подарок. Мне кажется, он должен тебе понравиться.

Антиквар достал из кармана пиджака маленькую коробочку в подарочной обертке.

Пока Мазарин разворачивала подарок, старик продолжал:

— Мне чудом удалось вырвать его из лап мафии. Джереми выставил твою реликвию на торги.

Девушка надела медальон и подняла на Аркадиуса заплаканные глаза.

— Не знаю, как вас благодарить. Я думала, что больше его не увижу.

В комнате ненадолго воцарилась тишина, потом антиквар снова заговорил:

— Мазарин...

— Да?..

— Я пришел не просто так... Ко мне в руки попал старинный ларец, который на самом деле принадлежит тебе.

Девушка удивленно вскинула брови.

— Когда ты исчезла, я стал присматривать за твоим домом. Присматривать... И заодно исследовать. Прости меня за такую наглость. Вокруг тебя было слишком много тайн, и след, который мне удалось взять в Барселоне, привел к тебе. В шкафу, где покоилась Святая, обнаружился подземный ход, он-то и привел меня к ларцу. Он твой. И в нем, согласно легенде, хранится вся история Святой.

— Нет, Аркадиус, пусть он останется у вас. Вы знаете толк в древностях и сможете о нем позаботиться. Это был ларец Сиенны, а она... Ее больше нет.

— Ошибаешься.

106

Ла-Рюш пылала всю ночь.

На рассвете, когда пожарные сумели пробраться к подъезду, слабый аромат лаванды еще пробивался сквозь густой запах дыма.

Пепел перемешался с подтаявшим снегом, и на подходе к дому образовалось целое болото, пройти по которому можно было только в специальных сапогах. Пожар превратил Ла-Рюш и окружающие ее постройки в обгоревшие руины. И только неутомимые кариатиды все еще держали на плечах козырек подъезда. Над безрадостным пейзажем по-прежнему как ни в чем не бывало высился железный шпиль Ла-Рюш. Скелет павильона Британских островов выстоял. Статуя Эйфеля тоже.

Пожарные вошли в мастерскую и начали поиски, шаря фонариками по закопченным стенам и кучам пепла. Внезапно что-то в центре комнаты привлекло их внимание.

— Все сюда, — позвал один из спасателей: его фонарь выхватил из полумрака неясные очертания человеческой фигуры.

Пожарные сгрудились посреди студии.

— Рукав, живо! — приказал капитан.

Столб воды обрушился на гору пепла и сажи, размывая ее во все стороны.

— Что это?

— Девушка!

— Девочка-подросток, мертвая.

— Словно святая.

— Она как будто спит.

Посреди залитой водой комнаты покоился целый и невредимый стеклянный саркофаг.

107

Сара Миллер протянула Мазарин конверт. — Я нашла его в сейфе, среди бумаг Кадиса. Думаю, тебе нужно это прочесть. В конверте лежало несколько пожелтевших от времени листов, напечатанных на допотопной пишущей машинке.

Париж, 22 октября 1982 года

Дорогой друг,

Ты, должно быть, удивишься, получив мое письмо после стольких лет молчания. Не знаю почему, но мне всегда казалось, что, хотя жизнь развела нас в разные стороны, нас до сих связывает необыкновенная дружба, которая приносила нам обоим столько радостей в былые годы. Возможно, она зародилась тогда, когда у нас появилась общая тайна.

Твоим успехам я радуюсь, будто своим собственным. Они вполне заслужены, ведь ты и вправду великий художник. Я понял это в тот день, когда мы совершили наше открытие. Вечером, в мастерской, стоило тебе взяться за кисть, я подумал: это гений. Ты изменился, мы оба изменились. Это спящая красавица на нас так повлияла. Оттуда берут начало наши искания, твой нонконформизм и Дерзновенный Дуализм, который сделал тебя звездой. А моя звезда давно погасла. Я бросил живопись и занялся серой, неинтересной работой. Каждый выживает, как умеет.

Антекера (позволь называть тебя именем, под которым я тебя узнал), я очень болен, по правде сказать, мне осталось жить не больше двух месяцев. Перед смертью я хочу поручить тебе два бесценных сокровища.

Когда мой отец узнал, что я нашел тело Сиенны, ему ничего не оставалось, кроме как рассказать мне всю правду. Сама мысль о том, что в его доме лежит мертвая девушка, приводила отца в ужас; он не мог понять, почему бедняжку нельзя предать земле. И все же отец чтил семейную традицию и хранил реликвию в туннеле, выкопанном его отцом, моим дедом; в том самом месте, которое мы с тобой тогда обнаружили.

Перед смертью он поручил заботу о Сиенне мне. Но Святая была слишком прекрасна, чтобы держать ее под землей. Я переделал шкаф так, чтобы ее можно было прятать в нем и доставать, когда мне захочется.

Все эти годы не было ни дня, чтобы я не полюбовался на нее хоть немного. Ее красота и по сию пору вдохновляет меня.

Я начал ходить на тайные собрания Арс Амантис (как ты мне советовал, помнишь?), скрываясь под плащом; ты найдешь его в чемодане, который я посылаю тебе вместе с письмом. Еще в нем есть карта, с помощью которой ты найдешь место собраний, и статья об истории ордена из одного старого журнала. Статья называется "Арс Амантис существует", в ней содержится немало любопытных и вполне достоверных фактов, которые помогут тебе разобраться, что к чему. Но не обольщайся: сборище в парижских катакомбах имеет мало общего с могущественным орденом, на изучение которого я потратил столько лет. Цели у них благие, но зависть и ненависть все портят.

Ты обязательно должен пойти. Смотри, слушай и будь осторожен. Арс Амантис все это время искали свою реликвию, но нынешние ее недостойны. Пусть Святая остается в зеленом доме, под твоей защитой.

Женился я поздно; жена, художница, как и я, отлично меня понимала и целиком посвятила себя заботе о Сиенне, ставшей для нас кем-то вроде члена семьи.

Ты спросишь, зачем я тебе все это рассказываю. Дело в том, что год назад у меня родилась дочь. Представляешь? У меня, превыше всего ценившего свободу... Прелестная девочка, которую я обожаю и которую, к сожалению, не смогу вырастить. Моя маленькая Мазарин. Только это меня печалит. Я не смогу обнимать ее и качать на руках. Она не узнает, каким я был и как сильно ее любил. Не я открою ей красоту нашего мира, не я вложу в ее ручку карандаш, чтобы она его запечатлела. Мы не будем творить вместе, не будем играть в счастливую семью.

По правде говоря, я никогда не думал, что проживу так мало. Смерть совсем близко, на меня уже легла ее тень, но мне совсем не страшно. Человеку, который вот-вот уйдет в мир иной, в этом мире нужно поразительно мало. Знаешь, Антекера? Близость смерти превращает нас всех в рыбаков. Когда боль немного стихает, я вылавливаю былое из озера своей памяти. Жизнь — бесконечное движение, цель маячит на горизонте, но нам к ней никогда не приблизиться.

Я не сомневаюсь, что моя жена будет для Мазарин прекрасной матерью, но, если и с ней что-нибудь случится, прошу тебя, позаботься о моей девочке. Ты — единственный человек, которому я готов ее доверить. Мне жаль, Антекера, очень жаль, поверь.

Я вручаю тебе то, чем в этой жизни больше всего дорожил: свою дочь и тайны прошлого, запертые в стеклянном саркофаге: Сиенну.

Умоляю, не бросай их. Я и на том свете буду тебе признателен.

С наилучшими пожеланиями тебе, твоей жене и сыну.

Прощай, друг мой.

Раймон Кавалье

Мазарин долго молчала, пытаясь справиться с потрясением. Она будто услышала голос отца, которого совсем не знала и по которому скучала до сих пор. Разве можно так сильно любить того, кого совсем не помнила? Почему все это должно было произойти именно с ней?

Теперь все стало ясно. Она унаследовала любовь к Кадису от отца. Все началось одним прекрасным вечером, когда шестнадцатилетняя Мазарин полезла в ящик за мелками и наткнулась на статью о создателе Дерзновенного Дуализма. Отец и Кадис были друзьями! Вот почему, когда она позвонила художнику и попросила разрешения прийти в его мастерскую, он так легко на это согласился. Слишком легко. Сколько всего он мог бы рассказать ей об отце! Проклятье! Почему он молчал?

Отчего она даже теперь продолжает безумно любить Кадиса?.. Как унять невыносимую боль утраты? Слезы Мазарин падали на пожелтевшие листки. Она оплакивала отца и Кадиса... Две любви соединились. И боль стала вдвое сильнее. Существует ли предел любви? Где ее граница? Кто скажет? Нужно избавиться от этой ноши, выстоять в битве с самой собой; выпустить из клетки птицу-тоску. Открыть двери... Сделать так, чтобы время потекло по-прежнему. Отец и Кадис, заколдованный круг, две раны, две боли. Мазарин ничего не понимала.

Сара обняла девушку.

— В жизни много вещей, которые невозможно понять... Не терзай себя, милая. Мы все время учимся, всю жизнь; смерть — это тоже урок. Последний и самый важный. Не бойся ошибаться. Ведь ты жива, а значит, все еще можно исправить. Это великий дар, понимаешь? Мало кто способен оценить его по достоинству. Ты не одна, Мазарин. И никогда не будешь одна.

108

Мазарин и Аркадиус условились встретиться около дома семьдесят пять на улице Галанд. Антиквар ждал на углу, держа в руках драгоценный ларец. Дом выглядел по-новому. Закатные лучи окрасили охрой брусчатку тротуара, прежде покрытого лавандой.

— Ты готова? — спросил старик.

— Что вы, Аркадиус, разве можно подготовиться к таким вещам. Я не знаю, что почувствую, когда войду.

Они рука об руку дошли до подъезда. Ступив за порог, Мазарин поняла, что дом очень изменился... Или, возможно, это она сама изменилась. В двадцать четыре года она чувствовала себя совсем взрослой; любовь сделала ее мудрее и печальней.

— Вы принесли цветы, — прошептала девушка, указав на нежно-сиреневый букет, украшавший стол.

— Лаванда... из Прованса; по крайней мере, так сказали в цветочной лавке.

Мазарин ответила ему благодарной улыбкой.

— Ключ у тебя? — спросил старик.

— Подождите. — Мазарин бросила сумку на стул и пошла к дверям, продолжая говорить на ходу: — Я долго хранила его под подушкой, а потом нашла более подходящее место. Я сразу подумала, что это не простой ключик, раз он был в руках у Сиенны.

Мазарин медленно поднялась по лестнице; навстречу ей слетались воспоминания. Сама того не желая, она сразу направилась в комнату Святой. Там ничего не изменилось. Девушка открыла шкаф, на мгновение вообразив, что увидит Сиенну, но за дубовыми створками было пусто. При виде старого убежища сердце Мазарин на секунду остановилось.

— Мазарин... Все в порядке?

— Я сейчас.

Коллаж, в котором был спрятан ключ, висел в спальне. Рядом с портретом Кадиса. Живописец по-прежнему улыбался с фотографии, но в глубине его взгляда девушке почудились затаенные слезы. Она услышала знакомый звучный голос: "Запомни, малышка, настоящий художник не умирает. Его душа остается с нами навсегда..." Жизнь Кадиса продолжалась... Не только в его картинах.

Через несколько минут Мазарин спустилась на первый этаж, сжимая в руке ключ.

— Мне пришлось отчистить его от засохшей краски, — объяснила она.

Антиквар внимательно осмотрел ключ.

— Тот самый символ. — Он указал на крошечное клеймо на одном из зубчиков.

Аркадиус вставил ключ в замочную скважину и попытался повернуть, но ларец не поддался.

— Наверное, это не тот ключ, — предположила Мазарин.

— Должен быть тот; он идеально подходит к замку.

Старик вытащил ключ и попробовал снова вставить.

— Дай, я, — попросила Мазарин, когда у него снова ничего не вышло.

Мазарин принялась изучать ларец. Он был образцом тончайшей ювелирной работы. Кованую крышку украшал большой рубин, похожий на каплю крови, под ним виднелась надпись: "No dormatz plus, suau vos ressidatz". He спи, пробудись не спеша.

Эти слова показались девушке знакомыми... Подумав с минуту, она вспомнила окситанскую песню, которую пела когда-то под аккомпанемент мандоры... Ларец просто спал. Его надо было разбудить, осторожно, потихоньку. Знать бы еще как!.. Наверное, нужно действовать аккуратно и медленно. В конце концов ларец откроется сам собой.

Мазарин сосчитала зубчики на ключе: их было шесть. Она вставила в скважину первый из них и осторожно повернула. Изнутри послышался краткий мелодичный звук. Девушка просунула ключ немного дальше и снова повернула; ларец отозвался более высокой нотой. Шесть слов, шесть поворотов. С последним поворотом должна прозвучать последняя, седьмая нота. В голове у Мазарин звучала окситанская песенка. Замок постепенно поддавался.

Крышка ларца медленно поднялась, и на изумленную Мазарин пахнуло влажной землей и лавандой.

Под покрывалом из сухих синих цветов лежала старинная тетрадь в кожаном переплете со знаком Арс Амантис, выжженным на обложке.

— Возьми же ее, — прошептал Аркадиус.

Девушка достала тетрадь. Она была перевязана прочным шнуром. Мазарин молча размотала его и открыла тетрадь.

То был подлинный шедевр. Листы пергамента тончайшей выделки украшали дивные алые с золотом миниатюры. Каждый штрих пера и мазок кисти свидетельствовал не только о мастерстве, но и о безупречном вкусе и художественном чутье. Миниатюры иллюстрировали историю, написанную по-окситански, каллиграфическим почерком.

Мазарин приступила к чтению; она читала бегло и понимала каждое слово, будто окситанский был ее родным языком. Повествование велось от лица самой Сиенны.

Антиквар молча сидел рядом. Так прошло несколько часов. Стемнело, наступила ночь, потом снова взошло солнце. Утро, день и опять ночь... И вдруг Мазарин разрыдалась.

109

Когда Сиенне сравнялось четырнадцать лет, ее отец, Жерар Кавалье, наслышанный об итальянском искусстве, решил выписать в Окситанию знаменитого живописца Джотто ди Бондоне. Кавалье задумал украсить пиршественный зал своего замка фресками, центральной фигурой которых должна была стать его дочь. Барон знал: самые знатные люди Италии мечтали, чтобы их портрет писал художник, столь тонко понимающий природу и способный передать дивную красоту будней. Пусть напишет его дочь босоногой девой посреди лавандового поля.

Каждый вечер Сиенна в сопровождении служанки отправлялась на лавандовое поле позировать художнику. Живописец старательно зарисовывал ее позы и жесты, словно алхимик, смешивал краски, чтобы добиться нужного цвета. Девушка рассказывала ему об искусстве и вере своего народа, играла на мандоре и пела баллады о великой любви. Сиенна безумно влюбилась сначала в живопись Джотто, а потом и в него самого, и художник, покоренный красотой и умом юной окситанки, ответил ей взаимностью.

Однажды вечером, когда художник и его модель остались наедине, Сиенна упала, споткнувшись о корень; Джотто бросился ей на помощь. В этот момент их взгляды скрестились. Никто не произнес ни слова. Страсть, что дремала в их душах все эти дни, вырвалась на свободу. Глаза жадно искали друг друга, тела пылали, даже не соприкасаясь.

Художник и девушка любили друг друга посреди цветущего поля, объятые страстью и страхом. Она совсем ничего не знала о жизни, а он знал слишком много и понимал, что совершает смертный грех. Любовников застигла служанка, и Джотто пришлось бежать, чтобы спасти свою жизнь. Сиенна еще долго писала возлюбленному, но он не ответил ни на одно письмо.

Последовали восемь месяцев заточения и тайные роды... Новорожденная девочка была объявлена младшей сестренкой Сиенны... А ей самой оставались только слезы, молитвы и попытки рассказать миру о своей боли при помощи холста и красок.

Пока губы Сиенны молились, ее кисть таинственным образом преображала обыденные вещи. Истовая вера и стремление к добру превратили ее в образец чистоты милосердия, целительницу, способную, излечить любой недуг прикосновением.

Все, кому доводилось видеть Сиенну Кавалье и говорить с ней, чувствовали божественную силу ее доброты. Все любили и почитали ее, словно Святую.

Художники, музыканты, трубадуры и ремесленники только и говорили что о красоте и добродетелях Сиенны. Еще ни в одном земном существе любовь к искусству и христианское смирение не существовали в такой гармонии.

Ни один мужчина не отваживался непочтительно взглянуть в сторону Сиенны, ни одна женщина не завидовала ее красоте: от дочери Кавалье исходило дивное сияние, верный знак Божьей благодати.

Слухи о деве из Лангедока, которую при жизни почитают как святую, дошли до святой инквизиции. Говорили, что эта девица ведьма, что она лечит при помощи запретных чар, привораживает мужчин и внушает людям нечестивые мысли. Судьи, никогда не видевшие Сиенну, заочно приговорили ее к смерти.

Потому, обнаружив тело девушки, оскверненной и растерзанной злобными монахами, Арс Амантис поклонились ему, как поклонялись при жизни своей Святой.

Со смертью Сиенны бесчинства инквизиции только усилились. Войско Симона де Монфора превратило цветущий Лангедок в пустыню. По деревням бродили слепые и увечные, на городских площадях стояли железные клетки, в которых томились пленники. И всюду горы трупов.

После расправы с катарами пришло время Арс Амантис. Среди немногих, кто уцелел в чудовищной резне, были крошечная девочка и нетленные останки ее молодой матери: Святой.

110

— Милая, тебя к телефону. Кажется, что-то важное. — Паскаль протянул жене трубку.

— Мазарин Кавалье? — раздался незнакомый голос.

— Да...

— С вами будет говорить президент республики. Пожалуйста, не кладите трубку.

Бесстрастный голос секретарши сменился приятной мелодией. А через несколько секунд...

— Мадам Кавалье, я счастлив сообщить вам, что реконструкция Ла-Рюш закончена. Поскольку тело Сиенны не подлежало переносу, мы учли ваши пожелания и укрыли его стальным саркофагом. Должен признать, получилась весьма внушительная конструкция. Настоящий храм, который под вашим руководством, несомненно, станет выдающимся центром искусств.

В день открытия Ла-Рюш Луи Ренар сложил полномочия главы ордена Арс Амантис.

111

Ла-Рюш превратилась в настоящий храм искусства, место паломничества молодых мечтателей со всего света. На улочках, прилегавших к Данцигскому пассажу, не осталось ни одной свободной квартиры. Всем хотелось ощутить магию этого места, напиться из неиссякаемого источника вдохновения, святилища мятежной юности, где перемешались все культуры, направления и жанры, где раскрывались истинные таланты. Здесь свободно творили поэты, музыканты, живописцы, скульпторы, фотографы, дизайнеры и режиссеры; ни один, даже самый смелый эксперимент не встречал порицания, ни одна идея не пропадала втуне. Счастливые лица, горящие глаза, торжествующие возгласы; наброски, натюрморты, модели, холсты, фотокамеры, доски, альбомы, пергамент. Вавилонская башня, бурлящий котел жизни... Новый Монпарнас.

112

Пока Святая спала под стеклянным куполом, Мазарин работала над монументальным полотном. Недаром она долго путешествовала по Окситании, узнавая места, в которых прежде никогда не бывала. А потом отправилась в Италию, на родину Джотто. В жилах Мазарин текла кровь великого художника и самой Сиенны, и она ни на минуту не забывала о таких предках.

И тут она увидела его. Он медленно прошел по мастерской, пытливо рассматривая картины на стенах и старательно обходя разбросанные по полу холсты. Она впервые глядела на него так, издалека, наблюдая со стороны. Его появление взволновало ее. Он шагал, расправив плечи, и курил сигарету, выпуская спирали синеватого дыма. Он был прекрасен.

— Милая... Пора ехать, а то опоздаем.

Он принадлежал ей. Этот удивительный мужчина был ее мужем.

— Мамааа... — в мастерскую ворвалась малышка, за ней едва поспевала няня.

Мазарин подхватила дочурку на руки и осыпала поцелуями.

— Позвольте поинтересоваться, мадемуазель... Где ваши туфли?

— Кто бы говорил, — усмехнулся Паскаль, бросив взгляд на босые ноги жены.

Пока взрослые разговаривали, девочка прижимала нос к стеклу, под которым, как живая, покоилась Сиенна. Внимание малышки привлек старинный медальон на груди у Святой.

— Можно ее потрогать? — спросила девочка.

— Тссс... Не сейчас. Она спит, — прошептала Мазарин.

113

Благополучно миновав пробки, Мазарин, Паскаль и Сиенна приехали в аэропорт вовремя. Сара ждала их в зале вылетов. Она была спокойна и счастлива.

— Вот, бабушка, я нарисовала тебе на память.

— Дай-ка взглянуть...

Мазарин перехватила у дочки рисунок. Он был великолепен... Не хватало только ног.

— Куда ты едешь, бабушка?

Сара Миллер обняла Сиенну и нежно поцеловала.

— В рай, маленькая... В рай.

От автора

Замысел этой книги родился, когда я ужинала с друзьями Тересой Солер и Анхелем Секьером.

— Хочешь сюжет для романа? — с таинственным видом поинтересовался Анхель.

Для меня, начинающей охотницы за историями, образами и снами, лучшего подарка было не сыскать.

— Конечно, — заявила я. — Я вся внимание.

Тереса, одно из главных действующих лиц этой истории, начала рассказывать. Я слушала с возрастающим недоверием. Повесть о нетленных останках прекрасной девушки, передававшихся в одной семье из поколения в поколение, затмевала собой самый изощренный вымысел.

Однако это было правдой. Мощи побитой камнями святой ныне, по решению владельцев, упокоились в базилике Санта-Мария-де-ла-Сеу в Манресе, а до этого не один век хранились в старинном особняке Солеров; обычный с виду шкаф маскировал вход в крошечную часовню, на алтаре которой стоял саркофаг.

История святой Клары так и просилась на бумагу; роман о драгоценной реликвии, которую Ватикан даровал одному из Солеров за подвиги во славу церкви, до сих пор ждет своего автора. Но образ прелестной девушки, спящей вечным сном, запал мне в душу и дал начало другой истории, истории Сиенны. Спасибо, Анхель; спасибо, Тереса.

Я взяла на себя смелость продлить земное существование Джотто ди Бондоне на пятьдесят лет, чтобы дать ему возможность написать Сиенну посреди лавандового поля. Этот художник предвосхитил Возрождение, отказавшись от плоского византийского ландшафта, господствовавшего в Средние века, в пользу трехмерной перспективы. Как-то утром, во Фьезоле, увидев творения мастера, я пообещала сделать его персонажем одной из своих книг. Я сдержала слово, Джотто!

А вообще реальность и вымысел переплелись в этой истории весьма причудливым образом, так что не удивляйтесь, если студеным зимним днем повстречаете в Латинском квартале босую девушку в черном пальто, под ногами которой сама собой стелется лаванда.

Я хочу поблагодарить моих замечательных сестер Сили и Патри за любовь и поддержку, которую они каждый день посылали мне через океан. Я знаю, вы рядом.

Я благодарна моей чудесной дочери Анхеле за силу, такт и талант, за поддержку, без которой я ни за что не справилась бы.

Огромное спасибо и моей славной дочери Марии, неиссякаемому источнику оптимизма и радости, которая давно мечтает экранизировать мои книги и в один прекрасный день обязательно превратит их в замечательные фильмы.

И напоследок я хочу поблагодарить замечательного человека, который находится рядом со мной вот уже девятнадцать лет, понимает, поддерживает, помогает советом, а главное, любит меня чистой, страстной, вечной любовью. Спасибо, Хоакин.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

[1] "Душой и телом: с начала и до конца" (лат.).

[2] Он говорит мне слова любви, / Простые, милые слова, / И они сводят меня с ума (фр.).

[3] В сердце у меня отныне / Живет частичка счастья, / И я знаю, что тому причиной (фр.).

[4] Он для меня, / Я для него, / И он поклялся, что так будет всегда (фр.).

[5] Мелкиты — христиане, относящиеся к Греко-православной церкви, но подчиняющиеся Папе Римскому.

[6] Дни человека как трава, как цвет полевой, так он цветет. Пройдет над ним ветер, и нет его, и место его уже не узнает никто. (Пс. 102: 15,16.)