Обед, согревающий душу

Глава 3. Здравствуй, мистер доставщик!

Он осторожно поставил яйца в синий грузовик и закрыл дверцу, чтобы отправиться с товаром в Хэхвадон, Ихвадон и Сонбукдон. Затем он включил громкоговоритель, установленный над кабиной, и запись его бархатного голоса зазвучала из колонки рупора:

— Покупайте яйца. Свежие, вкусные яйца.

Первым местом на Хэхвадоне, где утром загорается свет, является магазин «Изумительный ланч», а первый звук, что раздается на улице, это голос Ынсока, звучащий из колонки громкоговорителя.

Кымнам и миссис Тток шутливо сравнивали Ынсока с петухом, что сообщает о заре громким кукареканьем. Каждое утро, когда на ультрамариновом небе только вспыхивают малиново-лиловые пятна и близится рассвет, его заполненный яйцами голубой грузовик неизменно отправляется развозить товар.

Сев в кабину, Ынсок взял прямоугольный микрофон, сглотнул и, вытянув губы, засвистел. Это была мелодия из песни Элвиса Пресли Can’t Help Falling In Love[96].

Интервалы и ритм казались безупречными, будто он свистел по нотам. И когда жители района встречали Ынсока, непременно восхищались, уверяя, что только теперь осознали, каким приятным может быть свист. Уровень исполнения заставлял всех жалеть, что эти звуки льются в простой громкоговоритель. Прежде чем завести машину, Ынсок достал телефон и напечатал сообщение. Пальцы бегали по клавиатуре, а губы вслух произносили текст:

— «Говорят, сегодня будет холодно. Не забудьте повязать шарф».

Ынсок смущенно улыбнулся. Отправив Чони сообщение, он снова включил голосовую запись на рупоре, и его мягкий голос опять зазвучал из динамика:

— Покупайте яйца. Свежие, вкусные яйца.

Как же ему не хотелось делать эту запись. Он все еще краснел, вспоминая тот день. Это казалось ему унизительным, било по самолюбию. Никто не заставлял его помогать отцу. Но это стало лучшим средством от бессонницы, которая измучила Ынсока. Других занятий для себя он не нашел. Ынсок был настоящим Паваротти. И хотя он не смог окончить программу академического вокала в вузе, благодаря победам в различных конкурсах получил освобождение от военной службы. Настолько многообещающим талантом он обладал. Но после того как у него появились узелки голосовых связок, Ынсок перестал получать спонсорскую стипендию и просто не знал, куда ему податься. Нагрянувшая после оглушительного успеха болезнь, а за ней и бессердечный отказ покровителей иметь с ним дело просто раздавили его. Он не мог спать. Едва Ынсок закрывал глаза, как перед ним тут же возникали сцена и ослепляющие софиты. И открывать глаза, и закрывать их было одинаково мучительно. Но когда он начал вставать до рассвета, загружать в грузовик яйца и развозить заказчикам, такой нелегкий для организма график в конце концов излечил его от бессонницы, и Ынсок стал спать как младенец. Так уже больше года он вставал раньше солнца и сам будил его своей песней.

Но в последнее время Ынсок начал по-настоящему наслаждаться этой работой. Ему стало казаться, что даже болезнь связок ему дали, чтобы однажды он встретил дорогих сердцу людей. И он чувствовал искреннюю благодарность за это.

Тихим утром он открыл дверь «Изумительного ланча», и тут же раздался звон дверного колокольчика. Рыбка дернулась, словно взлетела в лиловое небо. Ынсоку нравилось глядеть на этот колокольчик.

— Мистер Доставщик, вы уже приехали?

Из кухни появилась Кымнам в белом платке с маргаритками. Сегодня ее уши опять украшали маленькие жемчужные сережки. Кымнам не изменяла своему излюбленному стилю.

— Здравствуйте! Вам пять упаковок, верно?

— Ты опять привез все разом? Ишь какой. А когда тут работала Чони, заезжал и по три раза в день, — поддела Ынсока Кымнам.

— А, ну тогда просто…

— Просто что? Тогда ты хотел почаще видеться с Чони, верно?

При одном упоминании этого имени у Ынсока краснели щеки, и Кымнам сразу вспоминала Хынмина, в жизнь которого недавно ворвалась первая любовь: «И чего это все парни Хэхвадона такие застенчивые? Вот бестолковые, совсем жизни не знают!»

— Я занесу яйца внутрь.

Только Ынсок сделал пару шагов в сторону кухни, как Кымнам, преградив дорогу, предупредила:

— Осторожно ставь, не урони штатив.

— Штатив?

Зайдя на кухню, он увидел водруженный возле раковины штатив и удивленно взглянул на Кымнам. Рядом со штативом стояла небольшая лампа, напоминающая те, что используют блогеры, ведущие интернет-трансляции.

— Я тут чуток расставила всякого, кое к чему готовлюсь.

— Кое к чему?

— Ну есть же эти, грэндфлюэнсеры. Одна девяностотрехлетняя дамочка из Японии каждый день снимает влоги. Как ест, как время проводит. И так общается со всем миром. А я что, хуже? Неужели не смогу? Скоро поеду к моей Мунчжон в Нью-Йорк и обязательно сниму влог перед статуей Свободы, а потом загружу его в интернет!

— Да, это достойно восхищения! В вашем возрасте вот так продолжать пробовать новое… Мне стоит поучиться у вас.

— Дак попробуй, поучаствуй в этом, как его… шоу «Мистер Трот» или «Призрачный певец»[97].

Ынсок поставил яйца возле холодильника и печально улыбнулся.

— Кто однажды познал, что такое сцена и микрофон, не должен расставаться с музыкой. Как долго ты собираешься разъезжать со своим громкоговорителем?!

— Паваротти абы где не выступает…

Кымнам с размаху стукнула Ынсока по спине:

— Разве ж я об этом? Да мне твой талант жалко. Я-то, конечно, рада слышать твой чудный голос каждое утро, но для страны-то нашей какова потеря! А? Потеря для страны! Тебя же даже в армию не отправили, настолько хорош ты был. Я права?

Ынсок стыдливо потер заднюю поверхность шеи. Даже простая серая толстовка и джинсы не могли скрыть его привлекательности, и Кымнам не могла глядеть на это без сожаления. Но не только его телосложение было совершенным. Этот добрый, невинный взгляд даже актера Чон Хэина оставлял позади. А правильной формы нос и трогательная улыбка Ынсока могли очаровать любого.

— Ты телевизор-то посмотри. Там за первое место дают триста миллионов. Представляешь? Триста! Ты подумай. Была б я в твоем возрасте, уже сто раз бы поучаствовала. Хотя чего это я? Еще не поздно. Чон Кымнам покажет всем, как надо петь трот! Уж что-что, а песни Сим Субон[98] у меня отлично получаются!

Кымнам поднесла деревянную лопатку для риса ко рту, прочистила горло и исполнила отрывок из песни «Миллион алых роз». Закончив, она довольно поглядела на Ынсока, будто спрашивая: «Ну как?» Но тот уже читал сообщение от Чони, улыбаясь во весь рот. «Вы тоже берегите себя. Надевайте перчатки. Руки будут болеть, если потрескаются от холода».

— Это Чони?

— Да. Что?!

— У тебя все на лице написано. Ха-ха! Возьми-ка. Выпьешь, пока развозишь. Все свеженькое.

Кымнам отлила сикхе из наполненной доверху кастрюли.

Ынсок вышел из магазина с прохладным напитком в одноразовом стакане и забрался в грузовик. Опустив стекло, он заметил Кымнам, которая вышла на улицу. Сама утверждала, что будет меньше улыбаться, чтоб морщины у рта не становились глубже. И сама же теперь провожала его с широченной улыбкой на лице.

— Возвращайтесь, замерзнете. Спасибо за напиток! — воскликнул Ынсок, приподняв стакан и показывая его в окно.

— Осторожнее за рулем. И подумай о моих словах, хорошо? Ну, си ю эгейн! Езжай-езжай. Сдавай назад.

Кымнам стояла перед магазином в своем бежевом фартуке в цветочек и махала ему рукой. Ынсок выехал и, оставив ее позади, двинулся в Сонбукдон.

Обычно он заканчивал все дела уже к обеду. С утра после «Изумительного ланча» он развозил заказы по соседним кафе, затем ехал в Сонбукдон и Пхёнчхандон, а также доставлял голубые яйца элитных кур в отдельные шикарные коттеджи с собственными лифтами.

Просыпаясь в такую рань, сначала он еле выдерживал до обеда, но вскоре привык. Теперь же стоило ему захотеть, и он вполне мог после обеда подрабатывать где-то еще. Но пока он решил не думать об этом. Ынсоку казалось, он ни на что, кроме вокала, больше не годится, а значит, и соваться в другие сферы не имеет смысла. Конечно, грамотно преподнеся былые достижения, он мог бы давать недешевые уроки академического вокала абитуриентам музыкальных направлений или же простым людям, желающим научиться петь. Но ему совершенно не хотелось этим заниматься. Как и возвращаться в университет, который пришлось бросить.

Несколько лет кряду он старательно лечил связки, но сдался на полпути. Врач посоветовал ему для начала избавиться от депрессии, но Ынсоку уже просто не хотелось петь. Все закончилось для него тогда, когда он потерял возможность поехать на музыкальный конкурс, к которому так готовился. Это было похоже на то, как зажигают огни на рождественской елке. В ожидании Рождества ты украшаешь елку колокольчиками и шарами, вешаешь носки для Санты и сверкающие гирлянды. А когда остается лишь зажечь огоньки нажатием кнопки, оказывается, что эта самая кнопка просто сломана. Праздник проходит, елка уже никому не нужна. Она просто занимает место в углу, но убирать ее слишком утомительно. Корпорация, что оказывала финансовую поддержку Ынсоку, явно желала поскорее отделаться от проблемного протеже и перестала даже интересоваться ходом его лечения, переключившись на нового многообещающего вокалиста, одержавшего победу в том самом музыкальном конкурсе.

Родители Ынсока настаивали на продолжении лечения, но на самом деле это было им уже не по карману. Его семья и так еле сводила концы с концами. Чтобы оплатить билеты на самолет и прочие расходы в поездке на зарубежный конкурс, нужно было продать не десятки и даже не сотни упаковок яиц. Но даже если бы он успешно завершил лечение и состоялся как певец — чтобы заполучить место преподавателя в каком-нибудь музыкальном училище, пришлось бы пустить в ход все свои связи, и все равно это бы не гарантировало успеха тому, чья семья из поколения в поколение занималась лишь разведением домашней птицы. Прекрасно зная об этом, Ынсок в какой-то момент просто перестал ходить в больницу. И больше не брал в руки ноты.

Какие ему теперь «Мистер Трот» и «Призрачный певец»! Насвистывать мелодии в громкоговоритель — вот теперь его уровень.

Ынсок оглянулся на ячейку, лежавшую на пассажирском кресле. В ней были белоснежные яйца, приготовленные специально для Чони. Малышке Тыль уже ввели прикорм, и поэтому Ынсок тщательно отобрал для них самые лучшие, свежие яйца. Он довольно осмотрел заполненную упаковку и набрал сообщение:

Прочти сразу после того, как он отправил Чони сообщение, от нее пришел ответ:

В ее сообщении чувствовалась забота, но в то же время сквозил легкий холодок. Но Ынсок был счастлив. Перед тем как уйти с работы в магазине бабушки Кымнам, Чони сказала ему, что пока не может принять чью-то любовь. Ее все еще не устраивает то, как она живет, и она невольно продолжает сомневаться в том, любят ее или просто жалеют. Только когда она сама себя полюбит, сможет обернуться назад и смело взглянуть в лицо этим чувствам. Тогда Ынсок ответил ей, что, когда бы она ни обернулась, он по-прежнему будет ждать ее. Здесь, возле указанной черты. И никуда отсюда не пропадет. Чони кивнула. В ту секунду ей ужасно хотелось взять его за руку, но она ничем не выдала этого желания.

Прочитав сообщение Чони, Ынсок подпрыгнул: «Ведь она так любит бабушкин сикхе. А я тут в одиночку наслаждаюсь напитком? Ну какой идиот! Госпожа Чон не зря называет меня дураком!»

Взбодрившись, Ынсок завел автомобиль, и тут его телефон запищал. Звук напоминал пожарную сигнализацию.

Это была рассылка экстренного сообщения с прогнозом. Во второй половине дня ожидался сильный снегопад. Ынсок взялся за руль, нагнулся вперед и посмотрел на небо. Оно и правда немного потемнело, но снег не казался ему большой проблемой. Разве сегодня что-то могло его остановить?

Он развернул грузовик и поехал обратно в магазин, молясь лишь о том, чтоб на витрине остался хоть один обед. Взглянув на часы, он понял, что в магазине сейчас перерыв, и поэтому сразу же позвонил Кымнам.

— Слушаю, мистер Доставщик, что-то случилось?

— Госпожа Чон, извините, но не могли бы вы приготовить мне одну коробочку обеда и еще сикхе, пожалуйста? Я собирался сегодня поехать к Чони, завезти ей яиц.

— Ой-ёй. Так бы сразу и сказал. Я б тебе еще тогда отдала, когда заезжал ко мне. Вообще, я чуть позже собиралась готовить наборы на ужин, но постараюсь начать прямо сейчас. Давай, езжай обратно. Только вот говорят, что скоро все засыпет снегом. Ты сможешь добраться?

— Еще бы. Вы только все подготовьте. Спасибо вам огромное!

Кымнам быстренько обжарила рис с пулькоги, приготовила миёккук и сикхе. А также специально для Тыль мелко покрошила мраморную говядину и положила ее к готовому обеду. Затем Кымнам достала свой новый десерт — медовое печенье якква в форме цветочка. Даже через прозрачную упаковку печенье источало нежный сладковатый аромат.

— Надо же, выглядит как настоящий цветок! — воскликнул Ынсок, увидев лакомство.

— И это тоже хочешь отвезти Чони? — ехидно уточнила Кымнам, хотя, конечно, собиралась отправить десерт с Ынсоком.

— Она достойна всего самого красивого…

Кымнам шлепнула Ынсока по спине и воскликнула:

— Ой-ёй, совсем голову потерял!

Дополнив обед цветочным десертом, Ынсок с предвкушением сел в грузовик. Кымнам попросила его передать Чони, чтобы та на следующей неделе заехала к ней за разными соленьями.

Ынсок взялся за руль и снова посмотрел на небо. Его уже затянуло белой пеленой, но это совсем не испугало юношу. Он вбил в навигатор адрес маникюрного салона в Кёнгидо, где работала Чони, и выбрал кратчайший маршрут. В шесть часов вечера Чони отправится забирать Тыль из детского сада. Поэтому времени в обрез. Дорога каждая секунда. Она закончит работать в пять, и чем раньше он приедет, тем больше времени они смогут провести вдвоем.

Судя по прогнозу навигатора, он прибудет чуть позднее пяти часов. Спокойный Ынсок и водил всегда не торопясь, но сегодня он сильнее вдавил педаль газа. Если он опоздает хоть на несколько минут, то Чони придется ждать его на холоде. Заставлять ее мерзнуть он не хотел, поэтому решил во что бы то ни стало приехать ровно к пяти. И вручить Чони сикхе, о котором она так мечтала.

— Откуда такие пробки… — вздыхал Ынсок вслух.

Он уже не первый раз тяжело вздохнул, несколько раз посмотрел в зеркало заднего вида, пригладил волосы и осмотрел лицо. На каждом красном сигнале светофора он нервно ерзал в кресле. Всегда сдержанный Ынсок в последнее время стал беспокойным и рассеянным. Видимо, когда влюбляешься, такое случается. Ынсок задумался о том, как он изменился, но ему даже нравились эти изменения. Подумав об этом, он тихо засмеялся.

И тут с неба вдруг повалил снег. Это были не медленные крупные снежинки, а настоящая пурга. Снег падал и не таял, мгновенно образуя на дорогах сугробы. Не прошло и пяти минут этой метели, как все в округе побелело. Колеса машин прокладывали себе путь, но следы тут же покрывал новый слой снега. Голубой грузовик продирался сквозь серую грязную кашу. Дворники на стекле работали без устали, но впереди виднелась лишь белая пелена. До Чони оставалось каких-то три километра. Он был уже близко, но часы показывали ровно пять.

— Надо бы позвонить ей и сказать, чтоб пока не выходила, а то замерзнет, — беседуя сам с собой, решил Ынсок.

В трубке раздались гудки. В последнее время секунды ожидания ее ответа под мерный отсчет гудков ощущались особенно волнительно.

— Алло?

— Извините. Я немного опоздаю. Тут пробки. Снега много выпало. Вы не могли бы подождать меня внутри? Боюсь, что замерзнете…

— Все в порядке. Я лучше полюбуюсь снегом на улице. Не торопитесь, будьте осторожны.

— Я скоро. Буквально десять минут! Нет, даже пять минут, и я у вас. Везу ваш любимый сикхе из «Изумительного ланча».

Со стороны казалось, что Чони отвечает слишком коротко и сухо. Но Ынсок знал, что на самом деле она просто осторожничает и о многом переживает. Услышав голос Чони, он еще сильнее захотел поскорее ее увидеть. Но дорога совсем заледенела. Ему хотелось изо всех сил нажать на газ и рвануть вперед, но приходилось ползти по-черепашьи, регулируя скорость лишь педалью тормоза.

Когда грузовик с огромным трудом подобрался к перекрестку, соединяющему два узких переулка, задние колеса прокрутились и встали. Внутри все похолодело. Еще не очищенная от снега дорога в гору заставила забуксовать даже полуторатонный грузовик. Ынсок попытался выбраться из снежной ямы, но машина застряла слишком плотно. Ему осталось проехать всего чуть-чуть, совсем немного подняться в горку, но колеса не слушались, а белая стена снега перекрывала весь обзор. Маленькие домики с магазинами на первых этажах в считаные мгновения превратились в огромные белые сугробы. Ынсок забеспокоился о Чони, которая наверняка уже вышла и ждала его на улице. Он бросил взгляд на лежащую рядом упаковку отборных яиц, коробочку со свежим обедом и бутылочку сикхе. Скоро остынет и будет уже не так вкусно…

Ынсок несколько раз чуть тронул педаль газа, а затем резко нажал на нее, но задние колеса продолжали прокручиваться вхолостую. Двигатель надрывался, и комья снега летели во все стороны так, что было слышно даже из кабины. Ничего не выйдет. Нужно хотя бы подложить под колесо ячейку из-под яиц. Только он собрался поставить машину на ручной тормоз и выйти, как грузовик резко повело назад. Всей силой он надавил правой ногой на тормоз, но это не помогло. Автомобиль стремительно летел с пригорка вниз, скользя всеми колесами. Он несся с такой скоростью, что Ынсок просто не успел что-либо предпринять. Все, о чем он думал в эти секунды, это как бы случайно не сбить человека, поэтому изо всех сил надавил на клаксон. Машина летела со склона, а он продолжал жать на гудок, как вдруг раздался грохот. Грузовик врезался в стену и завалился на бок.

Боковое стекло лежало на земле. Ремень безопасности Ынсок отстегнул, когда собирался выйти из машины, и теперь юноша упал прямо на окно, прижавшись к нему щекой. Раздался звук бегущих по стеклу трещин, и в ту же секунду окно под его весом треснуло. Мелкие острые осколки брызнули ему прямо в глаза. Ынсок зажмурился. Но даже с закрытыми глазами он видел перед собой Чони. Вновь одетая не по погоде, она стояла на улице и оглядывалась, высматривая голубой грузовик.

— Она же… ждет меня… — еле слышно прошептал Ынсок и потерял сознание.

Согревая своим дыханием подмерзающие руки и пританцовывая на холоде, Чони ждала Ынсока, как вдруг услышала где-то вдалеке страшный грохот.

«Что это за звук? Это не машина Ынсока? Нет-нет, с ним все в порядке. Подожду еще чуть-чуть».

Чони достала телефон, но пока решила не звонить. Ее страхи так часто воплощались в жизнь, что теперь она, сама того не осознавая, словно намеренно игнорировала голос интуиции. Она подождала еще немного и в конце концов все же решилась позвонить Ынсоку, но тот не ответил. А ведь сказал, что будет через десять минут. Она хотела еще подождать его, но пора было забирать Тыль из садика. Ей было неловко перед Ынсоком за то, что их история далека от обычной. Что у нее нет времени просто ждать его, если он вдруг не берет трубку или почему-то не появляется в назначенный срок. Ее положение просто не позволяло ей жертвовать всем во имя любви. Она чувствовала себя совсем беспомощной перед обстоятельствами и злилась на саму себя. Рядом с этим великодушным человеком она испытывала угрызения совести за то, какой она была и как жила раньше. Но все же таяла, как весенний снег, от его теплого, влюбленного взгляда.

Когда Чони уже подошла к детскому саду, раздался звонок. Звонили из отделения неотложной помощи ближайшей больницы. Сообщили, что владелец телефона, Чон Ынсок, находится у них и что по причине обледенения дороги его автомобиль перевернулся прямо в переулке по соседству с салоном, где работает Чони.

«Я знала. Знала, что приношу неудачу».

Глаза и нос защипало. Чони забрала Тыль и в обнимку с ней бросилась ловить такси.

Метель и не думала утихать. Среди ползущих со включенным аварийным освещением машин поймать такси оказалось не так-то просто. Обнимая дочку, Чони продолжала усиленно махать рукой, но ни одна машина не остановилась. Она громко звала: «Такси! Такси!» — но все таксисты проезжали мимо. Чони даже подумала, сможет ли вместе с Тыль дойти до больницы пешком. Но понимала, что это невозможно. Несколько дней назад Тыль уже переболела простудой, и рисковать здоровьем дочери она не могла. Делать было нечего. В слезах Чони позвонила в больницу и попросила поскорее связаться с кем-то из близких родственников Ынсока. Испугавшись, Тыль тоже расплакалась. Глотая слезы, Чони побрела домой.

Ей хотелось все бросить и побежать к операционной, где лежал Ынсок, но ей просто не с кем было оставить Тыль. Попросить Кымнам приехать и посидеть с малышкой она не могла. Слишком сильной была метель. Наконец Чони убаюкала дочь и открыла окно. Снег не прекращался. Все в округе было белым-бело, но у Чони перед глазами стояла лишь темнота. Голова кружилась от страха. Казалось, еще немного и эта стихия навсегда разлучит их с Ынсоком. Зачем он заезжал за сикхе? Зачем он вообще повез эти яйца? Что в них такого особенного? Что в ней такого особенного?.. Сердце сжималось от боли, а тело трясло от холода, словно она без одежды лежала на снегу.

Весь вечер она не могла думать ни о чем другом: глядела на луну за окном и молилась. Просила, чтобы Ынсок остался цел и невредим. Ей хотелось узнать, как прошла операция и что теперь с ним, но не понимала, как и с кем из семьи Ынсока она может связаться. Оставить спящую Тыль одну и отправиться в больницу она, конечно, не могла. Как назло, снег продолжал безжалостно засыпать город. Около полуночи Чони не выдержала и позвонила Кымнам.

Вместо гудков заиграла песня Moon River, а вскоре в трубке раздался бодрый голос старушки:

— Ну, как прошло свидание?

— Бабушка…

— Что у тебя с голосом? Ей сквозь пургу везут любимый рис с пулькоги и наисвежайший сикхе, а она… Вы что, поругались?

— Бабушка…

Едва услышав голос Кымнам, Чони не смогла больше сдерживаться и разрыдалась. Глухая боль сдавила грудь. Услышав от Чони, что случилось, Кымнам пообещала немедленно взять такси. Девушка попыталась убедить ее, что ехать сейчас опасно, но Кымнам все-таки вызвала машину и около двух часов ночи уже приехала к Чони. Она была одета в полосатую черно-белую футболку и джинсы. На плечи было накинуто темно-синее пальто, а волосы выглядели влажными от подтаявшего снега.

Чони так стремительно выскочила из дома, что забыла надеть носки. Снежная буря не утихала. Крупные хлопья так долго и обильно падали с небес, что казалось, просто удивительно, как в облаках еще хоть что-то осталось. Машины плелись по дорогам. Мигающие желтые огни аварийного освещения заставляли Чони переживать еще сильнее. Она подняла руку и начала ловить такси. На этот раз еще активнее. Но сколько бы она ни трясла рукой, ни один автомобиль не остановился. Чони попыталась вызвать такси через приложение, но никто не брал ее заказ. Тогда она побежала. По сугробам, в тоненьких сникерсах, с торчащими голыми лодыжками она бежала в больницу к Ынсоку.

Когда Чони уже совсем запыхалась от бега, перед ней наконец показалась больница. Она забежала в отделение скорой помощи, назвала полное имя Ынсока и спросила, где находится человек, попавший в аварию на перекрестке рядом с универмагом «Инжир». Ей ответили, что он все еще в операционной. Это значило, что Ынсок уже девять часов лежал на операционном столе.

Чони побежала в операционный блок. На стульях для ожидания в коридоре сидели мужчина и женщина средних лет, похожие на родителей Ынсока. Растрепанные волосы женщины были завязаны в хвост. На обоих были черные стеганые жилеты с одинаковой надписью — названием их птицефермы. Они держались за руки и усиленно молились о здоровье единственного сына. Увидев вбежавшую в коридор Чони, мама Ынсока, видимо, обо всем догадалась и поднялась с места. С опухшим от слез, белым как мел лицом она приближалась к девушке.

Чони невольно зажмурилась. Казалось, ей вот-вот влепят пощечину. Ведь она вполне заслужила выслушать что-то в духе: «Это ты сломала жизнь нашему сыну!» Но вместо этого… Вместо всего этого мама Ынсока крепко обняла ее. От тепла неожиданного объятия у Чони сразу защекотало в носу.

«Ее сына сейчас оперируют; более того, все это случилось из-за меня… А она меня… обнимает?»

— Вы же Чони, верно? Та самая, ради которой наш сын еженедельно отбирал только лучшие яйца… Наш сын, наш Ынсок… Он даже перед операцией все произносил ваше имя. Говорил, что вы ждете его. И потом, когда снова ненадолго пришел в себя, продолжал беспокоиться, что вы там на морозе, а он…

Что-то с треском оборвалось у нее внутри. Вернее будет сказать, все ледяные стены в ее сердце в этот миг растаяли и рухнули. Все внутри поплыло от этой обезоруживающей теплоты.

— Извините меня. Пожалуйста. Я так виновата. Прошу вас, извините. Я думала только о себе. Вела себя слишком неосмотрительно. И поэтому теперь Ынсок…

Мама Ынсока похлопала рыдающую Чони по спине и возразила:

— В чем вы виноваты? За что извиняетесь? Извиняться должен тот, кто по-настоящему провинился. Но вы-то тут при чем? Это все моя вина. Это у меня не было денег, чтобы отправить сына на учебу за границу. Это я виновата, что позволила ему сесть за руль грузовика. Мой грех. Я ведь все причитала: «Сколько можно заниматься доставкой? Ведь жизнь ему дана не для этого. У него же совсем другие таланты!» — а сама втайне выдыхала с облегчением. Радовалась, что не нужно опять выкладывать кучу денег. И теперь сынок расплачивается за своих ни на что не способных родителей, — всхлипывала мама Ынсока, обнимая Чони, тело которой отзывалось на каждое содрогание плачущей женщины.

И тогда Чони решила. Решила, что больше ни на шаг не приблизится к Ынсоку. Она просто недостойна этой семьи, этой их теплоты. В этот момент Чони вспомнила о Кымнам. Как совсем недавно она с улыбкой сообщила, что, к огромной ее радости, нарисованный на мизинце цветок-яичница еще не стерся.

А если несчастья свалятся и на голову бабушки Кымнам?.. Скверная привычка чуть что винить во всем саму себя не оставляла Чони. Возможно, такой ее сделало хроническое одиночество, что накрепко въелось до самых костей.

Чони боялась глядеть на электронное табло с надписью: «Идет операция». Казалось, эти слова будут висеть там вечно. Подсвечивающая фразу электронная лампочка не гасла всю ночь. Снег падал и падал, до самого утра. Но закрывшие небо темно-серые тучи не давали солнцу пробиться даже на рассвете.

Погрузившись в свои мысли, Чони смотрела за окно, когда к ней подошел отец Ынсока. Он носил очки в прозрачной оправе с черным ободком по верхнему краю линз. В его взгляде читались тревога и печаль, которые невозможно было спрятать.

— Возвращайтесь домой. Уже рассвело. Мы с женой останемся здесь… А вы что-то совсем плохо выглядите.

Его голос был добр и нежен. Оказывается, вот в кого у Ынсока был такой мягкий тембр.

— Хочу еще побыть здесь… — прошептала Чони еле слышно.

— Давайте, езжайте домой. Снег и не думает останавливаться, — без надежды глядя в окно, добавил отец Ынсока, не расслышав бормотания девушки.

Чони поклонилась маме Ынсока, которая все это время до посинения ладоней продолжала молиться за сына, и наконец покинула больницу. Ноги не слушались ее. Всю дорогу она оглядывалась: и когда садилась в лифт, и когда спустилась в больничный холл, и когда уже вышла за двери больницы. Взглянуть бы на него хоть раз, прежде чем уйти… Она уже даже не чувствовала холода от летящего в лицо снега. Обувь быстро промокла, но ее это не волновало. Тело просто не ощущало дискомфорта. Такси продолжали проезжать мимо. Как и сердце Чони продолжало метаться в сомнениях: оставаться или уходить.

Он с детства помнил бездомную белую собачку, которую подкармливали всем районом. Для породы чиндо она была слишком маленькой, и уши у нее не стояли торчком, а свисали по бокам. В последнее время такую гибридную породу, распространенную в сельской местности, называли на иностранный манер — сигор джэбсон[99]. И ему снилось, как он бегает по улицам, играя с этой дворнягой. Когда же он проснулся и открыл глаза, то не увидел ничего, кроме темноты. Густой темноты вокруг. Он услышал мамин голос и попросил ее включить свет. Но та лишь горько заплакала в ответ. Он еще несколько раз настойчиво повторил свою просьбу, но свет не включался. Все потому, что лампы уже ярко освещали больничную палату.

Ынсок напряг глаза и подвигал ими из стороны в сторону. Казалось, он просто еще не проснулся и после радостного сна про собаку ему снится пугающий, тревожный кошмар. Он сжал руки в кулаки и ударил себя по бедрам, но ничего не изменилось. Это был не сон.

— Осколки стекла травмировали ваши глаза. Если по-простому, повреждена роговица. Операция прошла успешно, но теперь остается уповать лишь на чудо, — пояснил врач.

Ынсок почувствовал запах отца. Хотя мама не жалела кондиционера для белья, от папы все равно едва заметно пахло куревом. Мама все твердила ему бросать вредную привычку, и отец заверял, что бросил, но Ынсок знал, что тот тайно покуривает за птицефермой. И вот теперь он ощущал этот отцовский запах с едва уловимыми нотками табака. Возможно потому, что глазами пользоваться Ынсок больше не мог, все остальные его чувства вдруг обострились. Теперь запахи рисовали перед ним человека.

Маму раньше запаха он узнавал по звукам. Глядя на него, она начинала учащенно дышать. Было ясно, что мама едва сдерживает слезы. Ее дыхание то и дело перехватывало, но она все твердила сдавленным голосом, что еще может свершиться чудо. Если бы его глаза видели, то он бы вытер с ее лица эти горькие слезы и взял бы ее за руку…

В какой-то момент мама вдруг запахла совсем по-другому. Не так, как пахнет человек, что кормит кур на птицеферме. Это был резковатый запах краски, похожий на тот, что он однажды ощутил, когда завез Чони на работу стаканчик кофе. А еще в воздухе витал чуть заметный сладкий аромат молочной смеси. Это была Чони.

Видимо, она зашла, пока он спал, и вскоре он услышал ее голос:

— Что же это такое… Как же вы так покалечились? Почему? Хотя что я спрашиваю. Это же я виновата, — тихим, бесцветным голосом прошептала Чони словно сама себе.

Он хотел ответить ей, но промолчал. Решил еще полежать с закрытыми глазами, притворившись спящим. Хотя из-за повязки на глазах все равно никто не видел, спит он или бодрствует.

— Теперь я буду вашими глазами. Пускай жизнь меня многим обделила, зато зрение от природы отличное, — всхлипывала Чони. — Я никогда не носила очки или линзы. Хотя порой действую слепо и необдуманно, все же вижу хорошо. — Слезы мешали ей говорить, но она продолжила: — Вот смотрите. Там вдалеке висит реклама санатория. Я даже номер телефона с той вывески могу прочитать. Если впредь вам понадобится что-нибудь прочитать, я… Я четко и без единой ошибки прочту вам каждую букву! Хотя бы это я просто обязана сделать для вас…

— Правда?

— Да. Что?! — удивленно воскликнула Чони. — Вы разве не спали?

— Нет.

Конечно, из-за бинтов со стороны было не видно, открыты или закрыты его глаза, но Ынсок на всякий случай не открывал их все это время.

— Значит, с этого дня я не слепой человек. Я вместесмотрящий. Будем глядеть на этот мир вместе.

Может, потому что потерял зрение, всегда робкий Ынсок словно перестал видеть преграды на своем пути и осмелел. Впрочем, его простота и искренность никуда не исчезли. Он вытащил руку из-под одеяла и нащупал карман штанов. Что-то зашелестело, и Ынсок быстро вынул это, пряча предмет в кулаке. Другой рукой он нащупал дрожащую ладонь Чони и, положив сверху шуршащую вещицу, аккуратно загнул ее пальцы.

— Хотел отдать вам это еще в тот день.

Чони медленно раскрыла ладонь и увидела медовое печенье в форме цветка. Словно прекрасный бутон распустился на покрасневшей и воспалившейся от постоянного контакта с ацетоном ладошке. Чони сморщила нос, и слезы рекой потекли из глаз. Она пыталась сдерживать рыдания, но нос сразу заложило, и эти звуки выдали ее с головой.

— Не плачьте. Я так счастлив.

— Я, наверное, сошла с ума… Но я тоже счастлива…

— И плачете?

— Плачу с улыбкой на лице. Довольны?

Ынсок улыбнулся. На самом деле он тоже боялся этой темноты. Ведь настолько глубокой ночи в его жизни еще не случалось. Но он старался не выдавать собственного страха, пряча его глубоко внутри.

Ынсок уже десять дней лежал в больнице. Сказали, хоть и не быстро, но роговица начала восстанавливаться. За эти дни Ынсок с Чони сильно сблизились. Точнее, стали намного честнее. Хотя они и до аварии чувствовали, насколько дороги и близки друг другу. Визит Кымнам вселил в Ынсока еще больше оптимизма и помог Чони набраться смелости. До выписки Ынсока бабушка Кымнам вызвалась вечерами оставаться с Тыль, и у молодых людей появилось время для каких-никаких, но все же свиданий. Благодаря этому Ынсок осмелел еще больше.

Наступил Сочельник. В холле больницы стояла украшенная гирляндами елка. Казалось, все проходящие мимо пациенты, глядя на елку, вспоминают счастливые моменты. Ведь у всех есть хоть одно радостное воспоминание о Рождестве. Но Чони нечего было вспомнить, поэтому, увидев елку, она подумала о Тыль. Это Рождество в ее жизни первое, и Чони хотелось подарить дочке особенные, незабываемые мгновения. Она планировала следующий день провести вдвоем с Тыль. Все эти дни Кымнам ночевала у них, приглядывая за девочкой. Когда малышка засыпала, Чони уходила в больницу, но каждый раз испытывала угрызения совести. Глядя на то, как у Чони разрывается сердце, Кымнам только радовалась и восклицала: «Вот теперь ты по-настоящему стала матерью!» Затем старушка, напевая колыбельную, ложилась спать рядом с девочкой, и Чони чувствовала огромную благодарность, смешанную с досадой. Ей было неловко доставлять бабушке лишние хлопоты.

Быть не только мамой, но еще и женщиной казалось ей непозволительной роскошью. Это было похоже на покупку в рассрочку непомерно дорогого зимнего пальто. В конце концов, это всего лишь одежда. Каким бы теплым оно ни было, зимой все равно замерзнешь. Оно износится, порвется. И в итоге с любовью будет то же самое.

«Ведь все понимаю. Знаю, во что потом превращается эта любовь. И трачу время на какие-то отношения? В том ли я положении, чтобы пытаться что-то построить?» — спрашивала себя Чони по нескольку раз за день. Но самым абсурдным в этой ситуации оказалось то, что глубоко в душе Чони вдруг начала сомневаться: а сможет ли Ынсок, к которому, возможно, так и не вернется зрение, стать хорошим отцом для Тыль?

«Как мелочно, как низко», — говорила себе Чони, глядя в зеркало.

От одного только взгляда на рождественскую ель в ее голове закрутился целый ворох мыслей. Вдруг на телефон пришло сообщение от Кымнам. Ранее старушка вручила ей новый обеденный набор вместе с фирменным сикхе и даже одолжила свой планшет, уверяя, что той нечего беспокоиться о дочери. Но теперь Чони заволновалась, не случилось ли чего, не подскочила ли у Тыль температура, поэтому мигом открыла сообщение.

Чони невольно прыснула. Тут же пришло еще одно сообщение.

Кымнам будто чувствовала, когда обратиться к Чони. В самый подходящий момент она всегда говорила нужные слова, утешая и даря надежду. В руках у Чони был ланч-бокс, который бабушка Кымнам вручила ей перед выходом со словами: «Сегодня вместо сухого больничного пайка поешьте-ка это». И теперь ей не терпелось узнать, что там внутри.

Чони поправила челку, которую подровняла на прошлой неделе, и вошла в палату. На ней были джинсы и красная вязаная кофта, которую она специально надела, чтобы создать рождественское настроение. Хоть и понимала, что Ынсок этого не увидит.

В палате на четверых его кровать стояла у окна, и он не заметил прихода Чони. Чтобы не допустить заражения, Ынсоку забинтовали глаза, и снять бинты он мог только на перевязке. Вот и теперь три белых слоя покрывали его веки. И он отчаянно надеялся, что благодаря этому порезы роговицы вскоре затянутся.

Никто не видел его взгляда, а потому не знал, какая боль и страх поселились в нем. Ынсок был даже благодарен тому, что носил повязку и мог спрятать свои истинные чувства от родителей, Кымнам и Чони.

— Чувствуете, чем пахнет? — игриво спросила Чони, подойдя к нему. Услышав шаги и голос, Ынсок приподнялся. В последнее время ему недоставало физической нагрузки, мышцы ослабли, он похудел, и больничная пижама болталась на нем, как на вешалке.

— «Что-то горит. Наверное, мое сердце…»[101] Но вряд ли вы заготовили эту фразу для меня, — подшутил Ынсок.

Чони присела рядом и стукнула его по плечу.

— Еще бы я так старомодно выражалась! Нет, вы принюхайтесь.

Чони покачала пакетом с обедом, поверх которого Кымнам наклеила круглый фирменный стикер.

— А-а-а, «Изумительный ланч»?

— Тихо! Застукают — не поедим. Бабушка сказала, что это наш праздничный ужин.

— Ого. А сикхе есть?

— Конечно. Бабушка сказала, вы тоже «Ольсикхе»?

— Что? Ольсикхе?

— Ну вы даете. Тут ведь все понятно. «Оледенею, но выпью холодный сикхе!»[102] Нужно идти в ногу со временем и знать такое, что же вы! — Чони снова легонько стукнула Ынсока по плечу.

Почему-то ему это было даже приятно, и он улыбнулся. Будто бы все было хорошо.

Ровно в шесть часов по коридорам забренчали колеса тележки с едой. Назвать ее невкусной язык не поворачивался. Но для тех, кто распробовал блюда Кымнам, все остальное казалось пресным.

«Если это полить бульоном, вкус будет намного богаче», «Диетическое блюдо не обязательно делать таким бесцветным. Можно было просто сохранить оригинальный вкус овощей и мяса да вложить чуть больше души — получилось бы гораздо вкуснее…» — бесконечно сокрушался Ынсок. А Чони всегда соглашалась, поддерживая в нем капризное дитя. Словно сговорившись, они оба съели по ложке, для виду поковырялись в еде и вернули подносы на тележку для отходов. После чего стали ждать, когда отключат освещение.

До отключения света оставалось два часа. Его гасили не только в палатах, отключали весь свет в коридорах, туалетах и главном холле, оставляя лишь несколько люминесцентных ламп. Сгорая от нетерпения, они ждали темноты. Наконец ровно в восемь часов свет погас. Люди за окном готовились шуметь всю ночь, празднуя Рождество, но больничные правила не предполагали исключений даже сегодня.

С наступлением темноты Ынсок приступил к выполнению плана. Хотя на самом деле он мало что делал сам. Чони положила ему на колени голубой плед с вышитым названием больницы и помогла надеть темно-серый свитер, который принесла мама Ынсока. Затем Чони наклонилась к его уху и прошептала:

— Вы точно выдержите? В одном свитере на улице будет холодновато…

— Если замерзну, обнимете меня?

После аварии Ынсок перестал стесняться подобных фраз. Это удивляло Чони, но удивление было приятным. В этот раз она столь же смело ответила ему:

— Думаете, только обниму?

— Ого?!

Ынсок на мгновение застыл, потеряв дар речи. Его лицо тут же покраснело, и он откашлялся, словно подавился чем-то.

— Трусишка. Пытались меня смутить? Не выйдет, — добавила Чони, и Ынсок с восхищением осознал, насколько она смелее и сильнее его.

Он нащупал руками колеса инвалидной коляски и крепко схватился за них. Ынсоку не хотелось, чтоб Чони помогала ему с каждой мелочью, поэтому он заранее потренировался и теперь спокойно самостоятельно пересел в коляску. Хотя это было не так уж легко. Ведь даже на стул, стоящий прямо перед тобой, непросто сесть в полной темноте. Но он не желал утруждать Чони, поэтому усилием воли подавил в себе страх.

После того как время посещения больных заканчивалось, выйти на улицу было той еще задачкой. Пусть это не походило на настоящий план побега, но все же им потребовалось проговорить основные шаги. Первым препятствием служил медбрат, стоявший за стойкой на этаже. Часы посещения были строго установлены, но обычно все закрывали глаза на небольшие нарушения этого правила. Только не дежуривший сегодня медбрат. Этот был злостным блюстителем больничного режима!

Чони захватила планшет для просмотра фильма и теплый шарф, после чего повесила пакет с едой на ручку коляски. На их счастье, остальные пациенты в палате задернули шторки вокруг кроватей. Наконец, страшно волнуясь, Чони отодвинула в сторону раздвижную дверь.

Выйдя в коридор, она медленно повела коляску. Колеса закрутились, издавая еле слышный скрип. Сердца их колотились как сумасшедшие.

Чуть пройдя по коридору, Чони остановилась у стены и начала следить за медбратом. Тот сидел за стойкой и, стуча по клавиатуре, сортировал медицинские карты. В какой-то момент он поднялся и прошел в комнату для хранения лекарственных препаратов. Это был их шанс.

— Сейчас ни звука. Я повезу вас очень быстро, — шепнула Чони Ынсоку на ухо, и тот кивнул.

— Бежим! — тихо, но уверенно скомандовала девушка, толкнула коляску, и они рванули через коридор.

Ынсок крепко схватился за подлокотники и напряг ноги. Так, словно бежал вместе с ней. Добежав до конца коридора, Чони повернула к лифту, и они спустились в главный холл. Пройдя через двери, беглецы наконец оказались на улице, впервые вдохнув свежий, наполненный ожиданием праздника воздух.

Снегопад длился целую неделю после аварии, и теперь на улице, несмотря на зимнюю ночь, было тепло. Даже оказавшись за пределами больницы, Чони продолжала бежать, толкая коляску вперед. Несмотря на то что такой хрупкой девушке, как она, было нелегко везти мужчину ростом метр восемьдесят. Но Чони хотелось пробежаться с Ынсоком, чтобы тот хоть немного почувствовал облегчение.

Ветер дул в лицо. Ынсок вдохнул всей грудью, и свежий воздух залил его легкие. Перед закрытыми глазами словно замелькали гаммы. Ынсок даже растерялся. Неужели ему захотелось взглянуть на столь ненавистные ноты?

Тяжело дыша, Чони поднялась в горку, откуда виднелся главный вход университетской больницы, и остановила коляску возле ели. Она поставила на скамейку пакет с обеденным набором, вытащила из сумки светло-розовый шерстяной шарф и повязала его Ынсоку. От шарфа приятно пахло Чони.

— Этот вещь мне очень дорога. Не запачкайте, когда будете есть, — словно бы между делом заметила Чони, но на самом деле она по-настоящему дорожила этим шарфом, полученным в подарок от Кымнам.

— Я даже знаю, какого он цвета. Розовый, верно?

— У вас отличная память, — ответила Чони, открывая крышку ланч-бокса, заполненного до самых краев. — Попробуете по запаху угадать, что у нас на ужин? Угадаете, получите приз.

— Э-э…

В эту минуту из сумки раздался звонок. Мунчжон из Нью-Йорка звонила по видеосвязи. Чони вытащила планшет Кымнам и быстро нажала на зеленую кнопку. Но на экране ничего невозможно было разобрать. Темные и светлые вспышки сменяли друг друга, а затем звонок отключился. За секунду до этого что-то упало на пол. Снова раздался звонок, и Чони мгновенно приняла вызов, но экран продолжал мигать, после чего опять отключился. Повторного звонка не последовало.

Удивленная, Чони сразу перезвонила, но никто не ответил. Может, Мунчжон нажала на кнопку по ошибке? Чони тут же отписалась Кымнам, сообщив, что ее дочь дважды звонила, но на экране ничего не появилось. И что сама Чони не смогла дозвониться до Мунчжон. Кымнам почти сразу ответила, что у дочери живет кошка, которая иногда гуляет по планшету, а тот почему-то принимает кошачьи лапы за отпечатки пальцев, и экран включается сам собой. Сказала ей не волноваться и поздравила с Рождеством.

Прочитав сообщения, Чони успокоилась, подула на замерзшие ладони и взяла палочки для еды.

— Руки замерзли? Вы легко одеты?

— Нет, я одета тепло. А вы так и не угадали, что в коробке. Так что никакого вам подарка.

— Я как раз собирался ответить!

— Там чапчхэ[103]. Бе-бе-бе! С грибами, мясом, морковкой и зеленым шпинатом. А сверху все посыпано кунжутом.

Ынсок обиженно надулся. Чони засмеялась. Он был старше ее, но порой напоминал милого подростка. И она не могла отказать себе в удовольствии подразнить его.

Чони подносила к губам Ынсока еду, и он послушно открывал рот.

Когда они доели, Чони спросила:

— Хотите узнать, что в записке?

— Да. Очень любопытно, что там. Прочитайте, пожалуйста.

— Тогда доедайте, осталось как раз на одну ложку.

Чони доскребла остатки риса и скормила их Ынсоку. Конечно же и сегодня на дне контейнера их ждал блестящий конвертик. Чони осторожно открыла его и достала белый листок, исписанный почерком Кымнам.

Он слышал голос Чони, но видел перед собой бабушку Кымнам. Настолько узнаваемым тоном была написана эта записка. Настолько трогательной была эта теплая поддержка. Так поддержать могла только Кымнам.

Ынсок вспомнил все случаи, когда Кымнам помогала ему. Когда он повредил голосовые связки. И когда больше не смог петь. Возможно, именно благодаря ее ласковому «мистер Доставщик!», ее бодрому «си ю эгейн!», ее бесконечной доброте и заботе он смог встать на ноги. И пускай теперь он не видит, Ынсок решил думать, что это ненадолго. Возможно, это случилось как раз для того, чтобы он наконец заметил то «самое важное», чего не увидишь глазами.

Ынсок почувствовал комок в горле и с дрожью в голосе спросил:

— Что вы видите сейчас перед нами?

Чони передалось его волнение, и она тихо ответила:

— Тень. Нашу тень.

— Нашу?

— Вашу и мою.

— Значит, она действительно «наша»… И что делает наша тень?

— Женская тень смотрит вперед, а мужская тень…

Ынсок повернул голову к Чони.

— Мужская тень смотрит на женщину.

— Как? Как он смотрит на нее?

— С нежностью.

— А женщина?

— Такого с ней еще никогда не случалось. Она безоружна перед этим взглядом и медленно тает, растворяясь в нем.

Ынсок еще ближе наклонился к Чони. Их лица медленно приблизились друг к другу, и их губы соприкоснулись.

Сломанная рождественская гирлянда в его сердце вспыхнула и засияла. Еще ни разу ему не удавалось зажечь эти огни, а теперь темноту его сердца осветил яркий свет. Зазвенели невидимые колокольчики, и маленькие лампочки замерцали всеми цветами. Это был свет, что включается лишь раз в жизни.

Чони вздрогнула. Ее сердце громко стучало, и Ынсок чувствовал ее сердцебиение всем телом. Его тоже била мелкая дрожь. Сейчас они ощущали каждое движение, мельчайший трепет друг друга. И наконец закрыли глаза.

И вот тогда они увидели. В густой, непроглядной темноте они наконец смогли отчетливо разглядеть друг друга. Он увидел ее дрожащие ресницы и трепещущие на ветру волосы. Она увидела его бешено стучащее сердце и ладони, сжатые в кулаки. И конечно, они увидели самое главное.

Иначе как рождественским чудом это было не назвать. В какой-то момент Ынсок пошел на поправку. Сначала у него зачесались глаза. Затем так сильно полился гной, что все веки слиплись. Врач заверил, что это хороший знак. Практически чудо. Но Ынсок скрыл это от Чони. Он боялся, что полного восстановления может не наступить и Чони только сильнее разочаруется. Тогда она наконец осознает, что он теперь слепой. И оставит его.

За это время Чони успела многое рассказать Ынсоку о своей жизни в приюте. Они настолько сблизились, что она даже доверила ему историю о том, как оставила Тыль у дверей «Изумительного ланча». Всегда скрытная, Чони рассказала Ынсоку и про маму, и про золотую цепочку, которая оказалась подделкой. Кымнам не могла нарадоваться тому, как расцветали их отношения. Ынсок воспрял духом. Теперь он думал только о Чони и Тыль, веря, что мысли о них помогут ему быстрее поправиться. Он даже молился богу, впервые в жизни. Даже когда у него пропал голос, он не обращался к небу. Но теперь он всем сердцем молил о божественной милости. Он не знал, почему выбрал ее, но знал, что рядом с ним должна быть именно она. Та, с кем он хотел разделить все счастливые мгновения жизни. Он понял это с самой первой встречи, когда Чони упала перед его грузовиком и горько расплакалась, словно от нее отвернулся весь мир.

В преддверии нового года в больницу прибыли волонтеры с небольшим концертом. По громкой связи всех пациентов пригласили на представление.

Оставив дочку с Кымнам, Чони зашла в палату и сразу же предложила:

— Хотите пойти на концерт?

Ынсок повернулся от окна и радостно приветствовал Чони:

— Вы уже пришли? Не замерзли по дороге?

— Замерзла? Да разве это холод! Спустимся на концерт?

— Хотите послушать песни? — спросил Ынсок, которому не очень хотелось идти туда, где будет музыка.

— Да не то чтобы… Я таким не увлекаюсь, — намеренно равнодушно ответила Чони, почувствовав настрой Ынсока.

Он сразу понял, что она сказала так из-за него, и от стыда и неловкости почесал голову.

— Давайте все-таки сходим. Только не на концерт, а в душевые, — похлопала Чони по спинке инвалидной коляски, стоящей рядом.

Ынсок тут же смущенно замахал руками, словно бы его не так поняли.

— Нет-нет! Я почесал не потому, что чешется. Поверьте. С мытьем я потом и сам справлюсь.

— Справитесь, как же. Все врете. Садитесь, ну же.

— Я бы смог. Правда! Не стоит… — продолжал сопротивляться Ынсок, когда Чони, усадив его в коляску, уже вывозила из палаты.

Они доехали до душевой, расположенной в конце коридора, рядом с комнатой отдыха для посетителей. Видимо, кто-то только что принимал душ, и теперь все помещение заполняли клубы теплого пара и легкий запах мыла.

Ынсок мучился от переживаний. Во-первых, ему не хотелось взваливать на Чони эту обязанность, а во-вторых, что, если у него там перхоть, а она увидит?! Ну зачем только он почесал голову именно в тот момент!

Чони толкнула коляску внутрь. Для тех, кто не мог самостоятельно помыть голову или умыться, установили специальные раковины с душем на уровне, удобном для пациентов на колясках. Чони поставила и закрепила колеса так, чтобы голова Ынсока спокойно дотягивалась до белой раковины. Даже когда она включила воду и уже настраивала ее температуру, Ынсок все продолжал махать руками и сопротивляться.

«Пожалуйста, не надо! Я не хочу делать из вас сиделку!» — кричал он, но уже про себя. Чони этого, к счастью, не слышала, и спокойно продолжала свое дело, попутно успокаивая его, как привыкла успокаивать дочь перед вечерним купанием:

— Все хорошо, не волнуйтесь, ладно? Может, вам, как Тыль, сделать «у-тю-тю»?

Наклонив голову над раковиной, Ынсок в отчаянии тяжело вздохнул и наконец произнес:

— Я просто не хочу, чтобы вы становились сиделкой. И думали, что я беспомощный мужчина, который даже голову сам помыть не в состоянии.

— Но ведь это моя вина… — тихо, будто самой себе ответила Чони, и Ынсок нахмурился.

Он осознал, что, если зрение не восстановится, Чони так и будет жить с этим бременем на сердце. Поэтому он был просто обязан выздороветь.

Чони поднесла душ к волосам Ынсока и полила ему на голову теплую воду. Его всегда аккуратные волосы за месяц в больнице отросли и разлохматились.

Чтобы вода не попала в глаза, Чони левой рукой осторожно прикрыла Ынсоку лоб, продолжая правой рукой поливать волосы. Затем закрыла ему ладонью уши и смочила голову по бокам и сзади. На рукоятку коляски Чони заранее повесила сумку-шоппер и теперь достала из нее маленькую сумочку на молнии. Внутри лежал шампунь, бритва и крем для бритья, которые она захватила с собой. Сначала Чони достала шампунь. Открутив белую крышку, она выдавила жидкость на ладонь. В воздухе слегка запахло лавандой. Вспенив жидкость, Чони намылила влажные волосы Ынсока и, нежно поглаживая, начала втирать пену в голову. Тщательно прополоскав волосы, она промокнула их полотенцем, но только Ынсок хотел отодвинуться, как вдруг услышал:

— Я еще не закончила.

Чони присела перед коляской, достала крем для бритья и толстым слоем нанесла белый крем на лицо Ынсока. Воздух тут же наполнился насыщенным маслянистым ароматом со сладкими древесными нотками. Затем она взяла в руки острую бритву, осторожно ухватила Ынсока за подбородок и мягко провела бритвой по его щеке. Сердце его бешено застучало. Чони тоже не могла унять сердцебиение.

— Не тряситесь, — попросила Чони, притом что сама не могла сдержать дрожи в руках.

— Это точно я трясусь? — мягким голосом переспросил Ынсок.

— Чуть дернетесь — и можете порезаться, — предупредила Чони взволнованно.

В тишине было отчетливо слышно, как громко бьются их сердца.

Немного привыкнув к бритве в руке и осмелев, Чони спросила:

— Вы по-прежнему не любите музыку? В самую темную ночь обычно вспоминаешь о том, что дорого сердцу. А раньше для вас это было пение.

— Музыка все еще пугает меня. Я никогда ее не любил.

— Знаете, иногда мы боимся того, что слишком сильно любим. Я вот всю жизнь боялась мамы. Хотя ни разу ее не видела и не испытывала на себе материнский гнев. Но я все время переживала, что, если она увидит меня и разочаруется? Что, если снова оставит меня? Поэтому избегала встречи с матерью, даже зная, что могу ее увидеть. А все из-за страха. Только вот одна надежда на встречу с ней заставила меня предать себя. Отдать все, что у меня было: и деньги, и имя. Так глупо. И сейчас порой, когда возвращаюсь домой и вижу бабушку Кымнам, а рядом мирно спящую Тыль, меня снова сковывает страх. И когда вспоминаю вас и вашу доброту, мне тоже страшно.

Ынсок только нежно улыбнулся в ответ. Увидев эту улыбку, Чони с облегчением вытерла полотенцем крем с его лица. Убедившись, что она отлично справилась с бритьем, обойдясь без порезов, Чони повесила полотенце на исхудавшее плечо Ынсока и тихо добавила:

— Настолько сильно вы мне нравитесь.

Это неожиданное признание было таким приятным, что Ынсок едва справился с собой. Ему так хотелось увидеть ее сейчас. Заглянуть в ее глаза, увидеть, какое у нее сейчас выражение лица. Спокойный и твердый голос Чони — это все, что он мог сохранить на память об этом моменте. Да яркий маслянистый запах крема, витающий в воздухе.

Глаза ослепило. Он снял бинты, чтобы ему сделали перевязку, и сквозь веки почувствовал яркий свет. Ынсок тут же сообщил об этом медсестре, и та позвала врача. Врач сказал, что уже можно попробовать открыть глаза. Сидящие рядом родители Ынсока нервно сглотнули. Мама сцепила руки в замок и снова взмолилась небу. Врач повторил, что можно медленно открывать глаза, и Ынсок пошевелил веками. Его ресницы затрепетали, и он понемногу приоткрыл веки, а затем широко распахнул глаза. Сначала он не мог сфокусироваться, и все вокруг расплывалось, но немного погодя он наконец увидел темно-карие глаза врача прямо перед собой.

— Я вижу!..

Мама ахнула:

— Ынсок! Сыночек!

Отец, схватил его за плечо и крепко обнял.

— Молодец, сын. Ай да умница. Справился!

Мама взяла Ынсока за руку и прошептала:

— Спасибо тебе. Спасибо…

Врач и медсестра, стоявшие рядом, радовались вместе со всеми, повторяя, что это настоящее чудо.

Ынсок вытянул руку и стер с маминых щек слезы. В ту же секунду он подумал о Чони. Сегодня будний день, а значит, она будет ждать приезда Кымнам и только около восьми часов прибудет в больницу.

«Как же ей сообщить? Как сказать, что я снова могу видеть ее?»

Чувства переполняли. Он в красках представлял, какое у Чони будет лицо, когда она обо всем узнает. Может, упадет на стул от избытка чувств? Или же закричит от счастья? А какой прекрасной на этот раз будет ее улыбка? Фантазия рисовала миллион картин. Ему не терпелось увидеть ее. Прямо сейчас!

Время приближалось к восьми, и Ынсок засуетился. Глядя в зеркало, висящее у двери в палату, он шепотом репетировал:

— Случилось чудо по имени Чони… Чони, вы — главное чудо моей жизни. Нет, звучит так, будто я уже на пенсии…

И тут дверь открылась, перед ним стояла Чони с пакетом мандаринов. Их глаза встретились.

— Ынсок?

Пакет выпал у нее из рук, и оранжевые мандарины раскатились по всему коридору.

Растерявшись, Ынсок выпалил:

— Жизнь случилась, чудо. То есть Чони случилась. Ох, что я несу! Чудо… Произошло чудо. Я вижу, вижу вас.

Ынсок смотрел на нее. Долго, тихо смотрел на Чони, так и замеревшую на пороге палаты. Она тоже молча глядела на него, пока наконец ее глаза не наполнились слезами.

— Не плачьте. Все хорошо, я теперь вижу, — дрожащим голосом повторил Ынсок.

Чони всхлипнула:

— Видите? Вы правда теперь видите? Видите меня?

— Да!

Чони пыталась сдержаться, но плечи ее дрожали. Она склонила голову и переспросила:

— Значит, чудо все-таки случилось?

— Да!

Тогда Чони уронила голову ему на грудь и заплакала еще сильнее, словно освобождаясь от чувства вины, что преследовало ее все это время. Ынсок погладил ее по спине.

— Это же не шутка? Вы видите, и так останется навсегда? Это же чудо не на один день?

Теплыми ладонями Ынсок обхватил и поднял ее лицо, чтобы они могли увидеть друг друга.

— Да, я вижу и буду видеть еще долго-долго. Еще многие годы я буду так же смотреть на вас.

Даже заплаканное, ее лицо выглядело прекрасным.

Успокоившись, Чони с трудом произнесла:

— Соберите… мандарины. Они раскатились по всему коридору, а все-таки пять тысяч вон за пакет.

«Только что плакала, а теперь отправляет собирать мандарины. Ну как можно не любить эту женщину?!»

Ынсок медленно пошел в конец коридора.

Чони зашла в палату. Все пациенты глядели на нее, и их лица словно спрашивали: «Ну что, отсняли свой романтический фильм?» Чони вспыхнула. Ей вдруг стало стыдно за недавнюю сцену, но она была счастлива. По-настоящему счастлива.

Наступила глубокая ночь. Ынсок наконец-то прогулялся с Чони и теперь, вернувшись в палату, впервые за долгое время уснул спокойно. А Чони все смотрела на спящего Ынсока. Он так долго проходил в бинтах, что она уже успела соскучиться по чертам его лица. Эти тонкие складки на веках и длинные, пушистые ресницы. Эта ровная линия носа, эти губы, что, казалось, умеют произносить лишь добрые, ласковые слова… Она не могла налюбоваться. Но где-то в глубине души зашевелилась странная тревога. Что, если она останется рядом с ним и тем самым навлечет на него новые несчастья?.. Чони вспомнила, как мама Ынсока с нежностью обняла ее в день аварии. Разве это не эгоистично — оставаться подле таких замечательных людей?

Едва эти мысли пронеслись в ее голове, как память подкинула Чони размытое воспоминание о детстве до приюта. Кто-то ругался перед ней и кричал: «С ней теперь вся жизнь насмарку. Как взглянешь на нее, так сразу вспомнишь этого мерзавца. Вот в кого она такая смурная? Разве дети должны быть такими? От нее одни несчастья. Вот увидишь, что-нибудь обязательно случится». Чони склонила голову. Она уже не помнила, кто это сказал: та, что родила ее, или другая — та, что родила ту, что родила ее. Чони бродяжничала лет с четырех и всех обстоятельств уже не помнила, но эти фразы въелись в нее намертво.

Она боялась, что девочка будет ныть. Что будет плакать, приставать к ней, не отпустит ее. И, чтобы утешить маленькую четырехлетку, она повесила ей на шею тонкую цепочку из искусственного золота, обещая вернуться. А затем толкнула в сторону приюта. Та, что зовется мамой. Говорят, Бог создал матерей, потому что не мог сам за всем уследить. Услышав это, Чони окончательно разуверилась, что Бог существует. Она сделала глубокий вдох и вдруг почувствовала тошноту. Выскочив из палаты, Чони побежала в туалет в конце коридора.

Обхватив унитаз, который, судя по запаху хлорки, недавно помыли, Чони извергла содержимое желудка. В рвоте плавали кусочки недавно съеденных мандаринов. Словно испачкавшись в воспоминаниях, она хотела избавиться от этого отвратительного ощущения на душе так же, как сейчас избавлялась от еды. Чони вложила пальцы в рот и попыталась еще раз вызвать рвоту. Когда уже ничего не осталось, изо рта вышла светло-зеленая желчь, смешанная с желудочным соком.

Подойдя к раковине, она включила воду, набрала ее в ладони и прополоскала рот. Голова кружилась, во рту оставался горький привкус, словно она разжевала таблетку. Чони вышла из больницы, вдохнула свежий воздух и побрела куда глаза глядят. Сама того не заметив, она пришла в то самое место на вершине холма, откуда открывался вид на главный вход в больницу. Она присела на ту самую скамью под елью, где они с Ынсоком впервые поцеловались. Но голоса в ее голове не стихали. Она опустила голову на колени, съежилась и закрыла уши. Лоб нахмурился, веки дрожали, а в голове продолжал звучать голос: «От нее одни несчастья. Вот увидишь, что-нибудь обязательно случится». Она ненавидела этот голос, ей было страшно от того, что он сделал с ней. Ведь теперь она чувствовала, что беда с Ынсоком случилась именно из-за нее. И боялась сама себя. Захотелось увидеть бабушку Кымнам и Тыль, но в этот момент кто-то тронул Чони за плечо. Перед ней в темно-сером свитере стоял Ынсок.

— Что-то случилось? — с удивлением спросил он. — Вам плохо? На вас лица…

Чони ничего не ответила. Просто встала и вдруг обняла его.

— Все хорошо. Все будет хорошо. Я здесь, — тихонько похлопал ее по спине Ынсок.

Ей захотелось обнять его напоследок. В последний раз вдохнув этот едва ощутимый маслянисто-древесный аромат.

Родители были совсем не рады тому, что сын так скоро решил снова сесть за руль голубого грузовика. Но Ынсок, улыбаясь, заверил их, что у него уже руки чешутся заняться делом, и родители сдались. Хотя продолжали волноваться и решили периодически позванивать сыну. Сказали, одним из осложнений после аварии могут быть галлюцинации, в голове могут всплывать страшные воспоминания. И если такое случится, родители настоятельно просили его остановить машину. Ынсок клятвенно пообещал им это и завел грузовик, после чего направил его прямиком в «Изумительный ланч». С момента его выписки прошло уже две недели. Наступил Новый год, а они с Чони за это время так ни разу и не увиделись. На выписку она не приехала. На все его сообщения отвечала очень холодно. Ынсок понимал: что-то произошло, но скрытная Чони все держала в себе. С определенного времени прекратились даже эти холодные ответы. Что-то точно было не так. Но даже зная, где она живет, Ынсок ни разу не приехал к ней. Он подумал: это поставит ее в неудобное положение. Казалось, любая неприятная мелочь сейчас способна стать камнем преткновения и Чони поменяет свое мнение о нем. В отношениях всегда кто-то доминирует, а кто-то подчиняется. И тот, кто больше любит, обычно сильнее зависит от партнера. Думая о том, что может потерять Чони, Ынсок боялся сделать что-то не так. Боялся навязаться, вызвать ее гнев. Было неловко признавать, что он так зависит от нее, но что поделаешь, когда твоя любовь сильнее? Ынсок остановился на светофоре и снова взял в руки молчащий телефон.

— Кого я вижу! Мистер Доставщик! Никак наш дорогой Ынсок пожаловал? — с улыбкой на лице открыла ему дверь Кымнам с аккуратно зачесанной наверх серебристой копной волос.

— Здравствуйте!

— Ваш фирменный свист всегда придает мне сил. Самого вам гуд-гуд монинг!

— Спасибо. За все.

Ынсок взял пять упаковок яиц и занес их на кухню. Кымнам с беспокойством отметила, что выглядел он даже более изможденным, чем когда лежал в больнице. Когда Ынсок вышел к ней в зал, Кымнам не удержалась:

— Чони совсем перестала звать меня вечерами посидеть с Тыль. У вас что-то случилось? Неужели файт?[104]

— Нет, мы не ругались… Просто не могу с ней связаться. Не думаю, что случилось что-то серьезное. Кажется, она просто меня избегает, — с трагическим выражением лица ответил Ынсок.

— Так я и думала. Сразу поняла, что она опять за свое. Не умеет девчуля быть счастливой. Живет, полагая, что в мире просто не существует счастья, предназначенного для нее. Сама-то, поди, плачет, свернувшись где-нибудь в углу квартиры. Понимаешь, мистер Доставщик, так бывает. Как что сердце-то разбередит, так потом эта отметина не стирается. Нам неведомо, что там на душе у человека, которого бросила родная мать. В каком лютом одиночестве она выживала. Трусишка. Только на словах ей все нипочем. Чони — самая что ни на есть трусиха. Аж сердце разрывается! — произнесла Кымнам, схватив Ынсока за руку влажными ладонями, которыми, видимо, только что промывала на кухне рис.

— Я лучше подожду. Просто дождусь ее…

— Пф, смотреть на вас обоих смешно. Если любишь, нужно видеться друг с другом! Обнимать! Надоедать, приставать! Просто любить — и то жизни мало! Не жалко тратить драгоценное время на глупое ожидание и бездействие? Может, мне разок устроить Чони взбучку? Она прислушивается к каждому моему слову!

Громкий, взволнованный голос Кымнам сотрясал магазин. У нее сердце сжималось при мысли об этой нерадивой парочке.

Ынсок тоже почувствовал комок в горле и сдавленно ответил:

— Не ругайте ее, пожалуйста. Чони очень ранимая. У нее сейчас, кроме вас, никого нет. Поэтому ничего не говорите ей про меня.

Кымнам хлопнула Ынсока по плечу и указала рукой на висящий за окном рекламный плакат:

— Видишь?

— Песенный конкурс для работников малого бизнеса? Зачем мне?.. — покачал головой Ынсок.

— Не уходи пока. Ты так давно у меня не был, приготовлю-ка тебе в дорогу обед. И прохладного сикхе отправлю!

Одетая в белый кружевной фартук Кымнам юркнула на кухню.

Вскоре раздался узнаваемый звук — тук-тук-тук — так стучал нож по разделочной доске. А вскоре Ынсок почувствовал вкусный запах. Он не мог угадать, что это за блюдо, но от одного запаха у него уже потекли слюнки. На сковородке что-то шкворчало, кипела вода в кастрюле, шумел включенный газ. Так готовился знаменитый обед Кымнам. Чони бы понравилось… Опять он вспомнил про нее.

Пока Ынсок ждал обед, он снова бросил взгляд за окно, где висело объявление, и пробежался глазами по условиям конкурса. Регистрация заканчивалась сегодня, а выступление планировалось уже через два дня. Он уже и не помнил, когда в последний раз стоял на сцене. Но ладно сцена, Ынсок уже сомневался, может ли он вообще брать ноты. Поникнув, он принял из рук Кымнам обед и покинул магазин. Старушка вышла его проводить и еще раз попросила беречь себя на дороге.

Закончив с доставкой яиц, Ынсок совсем приуныл и поехал развеяться в парк у реки Хан. Припарковав грузовик, он облокотился на руль и взглянул в окно. Затянутая льдом поверхность реки напоминала ему сейчас его собственное сердце.

Он открыл контейнер с обедом и вдохнул сладковатый запах горячей еды. Внутри лежали поджаренные до корочки говяжьи ребрышки, острое картофельное рагу, тыквенные блинчики, варенные в соевом соусе кусочки говядины и, как всегда, огромная порция риса. Ынсок набрал полную ложку риса и принялся за обед. Все это время он думал о Чони.

— Она, наверное, как раз пошла за Тыль в детский сад, — подумал вслух Ынсок, отправляя в рот еще одну ложку.

Доев обед, он увидел спрятанный на дне конверт из фольги и, аккуратно достав его, открыл письмо.

Во весь голос… Его глаза заблестели. И он понял, что хочет сделать это. Хочет во весь голос прокричать дорогое сердцу имя.

На маленькой площади рядом с парком Марронье висела растяжка: «Третий песенный конкурс для работников малого бизнеса». Вокруг старомодно развесили красно-желто-синие гирлянды. Мигающие огоньки чем-то напоминали освещение в караоке-баре. С волнением наблюдавший за сценой Ынсок коротко выдохнул. На его шее висел бейджик участника, и сегодня он планировал выложиться на полную.

С наступлением вечера у сцены начали собираться люди. Они рассаживались на серые пластиковые стулья и доставали свои телефоны. Ведущий, нередко проводящий районные мероприятия, мастерски зажег зрителей и создал нужное настроение на площадке. Проводя розыгрыш призов, он поддерживал у всех живой интерес. И наконец начался конкурс. Победителю обещали телевизор с диагональю 75 дюймов, а участникам дарили по коробке острого рамёна. Сможет ли он получить главный приз?

Спустя некоторое время наступила очередь Ынсока, и он поднялся на сцену. Ведущий представил его как мистера Доставщика из Хэхвадона. Услышав это имя, все засмеялись. Ынсок обвел взглядом места в зрительном зале, но не увидел бабушку Кымнам. Ее аккуратно зачесанные наверх серебристые волосы он бы заметил и издалека. Но все-таки ее не было в зале. Значит, и Чони не пришла? Ынсок занервничал.

Ведущий задал вопрос:

— Ну что, мистер Доставщик, почему же вы решили поучаствовать в нашем конкурсе?

— Меня зовут Чон Ынсок. Но иногда меня называют «мистер Доставщик». Я ответственен за доставку яиц по этому району. Но теперь… Теперь я хотел бы нести ответственность за одного человека. И поэтому решил подняться на сцену.

Этот романтичный рассказ вызвал в зале долгое: «О-о-о!» — и все зашептались.

— За одного человека?

В этот момент на площадке появилась Чони, которая в обнимку с Тыль присела на пластиковый стул перед сценой. Видимо, она не устояла перед настойчивыми уговорами Кымнам. Чони была в том же красном вязаном свитере, что и в Сочельник. Рядом с ней расположилась Кымнам, одетая по современной моде в куртку-авиатор цвета хаки и широкие джинсы. Кымнам стукнула Чони по плечу, обращая ее внимание на сцену.

Чони продолжала смотреть только на дочку, будто ничего необычного не происходило. В этот миг Ынсок увидел их. И тут же ответил:

— Точнее, за двух человек.

— Ого, за двух?.. Надеюсь, это не публичное заявление о том, что у вас целых две женщины? Ха-ха-ха! — посмеялся над собственной шуткой ведущий.

— Это моя любимая женщина и ее дочь. И я хочу взять на себя ответственность за их счастье.

Зрители снова зашумели. Чони с Тыль на руках подскочила со стула. Это было невыносимо. Она понимала, что еще чуть-чуть и его любовь снова растопит ее сердце. Кымнам потянула ее за рукав.

Не медля более ни секунды, Ынсок схватил микрофон и начал петь:

— О соле, о соле мио…[105]

Он начал без всякого аккомпанемента, но вскоре из колонок полилась музыка с компакт-диска. С учетом большого опыта всевозможных вокальных конкурсов и выступлений, трудно было вообразить, что однажды ему придется стоять на такой сцене. Но, несмотря на дешевые, трещавшие динамики, в его рвущемся сквозь все преграды голосе чувствовалась мощь. Его песня звучала так романтично, так трогательно, что уже поднявшаяся на ноги Чони снова села на свое место.

Ынсок пел во весь свой голос, зажмурив глаза. И хотя моментами у него перехватывало горло, выдавая похожий на металлический жесткий призвук, хотя не было в его голосе былого великолепия, он постарался вложить в это пение всю свою душу.

«Солнце, мое солнце! Как ярко ты светишь!» — тянул он. И слова эти все-таки достигли сердца. Чони аплодировала ему.

Кымнам смотрела на него с довольной улыбкой.

«Молодец, мистер Доставщик!» — говорили ее глаза.

Получив приз, Ынсок тут же поехал к Чони. Из-за Тыль ей пришлось раньше уйти с площадки, и ему не терпелось поскорее увидеть ее. Переведя дух, он нажал на дверной звонок. Послышался похожий на птичье пение звук, и над камерой видеодомофона загорелся огонек. Ынсок несмело улыбнулся. Чтобы не разбудить Тыль, Чони с осторожностью приоткрыла дверь.

Ынсок с коробкой острого рамёна в руках широко улыбнулся ей:

— Это вам. — И он протянул ей свой выигрыш.

— Не маловато ли для Паваротти приза за участие?.. — с сомнением произнесла Чони, глядя на Ынсока.

— Ну, я дал им фору. Конкурс-то любительский, а я все-таки профессионал, — рассмеялся он.

— Спасибо. Удачно вам добраться. Осторожнее на дороге, — принимая коробку, попрощалась Чони и закрыла перед ним дверь.

Не справившись с разочарованием от столь короткой встречи, Ынсок так и остался стоять перед дверью. Как вдруг она снова отворилась.

— Послушайте, Ынсок… — смущенно начала Чони.

— Да?! — с радостным выражением лица откликнулся он.

— Может, зайдете на рамён?..

Ынсок кивнул.

В этот день они пересекли черту, которую не пересекали еще никогда. Их чувства пели во весь голос. Кымнам была права — жалко тратить драгоценное время на сомнения и страхи. Нужно просто любить. Просто. Любить. Всем своим сердцем дарить то, чего глазами не увидишь.