Обед, согревающий душу

Глава 4. Здравствуй, Мунчжон!

Она положила виниловую пластинку на круглый диск совершенно нового проигрывателя и поднесла похожий на отломанную ветку тонарм к пластинке. Как только она опустила его на середину бороздки, напоминающей годовое кольцо на спиле дерева, раздалась приятная гитарная мелодия, а вскоре зазвучал голос Одри Хепберн. Кымнам удовлетворенно хлопнула в ладоши и замурлыкала, подпевая. Она долго не могла решиться приобрести этот виниловый проигрыватель, но наконец купила его. Так как разные тонармы дают разное качество звука, она, следуя советам из интернета, даже поменяла заводскую деталь на более качественную. Благодаря чему теперь могла наслаждаться отменным звучанием. Хэхвадон и Нью-Йорк расположены на разных концах света, но потрескивающий винтажный звук пластинки, напоминающий треск пламени, словно бы переносил Кымнам в Нью-Йорк — город, где магазин Тиффани может ждать тебя прямо за углом.

«Интересно, как там поживает моя Мунчжон, у которой за окнами настоящий Нью-Йорк? Опять не звонит. Ох, наверняка с утра до вечера без передышки рисует свои картины!»

Кымнам, одетая в трикотажные джоггеры цвета слоновой кости и тонкий нежно-зеленый свитер, подошла к окну гостиной и подняла шторы плиссе. Наступил сезон ранней весны кёнчхип[106], когда просыпаются первые лягушки. Теплые лучи заиграли на ее лице, и Кымнам закрыла глаза, наслаждаясь этим ощущением.

Продолжая напевать, Кымнам затопала ногой в такт музыке. С мизинца на нее все еще глядел нарисованный лаком маленький цветочек-яичница. При виде его Кымнам довольно улыбнулась и подумала о Чони. Какое счастье, что они с Ынсоком наконец-то разрешили себе любить друг друга. Все потому, что научились любить себя. Словно на выжженном поле наконец-то распустились цветы.

Кымнам прошла на кухню, окна которой украшали шторы с рюшами, и достала упаковку кофе. Этот кофе ей привезла из поездки во Вьетнам госпожа Хван, с которой Кымнам посещала уроки каллиграфии в культурном центре. Теперь нужно только повесить бумажный фильтр на кружку и залить все горячей водой. Пускай сегодня утром будет кофе со вкусом фундука! Она достала простую белую кружку и поместила сверху фильтр с рисунком белочки. Обрезав его по пунктирной линии, Кымнам увидела темно-коричневые молотые зерна, которые не спеша залила водой из чайника. Кофе вздулся пузырем, словно круглая булочка, и тут же медленно закапал в кружку. Стоило лишь вдохнуть этот аромат, как наслаждение разливалось по телу.

— Глядишь, так все живущие по соседству лягушки проснутся! — рассмеялась Кымнам.

Дзынь!

В этот момент из тостера выпрыгнули два кусочка золотистого, поджаренного до хрустящей корочки хлеба. Кымнам достала из холодильника самодельный клубничный джем, затем взяла с подоконника мягкий авокадо и разрезала его пополам. Едва она пошевелила косточку, как та выскочила из половинки. После чего Кымнам нарезала спелый авокадо, в цвете мякоти которого сливались желтый и светло-зеленый оттенки. Сверху она побрызгала кусочки оливковым маслом и посыпала их солью с перцем.

— Так-так. В какую же тарелку положить, чтобы выглядело презентабельно?

Кымнам подошла к кухонному шкафу и встала перед стеклом. Аккуратно расставленные тарелки были одна другой красивее. Что же выбрать? Она потянула за ручку и наконец вынула розовую тарелку с изображением богини Афродиты. Кымнам положила широкий нож рядом с кусочками авокадо, водрузила их сверху на лезвие и осторожно перенесла на тарелку. Затем добавила туда же поджаренный хлеб, достала из ящика десертный нож с розовой ручкой и вилку. Красиво разложив все, Кымнам довольным взглядом окинула стол:

— Сегодня день розового цвета!

Она присела на стул и включила планшет, стоящий на столе. Техника быстро распознала ее лицо, и Кымнам тут же запустила фейстайм, чтобы поговорить с Мунчжон.

«В Нью-Йорке сейчас как раз шесть часов вечера. Надеюсь, она там в суете не забывает поесть?»

Кымнам гордилась дочерью, которая смогла осуществить то, что не удалось ей самой. Мунчжон стала художницей и уехала в Америку… Но иногда Кымнам было жаль дочку, которая продолжала твердить, что мамина мечта — это ее мечта.

Кымнам намазала хлеб сладким джемом и уже откусила кусочек, как вдруг вспомнила: «Вот те на! Фотографию-то я не сделала! Вот растяпа». Она всерьез решила стать грэндфлюэнсером, а для этого пообещала себе снимать влоги, но в итоге все время забывала про съемку.

— Эх, уже и раскрошила все… Ладно, сниму вечером.

Расстроившись, Кымнам глотнула кофе, и тут Мунчжон наконец подняла трубку. Она так похудела, что Кымнам еле узнала ее. Сказала, что готовится к выставке, и несколько дней не брала трубку, а сама совсем загнала себя!

— Ого! Наконец-то взяла! Я ведь так забуду, как выглядит моя дотер. Все время не берешь трубку.

— Да, была ужасно занята. Ничего не успеваю.

— Но ты точно моя дотер? Никто тебя не запер и не морит голодом? Что с тобой случилось? Совсем похудела!

Глубокая складка на веке, бледное, осунувшееся лицо, на котором выступили скулы, и редкая челка придавали ее образу еще больше болезненности.

— Просто каждая выставка — огромный стресс. А тут еще и мой гастрит. Когда выставка закончится, я быстро наберу вес.

— Ух, совсем тебя замучили. Я надеюсь, ты ешь три раза в день? Непременно начинай утро с нормального завтрака с рисом. Не перебивайся одним хлебом! Как там мой зять поживает?

— Ну ты даешь. Сама уплетаешь хлеб, а меня заставляешь завтракать рисом? — прыснула Мунчжон. И Кымнам виновато засмеялась вслед:

— Май мистейк! Надо было сначала доесть, а потом звонить. Так как там зять?

Мунчжон отвела взгляд:

— Еще на работе. Мам, у меня батарейка садится. Я позвоню потом.

— Ладно. И все же еда — это маст хэв![107] Питайся как следует, не то заболеешь.

— Хорошо. Я позвоню.

— Давай, доченька, хэв э найс дэй!

Мунчжон отключилась. Кымнам сильно разволновалась из-за состояния дочери. Когда она сказала, что займется живописью, Кымнам обрадовалась, но в то же время ей не давала покоя мысль: что, если дочка выбрала этот путь только из-за нее?

— Совсем исхудала. Лицо вытянулось, как колбаска ттока. Ах да! Я же обещала продать госпоже Тток молотый красный перец из Хонсона! Опять вылетело из головы…

В последнее время Кымнам все чаще стала произносить эту фразу. За двадцать лет управления магазином она ни разу не получала жалоб от клиентов, и вот недавно это случилось впервые. Кымнам делала салат из белой редьки и случайно посолила его дважды. Редьку словно вымочили в морской воде — настолько соленым получилось блюдо. В тот день более ста человек купили у нее обеды, и только один вернулся с жалобой. Это был его первый обед, купленный у Кымнам. Все остальные, постоянные клиенты, видимо, посчитали это небольшой ошибкой или же и вовсе шуткой Кымнам. При одной мысли об этом случае Кымнам покрывалась холодным потом. Но, думая обо всех тех, кто без возмущения съел тот злополучный салат, Кымнам только укреплялась в желании сохранить свой магазин на долгие годы.

Стоя перед входной дверью, она сунула ноги в коричневые угги. Эти объемные, похожие на медвежьи лапы сапоги носили целых двадцать лет назад, и теперь они, кажется, снова вошли в моду.

«Все-таки мода возвращается!» — подумала Кымнам и в радостном настроении вышла за дверь. Она надела не слишком облегающие узкие джинсы и светло-бежевое кашемировое пальто. Изюминкой же образа была шапка бини насыщенного синего цвета, оживляющая слегка скучноватый наряд. Во всем этом Кымнам бодро зашагала по одной из улиц Хэхвадона. Не забыла она и про жемчужные сережки, которые красовались у нее на ушах. Некрашеные седые волосы она собрала в низкий пучок, который прикрывала яркая шапка. Сзади Кымнам легко можно было принять за двадцатилетнюю девушку, намеренно покрасившую волосы в модный серебристый цвет. А рюкзак за плечами, куда она положила кисти и бумагу для каллиграфии, делал ее и вовсе похожей на старшеклассницу. И кто бы сомневался, вскоре до плеча Кымнам осторожно дотронулись.

— Извините, вы мне так понравились, что…

Кымнам обернулась, и Синпхун аж подпрыгнул, захлопнув открывшийся от удивления рот рукой.

— Госпожа Чон?

— Синпхун?

— Так это были вы?!

Кымнам прищурилась и, хитро посмеиваясь, спросила:

— Ну, продолжай. Так понравилась, что?..

— Госпожа, это уже против правил! Сзади вы ничем не отличаетесь от молодой девушки.

— То есть, если тебе семьдесят, ты не можешь носить шапки бини? Не можешь ходить в узких джинсах и уггах?

— Нет, можете, конечно…

Кымнам включила в свою жизнь йогу, пилатес и даже балет, поэтому теперь была в прекрасной физической форме, а также старалась всегда и везде держать осанку. Другими словами, неудивительно, что Синпхун обознался.

— Идешь продавать билеты? Поесть-то успел?

— Нет, еще не ел. Сегодня же у «Изумительного ланча» выходной. Я в такие дни без обеда. Не могу больше есть чью бы то ни было стряпню. После вас все не то. Так что это вы виноваты!

«Какой он все-таки душка».

Кымнам легонько стукнула Синпхуна кулачком по плечу:

— Не болтай ерунды. Руки в ноги и марш за едой. У сытого и дело спорится.

— А вы?

— А я на Апкучжон, в культурный центр. Сяду на триста первый автобус рядом с университетской больницей и как раз доеду.

— Тогда счастливого пути!

— Спасибо. И ты, Синпхун, хэв э найс дэй сегодня!

Встреча с энергичным Синпхуном подняла ей настроение, и теперь Кымнам казалось, что ее ждет потрясающий день. Легко и радостно она направилась к остановке.

Улица Тэханно по субботам забита битком и шумит, как улей. Кымнам появилась там как раз в обеденное время, поэтому напротив кафе тут и там толпились ожидающие своей очереди люди и за окнами заведений все столики были заняты. Каждый уголок здесь пропитан духом молодости. Но Кымнам ничуть не завидовала. Ее седые волосы лишь подтверждали то, как усердно она прожила эти годы, и возвращаться назад она не желала. Все, чего ей хотелось, — это с гордостью проживать каждый день, будучи настоящей зрелой личностью, а не старушкой, у которой из достижений лишь количество лет за плечами.

Кымнам подошла к магазинчику с желтым зонтиком, где продавали конфеты дальгона[108], и остановилась. Благодаря нашумевшему сериалу «Игра в кальмара» теперь и напротив этого, уже почти зачахшего, магазина толпились люди. Круглые светло-коричневые сладости с изображениями зонтика, сердца, человека и звезды лежали на витрине, упакованные в прозрачные пакеты. Рядом витал сладковатый запах поджаренного сахара.

— Эй, господин Син. Сегодня у тебя аншлаг. Прямо хат плейс[109], как погляжу.

Хозяин магазина нагревал половник над голубым огнем и деревянными палочками быстро помешивал насыпанный туда сахар, чтобы тот не сгорел. Услышав свое имя, он обернулся и приветливо воскликнул:

— Госпожа Кымнам! Здравствуйте. Что-то вы давно не появлялись.

— По будням я в магазине, а вечерами уезжала к Чони. Ты же знаешь Чони? Теперь-то у нее все наладилось, и можно не ездить.

Как только сахар в половнике превратился в густую жижу, господин Син обмакнул палочки в соду и снова быстро-быстро помешал ими сахар. Смесь тут же вздулась, словно пузырь от кипятка, вылитого в фильтр с молотым кофе. Затем господин Син опрокинул половник на посыпанный сахаром жарочный лист. Схватив плоскую, похожую на огромную кнопку для одежды лопатку, он слегка прижал смесь, выровнял ее и сделал отпечаток зонтика. Сидящая напротив молодая пара с деревянными зубочистками в руках нетерпеливо заерзала.

— Хорошо отпечаталось, — тихо отметила Кымнам.

Тем временем господин Син добавил в половник следующие три ложки сахара.

— Вы всегда приносите удачу. Разве есть в Хэхвадоне хоть один человек, кто не пробовал бы ваш фирменный обед?

— Скажешь тоже, удачу. Научи меня потом правильно делать такие штуки. Загружу в интернет видео под заголовком: «Корейский снэк».

— Ах да. Я ведь даже подписался на вас. Канал называется «Увидимся у Кымнам», верно?

— Будет здорово, если ты его еще и порекламируешь. Ну ладно, хороших тебе продаж.

— Спасибо. И вам счастливого пути!

Кымнам довольно взглянула на очередь перед магазином и отправилась дальше по своим делам. Она искренне переживала за этого молодого человека. Еще совсем недавно его магазин чуть не закрылся из-за отсутствия клиентов. Но ажиотаж вокруг сериала, к счастью, все изменил. Удивительно, как всего один качественно сделанный сериал может буквально спасти чью-то жизнь. В этом и есть сила средств массовой информации! Кымнам решила, что сегодня непременно снимет влог.

Она уже почти подошла к остановке, но ее мягкие угги снова остановились. На этот раз — напротив красной палатки с надписью «Гадание на картах Таро».

— Добрый день, госпожа. Куда-то поехали? — обратилась к ней сидящая под козырьком палатки госпожа Ким.

Это была сорокалетняя женщина, носившая очки в красной оправе. Они с Мунчжон были почти одного возраста, поэтому Кымнам несколько раз угощала госпожу Ким сикхе.

— Собираюсь в культурный центр. А вы уже работаете?

— Да, по выходным у меня неплохо идут дела, поэтому открылась пораньше. Может, мне и вам погадать, если не торопитесь? Как насчет расклада на этот год? Вы же еще ни разу ко мне не обращались.

— Погадать мне?

— Да-да. Вы же меня столько раз угощали. Присаживайтесь. Это не отнимет много времени.

Госпожа Ким ловко перемешала колоду, еле помещавшуюся в одну руку, и карты, богато украшенные узорами в стиле барокко, легли на стол.

Поправив очки, госпожа Ким начала:

— Так-так, узнаем, что же год грядущий вам готовит? Вытягивайте левой рукой любые три карты.

— Левой рукой?

— Да, сосредоточьтесь.

Волнуясь, так как ей впервые гадали на Таро, Кымнам выбрала одну карту слева, одну посередине и одну самую последнюю в ряду.

Госпожа Ким выдохнула и перевернула выбранные карты. Первая карта изображала склонившего голову льва, вторая — сидящего на ярком троне императора с весами в руках, а третья — упавшие в море песочные часы.

Госпожа Ким нахмурилась, и Кымнам занервничала.

— Вижу, что… время вышло. Отмеренное вам время.

— Что ты такое говоришь? Что значит «вышло»?

— Это не я говорю, это карты. Смотрите, в песочных часах… не осталось ни одной песчинки. Нужно подумать, почему вы вытащили именно ее… — с осторожностью продолжила госпожа Ким, разглядывая изображение.

Кымнам разозлилась. Как можно такое сказать пожилому человеку? Как это ее время вышло?

— Что за чепуху ты несешь?! Шла себе спокойно, нет, она меня усаживает, обещает погадать, а на деле? Разве «время вышло» не означает скорую смерть?! Хочешь сказать, я вот-вот умру? Я? Чон Кымнам?! Да я только позавчера проходила обследование в больнице. Ты хоть знаешь, сколько лет мне дали? По всем показателям мне не больше шестидесяти! Поняла? Шестьдесят! — взволнованно кричала Кымнам.

Это было на нее совсем не похоже. Она вся покраснела, а ее гневный взгляд словно прожигал гадалку насквозь. Но та не поддавалась. Был бы тут Хынмин или Синпхун, они бы обязательно подали женщине сигнал остановиться. Но госпожа Ким не обладала должным тактом и поэтому, поправив красную оправу очков, только продолжила настаивать:

— Ну вы же сами видите. Песка в часах уже нет. Весь высыпался, а это значит…

Кымнам схватила карту и резко перевернула ее:

— А теперь? Теперь песка достаточно? Можно же и так посмотреть.

— Тогда у нас и берег переворачивается. Это противоречит здравому смыслу и…

— Здравому смыслу? — перебила ее Кымнам. — Пока человек любит трудиться, его жизненная сила не иссякнет. Вот в чем здравый смысл. И я больше семидесяти лет живу по такой логике. Она еще будет меня учить?!

Кымнам толкнула синий пластиковый стул, поднялась и, откинув в сторону край красного козырька палатки, быстро зашагала прочь.

«Это же надо? Схватить человека, который спокойно шел по своим делам, вызваться погадать и накаркать проклятие?! Только вот почему я так разозлилась? Могла же просто проигнорировать. Вроде и менопауза уже давно позади, что же я в последнее время все принимаю так близко к сердцу?»

Наконец Кымнам решила, что у нее очередной возрастной кризис и надо поскорее обуздать свои эмоции.

Пытаясь успокоиться, Кымнам направилась к остановке, как вдруг услышала:

— Кымнам!

Остановившись, она заметила миссис Тток.

— А, миссис Тток, это ты.

— Ты захватила мне порошок из красного перца?

— Ах да. Чуть не забыла.

Кымнам вытащила из черной сумки-шоппера мешочек с перцем.

— Деньги можешь отправить на «Какао пэй»[110].

— Так я не умею им пользоваться.

— Ну сколько раз я тебе объясняла! Ты должна освоить «Какао пэй». Глядишь, иной раз удастся продать на одну порцию ттока больше. Кто сейчас таскает с собой наличные? Один тебе так уже пообещал отправить оплату по номеру банковского счета. А сам так и не заплатил, ты сама рассказывала. Да ведь он сразу прочухал, что ты ничего не понимаешь в мобильном банке!

— Меня ж обманули, а не тебя. Чего так сердишься?

— Ох, да все раздражает. Все наперекосяк! За перец отдашь потом. А я пошла, а то опоздаю.

Госпожа Тток проводила Кымнам удивленным взглядом. Такой раздраженной ее она еще никогда не видела.

Кымнам села в автобус под номером 301. Свободными были только обитые желтой клеенкой места для пожилых, но Кымнам принципиально не стала туда садиться. После того как она услышала, что ей осталось недолго, особенно не хотелось, чтобы с ней обращались как с дряхлой старухой. Кымнам схватилась за круглый поручень и простояла так несколько остановок, пока на подъезде к остановке «Парк истории и культуры Тондэмун» наконец не освободилось место. Она присела у окна с правой стороны. Когда автобус заехал на мост Тонхо и перед глазами замелькала река Хан, сердце Кымнам понемногу успокоилось. Но когда мимо нее по тому же мосту стремительно понесся вагон электропоезда, на душе вдруг снова заскребли кошки. Этот поезд напомнил ей бегущее без остановок время. Ей даже казалось, что после семидесяти лет оно, словно по чьей-то злой шутке, помчалось еще быстрее.

Кымнам вышла в районе Апкучжон напротив торгового центра «Хендай». Культурный центр располагался в пристройке к нему, и, чтобы попасть в здание, Кымнам быстро пересекла два пешеходных перехода. Урок должен был вот-вот начаться, но никто так и не появился. Госпожа Ким, госпожа Пак и госпожа Сон обычно приходят заранее, чтобы успеть поболтать друг с другом… Но куда же все подевались сегодня? Когда прошло уже пять минут от урока, Кымнам написала госпоже Ким:

«Ты сегодня не придешь? На урок по каллиграфии».

«Это я у тебя хотела спросить. Мы все в аудитории. Тебя не ждать?»

Что это значит? Кымнам оглянулась по сторонам и только тогда вдруг поняла, что это совсем другой класс. На двери висела табличка «Аудитория I»!

— Я что, перепутала I и H? Да что сегодня за день!

Собрав разложенные на столе бумагу, тушечницу, сухую тушь и кисть, Кымнам покинула класс и вскоре открыла дверь в аудиторию под буквой H. На лбу выступил холодный пот. Уже приступившие к растиранию туши госпожи Ким, Пак и Сон радостно замахали руками. Господин Чан и господин Ли, которые приходили на устроенную Кымнам рождественскую вечеринку, поздоровались с ней взглядом.

Эти занятия задумывались для пожилых, но нередко к ним присоединялась и молодежь. В основном это были мамы в декрете. Они приходили сюда отдохнуть от вопящих с утра до вечера детишек. По словам молодых мам, два часа тишины, наполненной лишь приятным звуком растирания туши, действовали на них успокаивающе. Конечно, они не смогли присутствовать на рождественской вечеринке, но зато получили от Кымнам по бутылочке глинтвейна, сваренного из чилийского вина.

На доске Кымнам прочитала: «Запишите фразеологизм из четырех иероглифов, который особенно трогает ваше сердце». Она взяла брусок черной туши, немного покрутила его в плоской тушечнице и закрыла глаза. Продолжая с шарканьем водить бруском по плоской поверхности тушечницы, она задумалась о фразеологизме. И когда кусочек туши уже начал уменьшаться, нужная фраза пришла ей на ум.

Чхон сэн бэ пхиль.

Небо — чхон, явление — сэн, распределять — бэ, пара — пхиль. Что значило «избранный небом партнер».

Кымнам обмакнула похожую на седую бородку кисть в тушь, заострила тонкий кончик кисти и, подняв его над тонкой белой традиционной бумагой, провела первую линию. Золотые руки Кымнам были искусны не только в готовке, но и в каллиграфии. Линии ложились аккуратно и ровно, но при этом в них чувствовалась сила.

«Да, выходит неплохо. Надо будет оформить в рамку и повесить в гостиной. Прямо рядом с портретом Одри Хепберн!»

Когда урок закончился, Кымнам вместе с подругами отправилась на обед в примыкающий к зданию торговый центр. Господин Чон и господин Ли, выразив сожаление, отказались присоединиться к ним, так как уже договорились пойти играть в скрин-гольф. Эскалатор поднял женщин на пятый этаж, в ресторанную зону. Корейская и японская кухня, американские бранчи — всевозможные заведения выстроились перед ними полукругом. Дамы направились в свое любимое бранч-кафе. Кымнам и госпожа Ким сразу закинули сумки на мягкие кресла. Напротив них на стулья со спинкой уселись госпожа Сон и госпожа Пак. Они заказали салат с гранатом и рикоттой, куриный салат и пиццу, украшенную листьями салата.

— У нас сегодня день салатов? — довольная прошедшим уроком, с улыбкой спросила Кымнам.

— А я что-то начала полнеть. Это уже от возраста. Даже спорт не спасает. Мясо-то ем часто, а вот овощей почти не покупаю. Слишком ленюсь их правильно мыть, — ответила госпожа Сон, поправляя плиссированную черную юбку.

Госпожа Ким и госпожа Пак согласно закивали.

— Ну да, почти все фрукты и овощи нужно замачивать в воде с уксусом. И затем протирать содой. Это и правда отнимает кучу времени. Но зато просто гуд для здоровья! — ответила Кымнам.

— Ох, это еще ладно. У меня внуки по выходным умудряются съесть по контейнеру клубники каждый. Целая упаковка на одного! Хотя говорят, хороший аппетит — это тоже проявление почтения к старшим. Уж лучше пусть едят, чем нос воротят.

Как только госпожа Сон заговорила про внуков, Кымнам постучала по столу:

— Так, если собираешься рассказывать про внуков, плати штрафные!

— Точно. Давайте не будем про детей. Госпожа Чон ведь так и не дождалась внуков… — с оглядкой на Кымнам, аккуратно предложила госпожа Пак.

— Да! Вы правы, я завидую. Говорят, кто позавидовал, тот уже проиграл, но как уж есть. Я десять лет только и думаю: как было бы здорово, появись у Мунчжон беби — ее маленькая милая копия. Но что поделаешь? Врачи только руками разводят, не понимают, что не так. Не могу же я требовать любым способом предоставить ребенка просто потому, что хочу повозиться с внуком! Это ведь ее жизнь, и не мне за нее решать.

— Мунчжон сейчас сорок два? Она еще вполне может стать мамой. Пусть идет на ЭКО, в самом-то деле. Уж мы-то многое повидали и знаем, как тоскливо без ребенка. И вообще, разве не будет справедливо отплатить за твою заботу, подарив тебе внуков? Скажи же, госпожа Ким? — парировала госпожа Сон.

— Жизнь детей принадлежит им. Нельзя присваивать ее себе. Ты как будто все еще живешь в эпоху Чосон[111]. Может, нам и в туалет ходить по старинке в ночной горшок?

— Ну зачем так преувеличивать? По-твоему, я настолько закостенелая традиционалистка? Ты даже не представляешь, какая я продвинутая свекровь! Да я даже на заготовку кимчхи позвала невесток после того, как половину сделала сама. Им оставалось-то только промазать капустные листья заправкой!

— По-настоящему продвинутые свекрови не пишут в семейный чат о том, что начали заготовку кимчхи! Что ты так одержима им? Как ни заготовка, зовешь невесток на подмогу. И госпожа Ким не лучше. Говорят, ты с невесткой поехала в родительский дом в Ёджу, где вы заготовили целых сто кочанов?

Словно получив пощечину, госпожа Ким вспыхнула и закашлялась. Тем временем госпожа Пак продолжала наблюдать за этим словесным поединком трех подруг, переводя взгляд с одной на другую. В этот момент подали еду. И тут госпожа Сон нанесла критический удар!

— Послушай, Кымнам, может, раз ты живешь совсем одна, без мужа, у тебя пошла вторая волна менопаузы?

Она попыталась задать вопрос со всей деликатностью, но все же это прозвучало слишком едко.

— Что?! — не веря своим ушам, переспросила Кымнам.

— Если подумать, ты ни разу не рассказывала нам про мужа. Ты вдова или вы разошлись? — с притворной любезностью продолжала наступать госпожа Сон.

— Ты пытаешься потягаться со мной или что? — засучив рукава, сурово спросила Кымнам.

— Да нет. Просто любопытно… — грациозно отпив воды, ответила госпожа Сон и улыбнулась. Она чувствовала, что победа в этом раунде — за ней.

У Кымнам все внутри заклокотало. Еще с того злополучного гадания на Таро можно было догадаться, что сегодня ее ждет ужасный день. Она с трудом пришла в себя на уроке каллиграфии, и вот, пожалуйста, — гнев снова закипал внутри. Не день, а какие-то эмоциональные качели.

Кымнам схватила свой черный нейлоновый рюкзак. Госпожа Пак и госпожа Ким предложили ей хотя бы доесть, но Кымнам, заявив, что оплатит свою долю счета через «Какао пэй», покинула кафе.

«Ох уж эта госпожа Сон. Ну и хитрая же лиса! Глаза бы мои ее не видели. Когда с нами господин Чан и господин Ли, ведет себя тише воды ниже травы. Все хи-хи да ха-ха. Отопьет из бокала, аккуратно вытрет рот, вся такая благородно-утонченная… Но стоит нам собраться вчетвером, обязательно ударит кого-нибудь в больное место. Вот же агли[112] старушенция!»

Всю дорогу до остановки Кымнам гневно бормотала. Выговорившись, она наконец почувствовала облегчение. Ей и самой казалось, что в последнее время с ней что-то не так. Она словно бы превратилась в колючего ежика. Быть может, это и правда менопауза? Но может ли она наступить второй раз? Кымнам так быстро шла, что у нее напряглись и задрожали ноги.

Стояла теплая, почти весенняя погода. Даже не верилось, что на дворе всего лишь первая неделя февраля[113]. Как только миновал сезон пробуждения лягушек, в уггах отпала всякая необходимость и их можно было смело убирать в обувной шкаф. Кымнам обмотала вокруг шеи розовый, такой же как у Чони, кашемировый шарф и вышла на улицу. Она миновала четвертый выход станции метро «Хэхва» и двинулась дальше по улице, засаженной соснами. Погода была настолько теплой, что казалось, даже солнце встало по-весеннему рано. Фиолетовое небо постепенно окрасилось в розово-голубые оттенки, и забрезжил рассвет. Свежий утренний воздух по дороге к «Изумительному ланчу», как всегда, бодрил.

«Ну что ж, вперед! Готовить изумительные обеды!»

Уже несколько дней подряд Кымнам ничего не писала в групповой чат завсегдатаев занятий по каллиграфии. В какой-то момент она осознала, что ведет себя очень странно. Как самый мелочный и ограниченный человек на свете. Тогда она набрала номер госпожи Сон. Кымнам предложила либо высказать друг другу до самого конца все, что еще не высказали, либо перестать вести себя по-детски, а просто простить друг друга и помириться. Госпожа Сон извинилась за то, что в прошлый раз перегнула палку, и они, обсудив все недомолвки, закончили разговор, договорившись увидеться на следующем занятии.

Проходя мимо торговых рядов с фотобудками и квест-комнатами, Кымнам продолжала думать о гадалке Ким, слова которой постоянно крутились у нее в голове, словно назойливо напоминающая о себе рыбья кость, что воткнулась в горло. Кымнам решила сегодня занести гадалке свежего сикхе и ускорила шаг.

Как обычно, первым делом она открыла двери магазинчика «Изумительный ланч». Раздался чистый звон колокольчика. Остановившись напротив зеркала, висящего возле двери, Кымнам привычно ласково обратилась к себе: «И сегодня тоже хэв э найс дэй!» Это был девиз, которым она начинала каждый свой день. Кымнам поправила неизменные жемчужные сережки; сняв пальто и шарф, убрала их в шкаф и включила свет. Первым делом она повязала вокруг талии желтый фартук с фрезиями и покрыла волосы белым платком, после чего сразу занялась рисом. Она засыпала отменный рис из Ичхона в крупную миску, залила его водой и, помешивая рукой, хорошенько промыла. Подлив свежей воды до нужного уровня, Кымнам плеснула растительного масла и пошла за коробкой овощей, которую доставщик оставил прямо перед дверями магазина. Внутри лежали шпинат, кабачки и морковь.

— Шпинат — гуд. Морковь — экселлент!

Кымнам подняла коробку, заполненную свежайшими упругими овощами, и отправилась на кухню. Но прямо посреди главного зала бухнула коробку на пол.

— Упс! Сразу видно, что давно не ходила на пилатес. Ноги совсем ослабли. Может, и правда записаться в тот фитнес-центр, что рекламировал Хынмин?

Кымнам присела поднять выпавший из коробки кабачок, как вдруг услышала звон колокольчика.

Дверь открылась, и в магазин зашел Ынсок с огромной упаковкой яиц.

— Госпожа Чон, доброе утро!

— И тебе здравствуй! — подскочила Кымнам, встречая его радостной улыбкой.

— Я поставлю на кухне.

— Как ты вчера встретился с Чони и Тыль? Все прошло хорошо? — лукаво посмеиваясь, спросила Кымнам.

— Да, — покраснел Ынсок. — А еще я все-таки подал заявку на прослушивание в новое телешоу.

Кымнам стукнула Ынсока по плечу:

— Эмэйзинг![114] Ох, ну какая радость. Ты молодец. Просто гуд чойс![115]

Скромно улыбнувшись в ответ, Ынсок вскоре сел в свой грузовик и поехал дальше, а Кымнам продолжила подготовку продуктов.

Она замочила шпинат, сняла кожуру с кабачков и уже начала нарезать морковь, когда входная дверь снова открылась. Это был Сэмаль — сорокалетний бездомный, что бродяжничал в Хэхвадоне уже целый год. Одетый в парку цвета хаки, явно добытую из контейнера для сбора старой одежды, и войлочную шляпу, он нерешительно промямлил:

— Извините, хозяйка. Могу я у вас забрать непроданные вчера обеды?

Кымнам помыла руки, стряхнула с них воду и вышла в зал.

— Ты что, у нас же здесь местный хат плейс. По-твоему, что-то останется? Ты давай-ка прекращай попытки добыть просроченные обеды да остатки. Пора задуматься о том, как питаться свежей едой, — наставляла Кымнам. — Как минимум, устроиться на работу! Руки-ноги, я гляжу, у тебя на месте…

— Дак была бы еще эта работа…

Старушка нахмурилась и строго упрекнула его:

— Да вокруг пруд пруди работы! Всегда можно научиться хотя бы класть кирпичи или заливать цемент. Было бы желание заработать!

— Спина у меня сейчас уже не та. Мне тяжелое не…

— Какие разборчивые пошли нищие! — возмущенно перебила его Кымнам, и Сэмаль скорчил обиженное лицо.

— Нищим не очень приятно, когда их так называют.

— А ты не выдумывай, как бы что выклянчить. Лучше направь свою фантазию на поиск работы. Помнишь, что я сказала тебе в нашу первую встречу? Я возьму с тебя только пятьсот вон. Пятьсот — за всю порцию. Понял? Пойди и заработай их, а потом возвращайся. Ну все, мне пора делать сикхе.

Услышав про сикхе, Сэмаль сглотнул. Ему так захотелось выпить хоть стаканчик этого сладкого освежающего напитка.

— Ну, может, хотя бы сикхе…

— Эх, что с тобой делать. Ладно, подожди!

Сердце ее сжималось от одного только взгляда на этого мужчину. Ведь здоров, все при нем, зачем он так живет? Побирается по разным магазинам и кафе, не думая о будущем. Кымнам, конечно, было любопытно узнать, что же с ним приключилось, но она решила не выпытывать. В конце концов, у каждого своя непростая история.

Она налила полный стакан сикхе и вынесла Сэмалю.

— Спасибо.

— Запомни, пятьсот вон! Всего лишь пятьсот. Окей?

— Я попробую.

Бережно обняв стакан двумя руками, Сэмаль покинул магазин.

Глядя на его удаляющийся силуэт, Кымнам снова вздохнула, но все же крикнула вслед:

— И ты, Сэмаль, хэв э найс дэй и си ю эгейн!

Она вернулась на кухню, чтобы закончить с делами, и снова задумалась о Сэмале, которому не дала ничего, кроме сикхе.

— Эх, может, надо было его все-таки накормить? Нет. Так нельзя. Лучше помочь ему подняться на ноги. Точно. Так будет правильнее.

Она уложила в контейнер закуску из шпината, нарезку из кабачков в кляре и белый кимчхи, а основное отделение до краев заполнила карри, приготовленным из тонко нарезанной куриной грудки. Наконец, перед тем как положить рис, она вытащила из ящика заготовленный заранее длинный листочек. Сегодня Кымнам решила записать послание недавно изученным новым почерком.

Кымнам поставила контейнер на витрину, и примерно в половине восьмого дверь снова открылась. Волоча за собой серебристый чемодан, в магазин зашла женщина в темно-синем пальто, ее кофейного цвета волосы спускались до плеч.

— Изумительный ланч! Велкам!.. — поднимая глаза, произнесла приветственную фразу Кымнам и вдруг радостно хлопнула в ладоши: — Батюшки! Мунчжон? Доченька! Ой-ой-ой, это правда ты?

— Давай обнимемся. Все-таки два года не виделись.

Мунчжон поставила чемодан, подошла к кассе и обняла Кымнам. Та похлопала ее по спине.

— Что случилось? И ничего не сказала мне!

— Приехала сразу, как закончилась выставка. Нестерпимо захотелось в Корею. Видать, заболела тоской по родине, — ответила Мунчжон, сняв пальто и бросив его на круглый стол в зале.

Верхние пуговицы на полосатой рубашке были расстегнуты, обнажая остро выступающие ключицы и тонкую шею.

— Но почему ты такая худая? Слишком уж скини![116] У тебя все хорошо? Ну прямо тростиночка.

— Я же говорила. Не могу есть, когда работаю. Над картиной трудишься весь день, а когда наешься и сядешь, в животе ужасная тяжесть и дискомфорт. Приходится вставать, двигаться и только потом возвращаться за работу, а это нарушает процесс.

Кымнам погладила Мунчжон по худой щеке:

— Даже не верится, что сегодня первый клиент магазина — моя дочь. Ай эм соу хэппи![117] Сейчас дам тебе ланч-бокс. Сначала поешь. Ты же голодная? В самолете, поди, совсем чуть-чуть поклевала.

— Ой, нет. Я не голодна. В самолете попросила добавки. Ну, раз повидались, пойду домой, — выпалила Мунчжон, пряча глаза.

— Конечно. Ты устала, иди домой. Тебе еще надо привыкнуть к разнице во времени. Ох, мне как будто подарок с неба прислали. Очень уж было нелегко в последнее время.

— Кто обидел мою маму? Ну-ка, всех накажу!

— Пф. Ты! Чон Мунчжон!

Мунчжон тут же подняла руки вверх:

— Виновата. Нет мне прощения. Буду размышлять о содеянном с поднятыми руками[118].

— Надо будет хорошенько откормить тебя, пока ты в Корее.

— Я тогда немного отдохну дома и вернусь к перерыву, помогу тебе.

— Да ты раньше даже морские ушки боялась трогать. Твоим ручкам больше всего подходит держать тонкие кисточки. Так что отдыхай дома, дочурка. Будь осторожна по дороге. Ты же помнишь пароль от двери?

Уставшая Мунчжон забрала чемодан и вышла из магазина.

Кымнам хотелось плясать. Мунчжон, конечно, сильно отощала, но как же радостно увидеть дочь впервые за два года. Вдруг дверь снова открылась, и на пороге опять появилась Мунчжон. Она расстегнула молнию на чемодане и, вытащив крем для рук «Джо Малон», протянула его Кымнам.

— Мам, чуть не забыла. Купила тебе в аэропорту.

— Отдала бы дома. Чего возвращаться-то?

— Захотелось сразу вручить. Ладно, пошла.

Мунчжон в черных замшевых сапогах по колено покатила чемодан в сторону дома. Кымнам проводила ее взглядом: «Когда же она успела так вырасти?.. Куда же летит время?..»

Она не открывала эту дверь целых два года. Едва зайдя в дом, Мунчжон пронеслась мимо обувного шкафа с милыми уггами Кымнам и бросилась в туалет. Присев на колени перед унитазом, она выблевала содержимое желудка. За все четырнадцать часов полета она не съела ничего, кроме пары орешков и двух банок пива. Но даже это оказалось в унитазе. Горло обожгло горькой водой. Мунчжон тяжело вздохнула. Как же ей все это надоело.

Почти ползком она добралась до чемодана и вытащила спрятанную среди тонких блузок пластиковую баночку с лекарством. Не запивая водой, она бросила в рот и проглотила сразу пять белых таблеток. Казалось, если в желудок попадет хоть какая-то жидкость, его снова вывернет наизнанку. Мунчжон снова спрятала баночку среди блузок и легла на пол, не снимая сапог. Подобранная по вкусу Кымнам оранжевая люстра вращалась перед ее глазами.

Все было таким же, как и два года назад. Антикварная рамка для фото, словно выпрыгнувшая из фильма «Римские каникулы», а в рамке неизменная Одри Хепберн с элегантной улыбкой на губах. Поменялось только одно — появилась новая рамка цвета темного дуба, а в ней выведенные кистью иероглифы: «чхон сэн бэ пхиль».

— Чхон сэн бэ пхиль… — задумчиво произнесла Мунчжон и медленно закрыла глаза.

Какие-то размытые эпизоды, словно кадры тусклой кинопленки, промелькнули перед ней и медленно утянули в сон.

Закончив с делами в магазине, Кымнам вернулась домой и обомлела. Это насколько надо было устать, чтобы уснуть в гостиной прямо в сапогах? И спит ли она? Даже хлопанье входной двери не разбудило Мунчжон, и Кымнам встревоженно потрясла дочь за плечо.

— Ах, мама?..

— Самолет совсем тебя вымотал. Да ты еще такая хрупкая. Иди-ка в комнату и ложись нормально спать. Пока организм не привыкнет к новому времени, придется спать и спать, ничего не поделаешь.

Мунчжон приподнялась. Заметив сапоги у себя на ногах, она рассмеялась:

— Я что, прямо в обуви уснула?

— Вот-вот. Давай переодевайся, прими теплый душ и хорошенько выспись!

— Я положу свои вещи там? — указала Мунчжон на комнату, в которой она жила еще до замужества.

Толкая чемодан, она зашла в комнату. Сейчас это было пространство, посвященное хобби Кымнам. На столе лежали тетради и книги по каллиграфии, ноты для укулеле, книги по западной кулинарии и прочие мелочи.

— Чтоб во всем этом стать профи, тебе придется жить как минимум лет до ста!

— Мунчжон, подожди, я протру там пол, — раздался голос Кымнам за спиной.

— Не надо. И так чисто.

Мунчжон разложила чемодан на полу и выбрала подходящую для дома одежду: просторную, скрывающую худобу. За два года она потеряла семнадцать килограммов. С ее ростом метр семьдесят весила она чуть больше сорока килограммов, и если бы Кымнам узнала об этом, ее бы хватил удар. Ведь не только лицо, но и все тело Мунчжон выглядело изможденным и лишенным жизни. Что же с ней случилось за эти два года?

Надев просторную белую футболку и спортивные штаны, Мунчжон вышла в гостиную. Кымнам что-то резала на кухне, стуча ножом по разделочной доске. Мунчжон невольно поморщилась.

— После долгого перелета может немного подташнивать. Сварю тебе супчик из минтая. Хорошенько поперчу его. Или лучше просто рамён? — вынимая из черного пакета свежий минтай, уточнила Кымнам.

— Не надо, мам. Я правда не хочу. Ты и так целый день готовила, отдохни. А я поем завтра утром.

— Но как ты ляжешь на голодный желудок? Надо поесть. Пока обнимала тебя, ужаснулась — сплошные кожа да кости. Буду тебя откармливать.

— Но я не голодна. Поем завтра. Приготовь это утром.

Кымнам посыпала минтай крупной солью и убрала в морозильную камеру. Затем вернулась в гостиную и присела на диван рядом с Мунчжон.

— И все-таки, почему ты приехала так внезапно? Даже не предупредила! Знала бы ты, как я удивилась, увидев тебя на пороге. Вы что, поругались?

— Еще чего. Ты когда-нибудь видела, чтоб мы ругались?

— Вот именно. Но это странно, что ты так неожиданно собрала вещи и прилетела. Как-то мне неспокойно. Я уж собиралась позвонить зятю, но потом передумала.

— Пока готовила эту выставку, постоянно думала о Корее. Невозможно захотелось домой. И я подумала: зачем так терпеть и мучиться? Так что просто взяла и купила билет.

— Правильно, молодец. Если скучаешь — надо ехать. Надо бежать. Какой смысл терпеть, верно? Какая же ты, доченька, умница.

Кымнам с жалостью глядела на исхудавшую Мунчжон.

— Что интересного вышло из сериалов? — нажимая на кнопку пульта, спросила Мунчжон.

— Ну, все макчжан-сериалы[119] интересные. Ха-ха. Сейчас на «Кейбиэс»[120] идет неплохой.

— Макчжан?

— Да, это такой новый жанр. Как есть мелодрамы, социальные драмы и прочее, так есть и макчжан! — рассмеялась Кымнам, и Мунчжон засмеялась следом.

Пока Мунчжон переключала каналы, Кымнам снова отправилась на кухню и нарезала там огурец. Затем выложила тонкие кружочки на белую тарелку с углублением по центру и снова вернулась на диван, после чего начала по одному прикладывать кусочки к лицу Мунчжон. Они были до прозрачности тонкие, так что отлично прилипали к коже.

— Если не планируешь есть, то хоть кожу свою напитай витаминами! Смотри, какая сухая. Может, конечно, перелет так повлиял.

Запах огурца прямо под носом вызвал у Мунчжон приступ тошноты, но она сдержалась, чтоб не расстраивать Кымнам.

— Правда? Тогда приклейте, пожалуйста, побольше.

— Конечно, я специально для вас нарезала целую тарелку!

Это были удивительные отношения матери и дочери. Хоть они встретились впервые за два года и теперь делили одно пространство, им было по-прежнему комфортно друг с другом и находилась тысяча тем для разговоров. Словно две близкие подруги, которые виделись буквально вчера, встретились вновь.

По телевизору крутили сплошные мыльные оперы. Кымнам ввела Мунчжон в курс дела: этот негодяй изменил своей жене, та паршивка соблазнила мужа подруги, сегодня жена все узнает.

Хоть она и твердила, что хочет походить на своих кумиров Одри Хепберн, Мэрил Стрип и Юн Ёчжон, когда дело доходило до просмотра сериалов, Кымнам не скупилась на выражения. «Гад», «подлец», «мерзавка» и другие смачные словечки то и дело срывались с ее губ, и Мунчжон все время смеялась.

«На такую измену спокойно смотреть не смог бы даже Конфуций!» — объясняла Кымнам.

Серия закончилась на самом интересном месте. Кымнам с большим интересом посмотрела даже трейлер следующих серий. Мунчжон поднялась с дивана, размяла затекшие плечи и подошла к стене в гостиной, где висела надпись тушью.

— Мам, а что это такое? Чхон сэн бэ пхиль? Это ты написала в культурном центре?

— Да. Это значит «партнер, посланный тебе небом».

— Посланный небом партнер?..

— Именно так.

— Пф, разве такой бывает?

— Бывает. Например, мама с дочкой. Ты и я.

Сердце сжалось, к горлу Мунчжон вдруг подступил комок. Резко сдавило переносицу, и глаза наполнились горячими слезами.

— Ты и я, Мунчжон. Разве мы не похожи на тех, кого послали друг другу сами небеса? Для меня это так… Иначе как мы могли бы с тобой всю жизнь прожить душа в душу? — продолжила Кымнам, глядя в спину Мунчжон.

А та стояла лицом к стене, не в силах обернуться. Ведь ее слезы расстроят маму. Вместо этого Мунчжон начала снимать с лица ненавистные огурцы, и Кымнам с упреком воскликнула:

— Эй! Походила бы еще десять минут!

И Мунчжон наконец легонько рассмеялась.

Перед тем как отправиться в свой магазин, Кымнам завела мотор машины, которая все это время простояла на стоянке. Это был маленький красный внедорожник фирмы «Мерседес-Бенц». Она подключила телефон к автомобилю и запустила систему «Кар Плэй»[121]. Выбрав музыку для поездки, Кымнам обратилась к Мунчжон, присевшей на пассажирское сиденье рядом:

— Какой у меня был пароль? Вроде юо бездэй[122], но…

Кымнам никогда не забывала день рождения Мунчжон, и поэтому та с удивлением взглянула на маму:

— Как? Ты не помнишь?

— А! Июнь! Тридцатое июня! Сейчас в пароли требуют включать всякие заглавные буквы и специальные символы, и я вечно путаюсь, что и куда добавила.

Мунчжон с облегчением ответила:

— Это да. Поэтому я использую везде один и тот же пароль.

— Это же небезопасно! А если его выведают мошенники?

— Да у меня и красть-то нечего. Что взять с бедной художницы, — рассмеялась она.

— И все-таки добавь хоть по одной разной букве! Так, ну что, вбиваем: провинция Кёнгидо…

Мунчжон вбила адрес в навигатор, и они с полным багажником еды, начиная от жареных анчоусов и других закусок к рису, заканчивая приправленным острой перечной пастой пулькоги, отправились к Чони.

— Еще не успела открыть магазин, а уже занимаешься доставкой. Видимо, Чони тебе действительно запала в душу.

— Да уж, запала. Скорее вымотала всю душу, — усмехнулась Кымнам. — Но ты даже не представляешь, какие они хорошенькие. Обе.

Экстравагантная, как и сама Кымнам, красная машина закрутила колеса и двинулась в путь. В столь ранний час машин на дороге почти не было, и они домчались за полчаса. Припарковав автомобиль напротив дома Чони, они открыли багажник. Запахи еды ударили в нос, и Мунчжон, резко прижав ладонь ко рту, отвернулась.

Кымнам вопросительно уставилась на дочь:

— Ты что?..

— Все еще подташнивает. Видимо, мне больше нельзя летать на самолетах. Возраст не тот, — избегая взгляда матери, отозвалась Мунчжон.

— Ты, случайно, не…

— Случайно, что?

— Не беременна? Неужели хэв э беби?[123]

Мунчжон покачала головой.

— Знаешь, я в любом случае тебя поддержу, получится у тебя с ребеночком или нет. Ты можешь жить как хочешь. Не получится родить, ну дак что ж теперь… Если захочешь — сделаешь ЭКО или усыновишь какого-нибудь малыша. А если все-таки получится свой ребеночек… Да хоть десять! Решать только тебе. Ведь твоя жизнь — это твой чойс![124] — продолжила Кымнам.

— А что, люди возмущаются, что у меня до сих пор нет детей?

— Да болтают всякое: мол, ты бесплодна. Говорю им, что здоровье в порядке, просто пока не складывается. Особенно госпожа Тток все донимает!

— Тогда и правда скажи им, что я бесплодна. Это ведь проще всего. Они пару раз пожалеют, повздыхают и отстанут. А начнешь рассказывать, что я переживаю, постоянно будут спрашивать, как дела. А потом еще и советами заваливать.

— Но это же твоя жизнь. Что может быть важнее личного выбора?

Конечно, Кымнам переживала, что, когда она отправится на небеса, рядом с Мунчжон останется только муж. И ей хотелось разок поделиться этим беспокойством… Но она сдержалась.

Дверь открылась, и перед ними появилась Чони в желтой пижаме. В комнате спала Тыль, и поэтому девушка могла позволить себе лишь тихий возглас, но ее глаза заблестели от радости. Хотя появление дочери Кымнам и смутило Чони.

Она поздоровалась с Мунчжон и невольно оглядела ее с головы до ног. Взгляд Чони остановился на длинных белоснежных пальцах.

«Значит, именно этими руками она рисует картины? Не зря бабушка так гордится ею…»

Кымнам отворила дверь комнаты и взглянула на мирно спящую Тыль. Ее первые волосы уже сменились новыми, пушистыми локонами.

«Через пару месяцев уже проведем тольчаби![125] Интересно, что вытянет наша Тыль?»

Кымнам аж подпрыгнула от нетерпения, представив себе эту церемонию, и на цыпочках отправилась на кухню.

— Это юджа-чай[126]. Угощайтесь.

Чони поставила на стол два стакана, и Кымнам хитро улыбнулась.

— В прошлый раз стакан у тебя был только один. Появился второй? Небось, нашего мистера Доставщика стаканчик? — хихикнула она.

Щеки Чони порозовели. Растерявшись, она часто заморгала, и Мунчжон осторожно ткнула Кымнам рукой в плечо:

— Мам!..

— Что? Все равно ты в курсе.

— Еще бы. Ты же вела мне ежедневные прямые трансляции. Даже пела «О соле мио»!

Чони прыснула в кулачок, глядя на эту парочку, и те дружно рассмеялись следом.

Она и раньше завидовала Мунчжон, а сегодня, увидев ее вживую, еще острее ощутила это чувство. И ничего не могла с этим поделать. Лишь бросила взгляд на дверь комнаты, где спала ее дочь.

Они вернулись в машину. На этот раз за руль села Мунчжон. Ранним утром на дорогах не было лихачей, которые то и дело меняют полосы движения, подрезая других. Но приходилось ехать по навигатору, и Кымнам быстро почувствовала усталость. Сообщив Мунчжон название традиционного рынка, куда им следовало отправиться, Кымнам прислонила голову к спинке сиденья.

— Мам, тебе не тяжело вести дела в доме ланчей? Судя по тому, что я вижу, это огромный труд. Ведь подготовку продуктов ты начинаешь задолго до открытия. Может, будет лучше учесть твой возраст и немного разгрузить себя?.. — осторожно предложила Мунчжон.

— Ты можешь представить, что кто-то повесит замок на дверь дома? Сама же только что назвала так мой магазин, — тихо ответила Кымнам, продолжая лежать с закрытыми глазами.

Выехав из переулка на главную дорогу, Мунчжон улыбнулась:

— И правда. Есть заведения, которые так и хочется назвать «домом»: дом ланчей, дом ттокпокки, дом кимпабов… И даже странным не кажется.

— Пока я еще могу открывать двери моего магазина, они будут открыты для всех. И всегда посетителей будет ждать мое: «Велкам!» и «Си ю эгейн!». Я останусь верна преданным моей стряпне людям.

— Да-а, твоя верность дорогого стоит. Кстати, а куда ты ходила вчера ночью?

— Что значит «ходила»?

— Я отчетливо слышала, как ночью хлопала входная дверь.

— Тебе, наверное, приснилось. Ой, ладно. И меня что-то в сон потянуло. Чуток вздремну. Будь осторожна за рулем.

Зевнув, Кымнам прикрыла глаза, и Мунчжон убавила музыку.

Прибыв на традиционный рынок, работающий с самого рассвета, Мунчжон достала из багажника тележку для похода за продуктами и, толкая ее вперед, последовала за Кымнам. Та планировала приготовить и выставить новый десерт — сладкие сольги[127] с красной фасолью и тыквой. Они отправились в проверенный магазин, где купили черную и красную фасоль с горохом. А для тыквенной начинки приобрели большую, зрелую тыкву с частыми полосками. Кымнам так быстро бегала по рынку, что Мунчжон еле поспевала за ней. Наконец со всеми покупками они отправились в лавку, где можно было заказать свежий тток. Хозяйка лавки и ее сын радостно приветствовали Кымнам и предложили ей растворимый кофе, но старушка вежливо отказалась, сославшись на то, что пьет только американо. Мунчжон с облегчением выдохнула. Ей хотелось скорее уйти отсюда. Всевозможные запахи рынка и так вызывали у нее приступы тошноты, но запах рисовой муки в этой лавке был просто невыносимым. Пока Кымнам делала заказ, Мунчжон несколько раз чуть не стошнило, но она все-таки смогла сдержаться, переключив внимание на люминесцентные лампы, покрытые белой рисовой мукой, словно снегом. Но когда сняли крышку с пароварки и горячий запах свежего ттока заполнил помещение, Мунчжон почувствовала, что ее вот-вот вырвет. Уточнив, где туалет, она, прикрыв рот ладонью, выскочила и бросилась в указанном направлении.

Бегом по потрескавшейся дороге она добежала до лестницы, про которую рассказала хозяйка лавки, поднялась на три пролета вверх и увидела указатель с надписью «туалет». На старом унитазе всюду виднелись грязные разводы, но думать об этом было некогда. Как только Мунчжон отняла ладонь ото рта, желудочный сок обильно полился в унитаз. Она достала лекарство из свисающей через плечо фирменной сумки «Сен-Лоран», бросила таблетку в рот, напрягла горло и проглотила ее. После чего наконец выдохнула.

Мрачно нахмурившись, Кымнам с тележкой ждала дочь перед лестницей. Она вдруг поняла, что еще ни разу после возвращения Мунчжон не видела, как та что-то с аппетитом ест. Раньше она уже с раннего утра приставала к Кымнам с просьбами приготовить ее любимый кимпаб. А в этот раз еще не попросила ничего из любимых блюд: ни кимпаб, ни кимчхиччигэ[128], ни пулькоги, ни пибимпаб[129]. Когда Мунчжон пояснила, что у нее бессонница и тошнота от смены часовых поясов, Кымнам предложила просто посыпать рис сладко-соленой стружкой из водорослей, но Мунчжон отказалась и от этого блюда. А когда перед ней поставили обычный острый рамён, только отхлебнула бульона, не прикоснувшись к лапше.

— Я уж хотела подняться, постучать тебе по спине или еще как-то помочь…

— Нет, все в порядке. Надо же, как долго в этот раз у меня идет адаптация, — нарочито спокойным голосом ответила Мунчжон, стараясь не смотреть на маму. Но Кымнам заметила это и, когда Мунчжон уже собиралась забрать у нее тележку, схватила дочь за руку:

— Что с тобой? Отвечай честно.

— Я же говорю: никак не могу привыкнуть к смене часовых поясов.

— Та, что жить не могла без кимпаба, сейчас даже не заикается о нем. Ни ложки нормально не проглотила!.. Как это понимать?

— Организм привыкнет, и буду уплетать за троих. Все равно ничего не усвоится в таком состоянии, встанет комом и будет только хуже. Мам, пойдем скорее открывать магазин. Опоздаем же!

Мунчжон схватила все еще переживающую Кымнам за руку и повела за собой.

Открыв двери «Изумительного ланча», они зашли внутрь.

Кымнам снова остановилась перед зеркалом и, как заклинание, произнесла:

— Хэв э найс дэй!

Мунчжон это показалось забавным, и она спросила:

— Ты сама себе это говоришь?

— Йес! Сама себе, конечно. Желаю прекрасного дня.

— Ну даешь. В твоем стиле! Просто гуд!

Глядя на дочь, которая скопировала ее манеру речи, Кымнам наконец-то улыбнулась. И все-таки ее не отпускала тревога за Мунчжон, у которой явно что-то стряслось.

Кымнам подошла к кассе и надела белый фартук с вышитыми на нем красными розами. Затем повязала волосы платком с вышитыми маргаритками, подключилась по блютусу к колонке, и заиграл старый поп-хит New York, New York с зажигательным ритмом под аккомпанемент саксофона.

— В последнее время мне так нравится эта песня. Просто гуд!

Мунчжон, посмотрев на маму, улыбнулась. Кымнам обернула вокруг ее талии бежевый фартук с цветочным орнаментом, напоминающим фрезии.

— Покрошить зелень-то сможешь? — хитро улыбнулась Кымнам.

Когда Мунчжон начала нарезать шпинат, то ощутила его чуть заметный земляной запах. Было неприятно, но терпимо. Наливая солод в огромную кастрюлю для приготовления сикхе, Кымнам подпевала песне. Мунчжон изредка поправляла мамино английское произношение, и Кымнам старательно скручивала язык, громко повторяя за дочерью. А та смеялась. Когда же Кымнам заметила, что Мунчжон все еще возится со шпинатом, то громко заругалась:

— Еще не закончила? Пора уже переходить к пророщенной сое. Руки-то твои одну краску видят, так даже шинковать не научились… Никакого прогресса в готовке!

— Я быстро! Ой!

Обрезая стебли у шпината, Мунчжон полоснула прямо по пальцу, и брызнула алая кровь.

— Упс! Что же делать? Подожди-ка. Принесу пластырь.

— Мам, не суетись. Все нормально. Я зажму, и кровь сразу остановится.

Кымнам открыла ящик под кассой, достала пластыри и залепила рану Мунчжон.

— Эх! Как же это, поранить драгоценную руку! Ты ведь этими руками картины рисуешь… Как жалко.

Как только Кымнам произнесла слово «картина», Мунчжон снова почувствовала тошноту. Словно что-то подпрыгнуло внутри и ухнуло вниз. На самом деле в последнее время любая увиденная где-то картина заставляла Мунчжон цепенеть. Тело словно бы затягивало куда-то глубоко под землю. Вот и сейчас у нее закружилась голова. Мунчжон крепко зажмурилась. Нельзя, чтобы Кымнам заметила это.

«Терпи. Терпи. Терпи».

В этот миг дверь магазина открылась, и к ним зашел Сэмаль. Увидев бездомного в лохмотьях, Мунчжон аж вздрогнула от удивления. Но Кымнам мягко тронула ее за плечо.

— Ну что, заработал пятьсот вон?

Кымнам знала, что Сэмаль приходит только на рассвете или под закрытие, чтобы не попасться на глаза обычным покупателям и не поставить всех в неловкое положение. Сэмаль сунул руку в карман замызганной куртки цвета хаки и достал монету. Это были пятьсот вон.

— Ого! Ты наконец-то заработал? Честно, сам? — с надеждой во взгляде уточнила Кымнам.

Всклоченная борода пошевелилась, и Сэмаль, обнажив желтые зубы, ответил:

— Подобрал…

Он протянул деньги хозяйке. Монета была горячей. И Кымнам вдруг ощутила острую жалость к этому бедняге, который так дорожил подобранной монеткой, что наверняка все это время не выпускал ее из ладони!

— Ох, ладно. Найти деньги тоже не каждый сможет. Жди здесь. Сейчас соберу тебе обед. Ах да, это моя дочь. Она художница, рисует картины в Нью-Йорке.

— А, здравствуйте. — Сэмаль вытянулся и поклонился Мунчжон.

Та ответила легким кивком головы.

Кымнам ушла на кухню, и они остались вдвоем.

Потеребив пластырь на пальце, Мунчжон первой нарушила тишину:

— Знаете «Биг Ишью»?

— Биг… что?

— Это журнал такой. Созданный на благо общества, специально для бездомных. Точнее, журнал дает им право продавать свою продукцию и таким образом зарабатывать. Я как раз недавно получила предложение поработать с ними на благотворительных условиях. Нарисовать обложку… И вот, вспомнила сейчас. Как насчет того, чтобы попробовать себя в продаже журнала? Рискните разок!

— Рискнуть?..

— Да. Если продадите хотя бы один журнал, у вас уже останется больше, чем пятьсот вон.

Вернувшись за листом бумаги и фольгой, Кымнам прислушалась к их разговору и снова убежала на кухню, про себя восхищаясь находчивостью Мунчжон. И почему она об этом не подумала? Какая дочка все-таки умница!

— Куда уж такому, как я…

— Ну почему? Обязательно попробуйте!

В это время Кымнам вернулась в зал и, протянув Сэмалю контейнер с обедом, добавила:

— Пробуй давай. Что тебе стоит? Ничего сложного. Надо пытаться!

Неизвестно, что за закуски лежали в коробочке с обедом Сэмаля, но от пакета исходил невыносимо сильный запах. Мунчжон снова замутило. Ее уже вырвало в туалете на рынке, и, если сейчас это повторится, Кымнам точно заподозрит неладное. Голова Мунчжон закружилась. Но Сэмаль наконец взял пакет и вышел из магазина, тихо повторяя: «Биг Ишью».

Кымнам вернулась на кухню, чтобы закончить приготовление сикхе, и тут же послышалось очередное: «Упс!» Она забыла отдать Сэмалю рисовый напиток. Тогда Мунчжон вызвалась догнать мужчину и, схватив стакан, выскочила за дверь.

Первым делом она добежала до конца сосновой аллеи и опустошила содержимое желудка. Нет, оставаться в «Изумительном ланче» ей нельзя. Повсюду пахло едой и рисом. Тошнота не отпускала ее ни на минуту. Если она продолжит помогать маме в магазине, привезенные с собой лекарства ее уже не спасут.

И тут кто-то тронул ее за спину. Мунчжон обернулась. На нее глядел Сэмаль.

— Вы, наверное, часто пьете? Уж я-то знаю… Когда вместо рвоты выходит такая зеленая вода, это значит, что желудок испорчен алкоголем…

— Не говорите маме. Очень вас прошу. И еще вот, возьмите сикхе. Мама забыла вам передать. И не забудьте то, о чем я вам рассказала. Рискните!

Мунчжон вытерла рот рукавом, поднялась и направилась обратно в магазин «Изумительный ланч».

Сэмаль с беспокойством поглядел ей вслед. После чего тихо произнес:

— Рискнуть…

Под предлогом того, что ей нужно продумать концепцию обложки журнала, Мунчжон ушла домой. Теперь можно было хоть немного передохнуть. Весь день ее преследовали запахи еды, и только после того, как она настежь распахнула все окна и холодный ветер ворвался в комнаты, ей хоть немного полегчало. Она прилегла на полу в гостиной. Люстра, на которую она глядела в свой первый день в Корее, снова вращалась перед глазами. Она закрыла глаза, и размытые воспоминания заплясали перед ней, становясь то ярче, то бледнее.

— Мама!.. Мама!.. — всхлипнула Мунчжон, словно увидела страшный сон.

Глаза наполнились слезами и потекли по вискам прямо в уши. Сыро, неприятно. По спине побежал холодный пот. За окном было темно. Солнце уже село.

Послышался звук ввода пароля, и дверь открылась. Вернулась Кымнам. В руках она держала коробку жареной курочки. Значит, снова придется терпеть запахи курицы и масла.

— Ай комбэк хоум![130] Что такое? Ты опять уснула здесь? Что-то твой организм совсем ослаб. Хотела принести самгетхан[131], но подумала, что ты опять возмутишься — мол, он слишком наваристый. Поэтому взяла жареную курочку. Курица мигом восстановит твои силы.

Кымнам отправилась в гардеробную. Она сняла свою куртку, аккуратно повесила ее в паровой шкаф и нажала кнопку включения. Надев вязаные спортивные штаны и белую футболку, она накинула поверх нее теплый стеганый жилет в цветочек и вышла в гостиную.

Тем временем Мунчжон закрылась в туалете, с трудом переводя дыхание.

За дверью послышался голос Кымнам:

— Батюшки. Ты что же, спала, открыв все окна? Это какой же дип слип[132] у тебя должен быть? Небось продрогла. А если заболеешь? Кстати, в этом месяце за газ платишь ты! Опять включила бойлер на весь день, представляешь, сколько там натикало?!

Мунчжон последний раз сплюнула в унитаз и спустила воду. Та шумно побежала вниз, словно что-то мощно засосало ее, и снова медленно потекла в бачок. Вот бы кто-нибудь промыл так и ее внутренности… Голова ныла, и Мунчжон обхватила ее руками. За стенкой было тихо. Затем послышался шелест пакета из-под курицы, и все снова смолкло. Послышались шаги, и снова тишина. Мунчжон осторожно открыла дверь.

Прямо перед дверью стояла Кымнам, держа в руках аптечку, набитую таблетками.

— Это что такое? — с побледневшим лицом спросила Кымнам. Руки ее дрожали.

— Ничего серьезного.

— Что значит «ничего»?! Посмотри, сколько здесь лекарств!

— Говорю же, ничего такого!

Кымнам внимательно вгляделась в бегающие глаза Мунчжон и продолжила:

— Расскажи мне все. Что можно скрывать от мамы?

— Мои почки и печень… они разрушены. Я слишком много пила и редко нормально питалась. Врачи говорят, у меня возникло расстройство пищевого поведения. Ты все спрашивала: почему я не беру трубку? Просто я была пьяна и еле передвигала ноги. Или же сидела где-нибудь в обнимку с унитазом!

Как назло, именно в этот момент ее нос учуял запах курицы, на что живот тут же откликнулся сильным спазмом. Внутри все скрутило. Дальше терпеть было просто невозможно. Мунчжон резко нагнулась, и ее стошнило на пол.

— Мунчжон!

Увидев зеленый желудочный сок с мелкими комками, Кымнам в ужасе подскочила к дочери.

— Не подходи! — закричала Мунчжон.

Рвота продолжала изливаться на пол. Кроме выпитого еще на рассвете юджа-чая дома у Чони, за день она так ничего и не съела, поэтому рвота имела специфический кислый запах.

— Чон Мунчжон!

— Не подходи сюда!

Мунчжон осела на пол и ладонями начала собирать рвоту. Кымнам сбегала за полотенцем и уже начала вытирать руки дочери, когда та издала сдавленный звук, и ее снова вырвало. Прозрачный, липкий желудочный сок испачкал одежду Кымнам, но та не обратила на это никакого внимания. Лишь продолжала начисто вытирать руки Мунчжон, которыми та все норовила ее оттолкнуть с криками «Не подходи!». В конце концов Кымнам сгребла Мунчжон в охапку и крепко прижала к себе.

— Ну что с тобой? Что с тобой, моя девочка? Скажи маме. Что болит? Где болит?

Кымнам продолжала обнимать худенькое тело дочери, и та, проливая слезы, выдавила:

— Мама, я… Я так хочу к маме…

— Мама здесь, с тобой. Все хорошо, доченька. Все хорошо. Мы все вылечим. Мамины руки исцелят от любой хвори. Что бы это ни было, мы справимся.

Язва желудка, рак желудка, рак печени… Воображение Кымнам рисовало всевозможные страшные диагнозы. Но Мунчжон покачала головой:

— Я очень хочу увидеть маму. Я знаю, как это подло. И знаю, как сильно это тебя ранит. Но я хочу увидеть настоящую маму. Мою родную… И рисовать я больше не хочу. И кисти держать противно. От одного запаха краски меня выворачивает наизнанку!

Сердце оборвалось: «настоящую маму», «мою родную»? Все внутри у Кымнам сжалось от боли, но подать виду она не смела. Потому что в действительности она не рожала Мунчжон. Она не была ее родной мамой. Она стала ею, когда Мунчжон исполнилось тринадцать лет.

— Как же тебе повезло. Дочка и красавица, и умница, и характер прекрасный. Ну где такую, как Мунчжон, еще сыскать?! — воскликнула молодая Кымнам, одетая в форму работницы универмага.

Она стояла в продуктовом отделе и мешала закуски на продажу.

— Конечно повезло. Но чтобы оказать ей должную поддержку, нужно зарабатывать деньги. Она у меня собирается в университет, — со счастливой улыбкой ответила ей Сунён, одетая в такую же форму.

— Обязательно отправляй. Пока сама хочет учиться, нужно помогать. Мне вот до чего обидно, что училась только в начальной школе. Хотя я, конечно, потом сдала квалификационный экзамен и получила корочку, но разве это одно и то же? Ходить в школу ведь так здорово! Эх, если бы я только не устроилась работать на завод по изготовлению градусников, уже тоже родила бы дочурку, похожую на Мунчжон…

— Зато ты относишься к ней как к родной. И я за это тебе очень благодарна. Кстати, она сказала, ты в прошлый раз сунула ей денег на книги? Не балуй ты ее так!

— Ну и что с того? Она мне все равно что племянница. Как там «племянница» по-английски? Ну, неважно. Она даже по дороге к универмагу, когда шла встречать тебя, учила какие-то английские слова. Просто золото!

— Я так хочу… чтобы моя Мунчжон жила как цветок. Не как какой-то сорняк, вроде меня, — произнесла Сунён, укладывая засоленную рыбу в контейнер.

— Ой, а разве Мунчжон не едет послезавтра с классом на экскурсию? Проводи ее как следует. А то несколько дней не увидитесь.

— Да. Только в день ее отъезда мне на работу с раннего утра…

— Так в чем проблема? — игриво подтолкнула ее плечом Кымнам. — Поменяйся со мной! У меня послезавтра как раз нерабочий день.

— Правда? Тогда я выйду завтра вместо тебя. А ты отдохнешь.

— Договорились! Тогда я наконец-то схожу завтра в галерею у дворца Токсугун. Аж не терпится!

А на следующий день, 29 июня 1995 года, универмаг «Сампун» почти полностью обрушился. Не только Сунён, но и пришедший забрать ее с работы любимый муж погибли под завалами. Тела обнаружили только спустя две недели после трагедии. Мунчжон думала, что расстанется с мамой всего на два дня, а пришлось прощаться навеки. Девочка в одночасье стала сиротой, и Кымнам удочерила ее, параллельно расставшись со своим молодым человеком. Хотя он смирился с тем, что Кымнам потеряла возможность иметь детей после работы на вредном производстве, заявил, что не сможет принять такую взрослую девочку как собственного ребенка. Кымнам чувствовала свою вину за то, что предложила Сунён поменяться сменами. Воспоминания об этом до сих пор терзали ее сердце. В тот день именно Кымнам должна была оказаться под завалами. Поэтому она с еще большей самоотверженностью бросилась воспитывать и растить Мунчжон, относясь к ней, как к родной дочери. Нет, даже бережнее.

Свою боль Кымнам старалась не показывать, всегда с гордостью напоминая Мунчжон, что рада обрести такую красавицу-дочку, избежав больниц и токсикозов. Но девочка знала, что Кымнам чувствует на самом деле. Поэтому в какой-то момент она отказалась от своей мечты стать архитектором, который будет строить прочные здания. Вместо этого она взялась за кисти и начала воплощать чужую мечту. Казалось, тем самым она отплатит Кымнам за ее заботу. За то, что та, когда Мунчжон было просто некуда идти, протянула ей руку помощи и начала готовить ей ее любимый кимпаб. Казалось, прожить за Кымнам ее жизнь — единственный способ отдать ей долг.

Поэтому Мунчжон стала рисовать. Уехала в Америку, которой Кымнам так восхищалась, провела там выставку, встретила парня из простой семьи и вышла за него замуж. Все мечты Кымнам — даже желание встретить старость в Соединенных Штатах — она спроецировала на свою жизнь. Только так она могла отблагодарить ее. Но в какой-то момент эта мечта дала трещину. Мунчжон почувствовала, что ей просто не хватает воздуха: словно огромный камень встал поперек горла. Начались проблемы с желудком, проблемы со сном. Сначала крепкий алкоголь помогал ей заснуть. Но потом и он перестал действовать. От одной мысли, что нужно рисовать картины к очередной выставке, у нее внутри все сжималось. И Мунчжон начала пить на один стакан больше, чем раньше. Тогда она могла отключиться и хоть немного поспать. Затем организм привыкал, и она добавляла еще. В итоге, чтобы заснуть, ей приходилось опустошать целую бутылку крепкого спиртного. Результатом стал страшный вердикт врача: почки и печень практически отказали.

Сразу после этого Мунчжон совсем завязала с алкоголем. Но зато перестала спать. За несколько дней до выставки, истощенная, она сидела перед пустым холстом и бесцельно махала кистью, марая его хаотичными линиями. Люди сами разберутся и проинтерпретируют как им вздумается. Разве не так обычно происходит? Вот что она думала о картинах, но никогда не произносила этого вслух, чтобы никто не узнал, насколько поверхностно ее отношение к искусству. И теперь, выливаясь на холст, ее тревога и сомнения превращались в беспорядочное смешение цветов, без гармонии и единства композиции. Это был стиль, совершенно непохожий на тот, в котором она рисовала все это время. В итоге Мунчжон просто отменила выставку, выплатив приличный штраф. И даже муж, который всегда и во всем был ее опорой и поддержкой, начал уставать от угасающей и телом и душой Мунчжон. Можно сказать, она просто бросила все и сбежала в Корею, захватив с собой лишь расстройство пищевого поведения.

Кымнам плакала. Обнимая ее, Мунчжон голосила, громко причитая. Прозрачные слезы текли по ее тонким морщинкам.

— Почему ты не сказала?.. Зачем скрывала? Кто же просил тебя жить за меня?

Кто бы мог подумать, что все тридцать лет, которые Мунчжон жила как ее дочь, она провела с таким грузом на душе. Кымнам чувствовала огромную вину за то, что ничего не замечала. А Мунчжон, рыдая, продолжала изливать душу:

— Я больше не хочу садиться за холст. Не хочу брать в руки кисти. Ничего больше не хочу.

— Правильно. Ничего не делай. Ничего.

Мунчжон кричала и мотала головой: «Не буду, не буду!» — Кымнам, крепко обхватив ее, продолжала держать в своих объятиях.

— Поехали, повидаемся с твоей мамой. Вместе поедем… — утешала Кымнам, медленно хлопая ладонью по ее спине, и вскоре Мунчжон немного успокоилась.

— Извини, — произнесла она, когда немного пришла в себя.

Только теперь Мунчжон осознала, какую рану могла нанести Кымнам своим неожиданным признанием. Она, словно по привычке, продолжала примерять ее боль на себя.

— За что ты извиняешься? Это все моя вина. Просто не возвращайся в Америку. Останься здесь, со мной.

— Я должна была… жить так, как ты мечтала. Но я чувствовала, что не вынесу этого. Прости меня, я не могла больше так жить. Прости меня, мамочка. Ты ведь всю жизнь мне отдала, обрекла себя на одиночество…

Тот огромный, холодный, тяжелый камень, который Мунчжон так и не смогла с себя скинуть, теперь обрушился на голову Кымнам. И она лежала придавленная весом этой глыбы, не в состоянии ни вздохнуть, ни пошевелить головой или ногами. Выходит, все это время она жила, возложив такую ношу на хрупкие плечи Мунчжон? Какой Нью-Йорк? Какая статуя Свободы? Ей больше не хотелось даже слышать об этом. В голове мелькали вспышки: гас и снова загорался свет, словно в ее мозгу что-то окончательно сломалось.

Красный автомобиль мчался по скоростной дороге Сеул — Чхунчхон в провинцию Канвондо. На дверях «Изумительного ланча» висело объявление: «Временно закрыто. Но скоро вновь си ю эгейн! А пока возьмите по кусочку этого лакомства!» В сумке-холодильнике под дверью лежали красиво упакованные рисовые пирожные с начинкой из тыквы.

На водительском и пассажирском сиденьях расположились мама с дочкой. Обе в солнцезащитных очках, скрывающих опухшие от слез глаза.

— Ничего, что ты вот так закрыла магазин? А если твои клиенты будут голодать?

— Ну что поделаешь? Если моя кровиночка заболела и не в состоянии есть, сначала надо решить эту проблему.

Проехав стоянку для отдыха по дороге на Капхён, Кымнам сильнее вдавила педаль газа, направляя автомобиль к побережью моря. Туда, где они с тринадцатилетней Мунчжон развеяли прах ее родителей.

Выехав с автомагистрали Чхунчхон, Кымнам, минуя ряд тоннелей, направилась по скоростной дороге «Янян». Мелькающие между тоннелями ландшафты все еще больше напоминали зимние. Хотя сезон пробуждения лягушек уже миновал, на вершинах гор еще лежал снег. Кымнам провела за рулем уже почти три часа, ни разу не передохнув. Спина затекла, но она продолжала гнать машину вперед. Ей хотелось поскорее доставить Мунчжон к морю, где покоились ее родители. Где мощные волны, не встречая препятствий, обрушивались на берег.

Когда они взбирались в гору по скоростной автомагистрали «Тонхэ», автоматически включились дворники. Редкие капли дождя, едва упав, тут же пропадали из зоны видимости. Небо было чистое, но откуда-то мелко накрапывало. Дворники двигались туда-сюда, выполняя свою монотонную работу. Перед поворотом на автомагистраль «Сорак» вдали на горизонте показалась радуга.

Кымнам воскликнула:

— Мунчжон, гляди: радуга!

Мунчжон подняла голову от окна и взглянула в направлении, указанном Кымнам. Увидев длинную радугу, она улыбнулась.

— Вперед, прямо в радугу! Летс гоу![133]

Мунчжон была благодарна Кымнам за то, что та продолжала вести себя как ни в чем не бывало. Ей вдруг стало ясно, что Кымнам будет любить ее всю жизнь, несмотря ни на что. Что бы она ни сказала, на следующий день ее будет точно так же ждать теплый завтрак, и Кымнам обязательно подложит ей добавки. Как родной дочери. Глаза Мунчжон покраснели. Ей стало стыдно. Не надо было выкладывать все.

— Осталось каких-то тридцать минут — и мы на месте. Потерпи еще чуть-чуть. Ты, наверно, проголо… То есть я хотела сказать… не будем торопиться, спокойно подумаем, чем можно пообедать.

Одетая в бежевое пальто и шелковый платок Кымнам обеими руками схватилась за руль и села прямо. Видимо, больная спина уже давала о себе знать. Проехав еще немного, они увидели указатель на пляж Хваджинпхо. Будний день в межсезонье обеспечил им почти пустую парковку. Кроме их красного автомобиля, там стояло лишь несколько домов на колесах, предназначенных для кемпинга. Мунчжон с Кымнам оставили машину на стоянке и двинулись в путь.

Они вошли в густой сосновый лес. Пройдя немного вперед по грунтовой дороге, усыпанной шишками, они наконец вышли к морю. Это был труднодоступный пляж, расположенный в самой северной точке восточного побережья. Мелкие осколки ракушек и камней превратились в мягкий, нежный белый песок, взлетающий в воздух от легкого дуновения ветра. Сначала в нос ударил соленый запах моря, а вскоре послышался шум набегающих на берег волн.

— Иди скорее, позови маму. Скажи, что ты пришла, — обратилась Кымнам к Мунчжон. И та в бежевых стеганых сапогах бросилась к морю.

Подбежав к самой кромке воды, Мунчжон крикнула:

— Мама!

Тишина.

— Мама!

Но крик ее остался без ответа. Лишь нежный шум прибоя нарушал звенящую тишину. И все же ей стало легче. Глядя туда, где туманной полоской сливались две синевы — просторного моря и бескрайнего неба, она продолжала звать маму, и с каждым криком на душе становилось светлее. Казалось, она одновременно зовет и маму Сонён, приглядывающую за ней с небес, и маму Кымнам, стоящую поодаль.

Мунчжон выложила морю все, что столько лет копила внутри. Громко рыдая, она взывала к маме и папе, чей прах развеяла здесь тридцать лет назад. И только тогда почувствовала, что огромный камень, что так долго давил на грудь, наконец исчез.

Однажды с мамой Сунён они лежали на этом белом песке под сияющим звездным небом. Пахло чем-то горелым: то ли жгли дрова, то ли сжигали мусор. И этот запах смешивался с ароматом моря, запахом маминой малой родины. Смутные воспоминания вдруг обрели четкие очертания. И с ними — мамины слова: «Хочу, чтобы однажды мой прах развеяли именно здесь». Мунчжон не понимала, почему мама захотела покоиться на этом берегу, в месте, наполненном самыми дорогими воспоминаниями. Порой она даже злилась на маму за это. Но теперь поняла. Мама хотела, чтобы Мунчжон могла вот так приехать и наплакаться вволю. Вспоминая о счастливых мгновениях, выполоскала свое сердце, отмыла от всех тревог. Мама ушла, оставив дочери убежище от житейских бурь, наполненное самыми теплыми моментами прошлого…

Кымнам, тихо стоя позади, сложила руки для молитвы, закрыла глаза и обратилась к небу: «Пожалуйста, пусть Мунчжон будет счастлива…» Она думала о том, как сильно виновата. Вспоминала, как впервые похвалила Мунчжон за победу на школьном конкурсе рисунков, как купила и с гордостью вручила ей самую дорогую кисть, как просила ее не стесняться и сразу говорить, если у нее закончатся краски. И как расплакалась, глядя на ее картины в Лос-Анджелесе два года назад. Одна мысль о том, что все это Мунчжон, множа внутреннюю тоску, делала только ради нее, разбивала Кымнам сердце. Кончик носа защипало.

Она проглотила подступившие слезы и тихо произнесла:

— Прости меня, Сунён… Прости.

Спустя некоторое время Мунчжон подошла к Кымнам. С преобразившимся лицом она подхватила старушку под руку. Подняв солнцезащитные очки на лоб, мама и дочь отправились гулять по белому песку. Кымнам сняла обувь и понесла ее в руках. Было приятно пройтись босиком по берегу, ощущая ласку набегающих волн. Шелковый шейный платок с золотыми узорами танцевал на ветру. Мягкий мокрый песок забивался между пальцами, на одном из которых все еще красовалась маленькая ромашка, похожая на яичницу.

— Красота. Красиво получилось… Ромашка на твоем мизинце. Я все время думала о нем. Об этом твоем пальце, — глядя на мамину ногу, произнесла Мунчжон.

— И я считаю красота, — ответила Кымнам, поправляя взлохмаченные ветром волосы дочери.

Они наскоро забронировали в Сокчхо гостиницу дачного типа и отправились туда. Подъехав ближе к пляжу, они заметили впереди колесо обозрения. Оно медленно вращалось, поднимая кабинки от бушующего моря высоко к небесам.

Указав на колесо, Мунчжон вдруг предложила:

— Давай прокатимся!

Она вырулила к кассам и припарковала машину на стоянке рядом. Продавец билетов уточнил, не побоится ли пожилая женщина подниматься так высоко. Но Кымнам это не пугало. Ей даже не нужно было себя как-то настраивать. К этому возрасту у нее почти не осталось страхов. Опираясь на руку Мунчжон, Кымнам взобралась в кабинку. Они присели рядом, и кабинка на удивление быстро начала поднимать их к небу. Из колонки внутри заиграла классическая музыка. Кымнам замурлыкала, тихо подпевая.

— Канон Пахельбеля… — прислушавшись, объявила Мунчжон.

— Может, ты хотела заниматься музыкой? Вместо рисования?.. — осторожно поинтересовалась Кымнам. Но Мунчжон покачала головой:

— Архитектурой. Хотела проектировать крепкие дома, которые ни за что не обвалятся. Вместо того гнилья, что сложилось как карточный домик, раздавив моих родителей.

— Но ведь еще не поздно…

— Знаешь… — начала Мунчжон и вдруг замолчала.

— Говори, — поддержала ее Кымнам, взяв за руку.

— Такое ощущение, что все это были лишь отговорки. А увидела море — и захотела его нарисовать.

Мунчжон взглянула за окно кабинки. Под ними раскинулся морской простор, и нельзя было распознать, где кончается море и начинается небо.

Кымнам молча сжала ладонь дочери и сказала:

— Не заставляй себя. Тебе вовсе не обязательно так жить. Человеку отведено слишком мало. Можно ли тратить время на что-то, кроме любви? Делать то, что не любишь, есть то, чего не хочется?

— Я не заставляю себя. Какая у тебя, мама, все-таки непостоянная дочь, не правда ли? — улыбнулась Мунчжон, и горячая слеза скатилась по ее щеке. — Мам, что-то я проголодалась.

Мунчжон опустила голову на плечо Кымнам, и та наконец с облегчением выдохнула.

Они купили на центральном рынке продукты и вернулись в гостиницу. Фасад здания был выполнен из стекла и легко пропускал шум волн. На их счастье, в номере оказалось все необходимое для самостоятельного приготовления пищи. Ради дочки, пожелавшей пибимпаб, Кымнам обжарила говяжий фарш, обдала кипятком шпинат и стебли папоротника. Затем взяла пророщенные зерна маша и также слегка бланшировала их, чтоб сделать более хрустящими. Отсутствие домашней пасты из красного перца и приобретенного в любимой лавке свежего кунжутного масла расстроили Кымнам, но все же у нее получилось смешать соус нужной консистенции, добившись желаемого сладко-острого вкуса. Она аккуратно уложила на свежеприготовленный теплый белый рис шпинат, ростки папоротника и маша. После чего добавила обжаренные в масле грибы шиитаке и ломтики кабачка. И в самом конце положила обжаренное мясо и наполовину прожаренную яичницу.

Вспомнив яичную ромашку на своем мизинце, Кымнам улыбнулась. Добавив ложку острой перечной пасты, сбрызнутой кунжутным маслом, она посыпала все приправой из кунжута и соли и поставила перед дочерью. Уже держа наготове ложку, Мунчжон слегка улыбнулась. Кымнам переживала, не пытается ли дочь впихнуть в себя еду насильно, но, поглядев на нее, выдохнула с облегчением.

Мунчжон раздавила жареное яйцо, немного перемешала вытекший желток с рисом и зачерпнула полную ложку. Отправив ее в рот, она медленно, осторожно прожевала и наконец проглотила.

— Вкуснятина…

— Еще бы! Это же творение Чон Кымнам! Разве может быть невкусно?

Наконец-то и лицо Кымнам хоть немного посветлело. Они сидели перед большой миской пибимпаба, сверху которой ярко расцвела яичница-ромашка, и широко улыбались друг другу. Со слезами на глазах.

Вечером, когда на небе уже висел тоненький серп луны, в «Изумительный ланч» потянулись клиенты. Но, прочитав объявление о временном закрытии, они озадаченно разворачивались и уходили, прихватив оставленный у порога тыквенный тток. И хотя получалось, что пришли они зря, каждый ушел довольный, мысленно восклицая: «„Изумительный ланч“ в своем репертуаре!» Заботливое сердце Кымнам просто не позволило ей оставить клиентов голодными. Когда рисовых пирожных осталось всего несколько штук, к магазину подошла Хэён, чья беременность теперь была заметна невооруженным глазом. Она решила не брать пирожное, подумав о тех, кто придет после нее. Синпхун рассудил так же и уже повернул обратно, когда наткнулся на заметно возмужавшего Хынмина.

— Хынмин! Возьми-ка тток. Дома съешь.

— Нет, это вы возьмите, — замотал головой Хынмин, догадавшись, что рисовых пирожных осталось мало.

— Я в театре рамён заварю, делов-то.

Заметив, что Синпхун пытается великодушно уступить ему, Хынмин решил не отставать:

— Да мы тоже с Минсу… то есть с другом, можем купить что-то на двоих.

— Минсу? — удивленно переспросил Синпхун.

— Да. Это мой друг.

— Ты, случайно, не ученик средней школы Хэхва? — радостно хлопнув Хынмина по плечу, уточнил юноша.

— Да, а что?

— Ну, пацан, ты даешь. Твой Минсу — это мой младший брат. Он еще первый в рейтинге по успеваемости, верно?

— Так вы тот самый старший брат Минсу, который из-за актерства бросил юридический факультет и его выгнали из дома?

— Эй, меня не выгнали! Я сам ушел. Это называется «независимость»! Сепарация! Понял?

Эта бравада, столь напоминающая манеру речи Минсу, лишь убедила Хынмина, что перед ним действительно родной брат его друга.

— Ну, пацаны, вы даете. Тайно от меня затеяли дружбу? На, купи что-нибудь вкусное. Это тебе на карманные расходы.

Словно превратившись в главного героя подросткового комикса, Синпхун вытащил из кармана деньги, сунул их Хынмину, хлопнул его пару раз по плечу и удалился. Когда он скрылся из виду, Хынмин развернул ладонь. В руке лежали две купюры по тысяче вон. Пока он растерянно глядел на эту сумму, перед «Изумительным ланчем» вновь появилась Хэён, на этот раз с коробкой мандаринов.

— Ой, они же тяжелые. Я донесу. Вы домой?

— Надо не отнести, а поставить здесь, у дверей магазина.

Увидев приготовленный Кымнам тток, Хэён сразу подумала, что эти рисовые пирожные идеально сочетаются с мандаринами. Поэтому отправилась и купила целую коробку. Теперь перед дверями «Изумительного ланча» стояли уже две разновидности лакомств.

— После сухого ттока всегда очень хочется пить. Я подумала: к нему отлично подойдут мандарины! К тому же полезно — витамин С!

Ласково улыбнувшись, Хэён взяла два круглых маленьких мандарина и протянула их Хынмину. Приняв угощение, он сунул их по одному в каждый карман, надеясь чуть позже поделиться с Минсу. Ну и конечно, купить каких-нибудь снеков, чтоб вместе похрустеть.

Чуть позже, когда Хэён и Хынмин ушли, из голубого грузовика Ынсока в обнимку с Тыль выпрыгнула Чони.

— Бабушка сегодня взяла выходной? Надеюсь, не заболела…

— Бабуська, бабуська! — залепетала Тыль.

— Да, бабушка! — засмеялась Чони, умиляясь дочке, которая активно тренировалась произносить новые слова.

Глядя на них, Ынсок тоже широко улыбнулся. Увидев еду перед дверью, Чони не смогла остаться в стороне. Сбегав в соседний круглосуточный магазин, она купила несколько упаковок маленьких питьевых йогуртов. Не забыла она захватить и короткие желтые трубочки для них. Ынсок же в это время успел съездить на родительскую птицеферму, откуда привез целый лоток свежих вареных яиц.

Так одна сумка, заполненная рисовыми пирожными, превратилась в пир горой: теперь посетителей ждали три килограмма мандаринов, четыре ряда маленьких питьевых йогуртов и целая упаковка вареных яиц. Благодаря отзывчивым постоянным клиентам «Изумительного ланча» магазин продолжал дарить тепло, несмотря на закрытые двери.

Кымнам и Мунчжон лежали бок о бок под шуршащим белым одеялом и глядели в потолок.

— Надеюсь, все поели? Закрылась безо всякого предупреждения… Никто же из-за этого не будет вечером голодать? — вздохнула Кымнам.

— Мне тут стало интересно…

— Что? Спрашивай.

— Почему «Изумительный ланч»? Мне кажется, я ни разу не спрашивала, почему ты назвала магазин именно так.

— А ты подумай, какое английское слово я там зашифровала?

— И-зу-мит… — медленно произнесла Мунчжон, глядя на тени от лампы на потолке. — Meet — это же «встречаться»?

— Вот-вот. Такой смысл я и хотела передать: увидимся за изумительным обедом!

— Увидимся за изумительным обедом… Отличное название.

Кымнам повернулась к Мунчжон:

— Они там точно поели?

— Мам, ну разве на свете существует только твой магазин готовых обедов? Зайдешь в любой круглосуточный у дома — и аж глаза разбегаются, сколько там аппетитных коробочек с ланчами. К тому же они не только вкусные, но и дешевые! С покупки и бонусы можно накопить, и скидку получить. Когда ты меня в прошлый раз попросила попробовать, честно говоря, было солоновато. Ты смотри, так все клиенты уйдут. Не роняй планку, директор Чон Кымнам! Ах да, «Хэчжа-ланч»?[134] По-моему, один из готовых обедов так назывался. Я как-то покупала попробовать, ну очень сытно и вкусно.

Мунчжон засмеялась.

— Зачем ты напоминаешь мне про этот «Хэчжа-ланч»? Это же один из моих главных конкурентов. И вообще, что с того? Как ни изгаляйся, делая качественно, дешево и со скидками, будет и вполовину не так вкусно, как у меня! Все-таки беспокоюсь: как там они? Верно, мучаются от голода… Надо было оставить побольше ттока, — разволновалась Кымнам и накрылась одеялом.

— Слушай, а этот Сэмаль…

— Что? Ох, вот тоже бедолага. Наверное, так и бродит на холоде да ищет, не обронил ли кто пятьсот вон.

Кымнам закрыла свой магазин всего лишь на день, но уже не находила себе места, продолжая ворочаться и вспоминать то тех, то других.

— Надеюсь, он все-таки рискнет. Я имею в виду продажу журналов, — тихо продолжила Мунчжон.

Тогда Кымнам повернулась к ней и, крепко обняв, произнесла:

— А я хочу, чтобы теперь ты занималась тем, что действительно просит твоя душа.

Несмотря на теплое объятие, Мунчжон почувствовала, будто в сердце Кымнам бушует ветер. Не легкий весенний ветерок, а вызывающий слезы, промозглый, ледяной ветер. Мунчжон зарылась глубже в объятия мамы. Но, даже закрыв глаза, она отчетливо видела перед собой ту голубую границу моря и неба, на которую глядела с колеса обозрения. Все это время сердце ее металось. Оно скиталось, как бездомный Сэмаль, не находя покоя и приюта. А теперь она хотела только одного: поскорее взяться за кисть. Выдавить из твердого тюбика кобальтовый синий и чуть разбавленный водой небесно-голубой смешать с белым. А затем величественно нанести краску на холст, создав свой, новый цвет, которого еще не видел мир.