Обед, согревающий душу

Глава 5. Си ю эгейн!

Динь-дилинь! — прозвенел на рассвете дверной колокольчик. Ее не было здесь всего лишь два дня, а все уже казалось незнакомым. Словно она вернулась из длительного отпуска. И почему два дня ощущались такими длинными? Еще и погода скачет. На прошлой неделе было по-весеннему тепло, а теперь снова похолодало. Ночью температура и вовсе упала ниже нуля, так что на телефон даже отправили предупреждение о заморозках.

Кымнам встала перед зеркалом. Она пригладила седые волосы и заправила их за уши. Сегодня ей показалось, что морщины вокруг рта стали глубже. Она повернула голову и осмотрела другую щеку, заметив то же самое у другого уголка губ. Кымнам усмехнулась такой симметричности, но тут же погрустнела: «Когда же я успела так постареть? Кто украл мое время? Мою молодость, мою юность? А ведь там, внутри, все еще живет молодая, задорная девушка…»

Ее окруженные морщинами глаза заблестели, и показались прозрачные слезы. Но она мигом взяла себя в руки и воскликнула:

— И сегодня тоже хэв э найс дэй, Кымнам!

Пожелав себе прекрасного дня, она отправилась на кухню.

И вновь под любимую Moon River она начала промывать рис, широкой частью ладони шаркая по зернышкам. Затем промыла и подготовила для салата капусту, салатные листья, морковь и микрозелень. Маленькие ростки, размером с ноготок, выглядели забавно и мило. Глядя на них, Кымнам сразу вспомнила малюсенькие ладошки Тыль.

«Интересно, что она схватит ими на церемонии тольчаби?»

Нежно улыбнувшись, Кымнам достала деревянную разделочную доску и положила сверху морковь. Разрезав половинки на тонкие пластинки, она нашинковала их. Перед глазами возникло лицо Хынмина, ворчащего, что не любит морковь.

— Ох, батюшки. Не крупноваты ли куски? Хынмин не обрадуется… Нет, все правильно. Пусть ест, морковь полезна для глаз. Откажется — еще заболеет! — хихикнула она.

Глядя на зелень, вспомнила Тыль; глядя на морковь, подумала о Хынмине, а следом вспомнила и Хэён, которая из-за токсикоза в последнее время почти ничего не ела, но блинчик с кимчхи, приготовленный Кымнам, уплетала с удовольствием.

— Так-так, это для него, а это для нее… Что-то сегодня ужасно по всем соскучилась. Интересно, ждать ли их вечером?

Темные глаза Кымнам ярко заблестели.

Стоя перед магазином «Изумительный ланч», Сэмаль теребил карман старой, изношенной темно-зеленой куртки. Она уже отжила свое, но Сэмаль дорожил этой вещью, ведь именно эта куртка согревала его в холодные дни и ночи на улице. Не решаясь зайти, Сэмаль вынул из кармана лист бумаги, который все это время сжимал в руке. Это была записка, которая лежала в контейнере с обедом, купленным за пятьсот вон.

Перечитав записку, Сэмаль будто бы снова услышал вдохновляющий голос Кымнам, и он придал ему уверенности в себе. Прошел уже год с тех пор, как Сэмаль поселился на станции «Хэхва». А значит, ровно год назад он впервые пришел в «Изумительный ланч». Он заходил сюда стабильно раз в два дня, но почему-то сегодня волновался, как впервые. Быть может, потому что сегодня пришел сообщить о важном решении?

Сэмаль распахнул дверь. На звук дверного колокольчика из кухни выскочила Кымнам в белом платке в цветочек и тонком хлопчатобумажном платье. Конечно, и на нем красовался цветочный узор.

Дрожа от волнения, Сэмаль заговорил:

— Хозяйка, я все-таки решил открыть дверь. Ре-решил рискнуть. Попробую продавать, — зажмурившись, выпалил Сэмаль и робко открыл глаза.

Он надеялся услышать радостную похвалу, но ожидания не оправдались. Кымнам глядела на него так, словно впервые об этом слышит, и у Сэмаля внутри все похолодело.

— А вы кто?.. — удивленно обратилась к нему Кымнам.

Сэмаль опешил, не зная, что сказать.

— Магазин еще не открыт. Я только промываю рис, пока нечего выставить на продажу.

— Э-э…

— Пока не работаем. Или вы… пришли за бесплатным обедом?

Кымнам продолжала говорить странные вещи, и глаза Сэмаля увлажнились.

— Хозяйка!..

Кымнам оглядела одетого в обноски Сэмаля с ног до головы.

— Верно, это мой магазин. Но бесплатно ничего не дам. Пятьсот вон! Готова продать вам обед всего за пятьсот вон. Так что не попрошайничайте, а заработайте и возвращайтесь. Что ж, хэв э найс дэй!

Кымнам помахала ему рукой и скрылась на кухне. Только что она произнесла именно то, что сказала Сэмалю в их первую встречу.

— Хо-хозяйка!

Руки его задрожали и выронили записку. Белая бумажка мягко приземлилась на пол. Он без сил опустился на колени, поднял записку, убрал ее в карман и вышел из «Изумительного ланча».

«Я должен немедленно сообщить об этом. Но кому? Кому рассказать, что госпожа не узнала меня, хотя мы виделись буквально позавчера. Кому объяснить, что с ней что-то не так? Что симптомы очень напоминают те, что были у мамы. А у нее на фоне сильного стресса после того, как я потерял бизнес и арестовали все наше имущество, началась деменция. Кому же сообщить?»

Сэмаль не знал, как поступить. Подойди он к кому в таком виде, любой отшатнется от него, как от голубя с грязными перьями. И тут он вспомнил: точно, Мунчжон! Нужно сообщить дочери госпожи Кымнам. Но где же с ней встретиться? Сэмаль несколько раз прошел под окнами «Изумительного ланча», заглядывая внутрь. Кымнам пока не покидала кухню. Он с облегчением выдохнул.

— Только увижу ее дочь-художницу, сразу сообщу. Непременно!

И Сэмаль с беспокойством завернул в соседний переулок.

К девяти часам утра витрина опустела — все обеды с копченой уткой в медово-горчичном соусе и овощами были распроданы. Кымнам выдохнула и присела в зале. До приготовления следующих порций у нее еще оставалось время на отдых. Только вот ее вдруг сильно потянуло в сон. Кымнам широко зевнула, покрутила головой из стороны в сторону и напрягла глаза. В это время в магазин зашла Мунчжон.

— Мам, это я. Ой, а обедов уже нет?

— Конечно. Все уже раскупили. Здесь тебе не абы что, все-таки «Изумительный ланч»! Как прошла твоя встреча?

— Хорошо. Договорились, что буду рисовать ту картину с морем. А дядя Сэмаль не появлялся?

На шее Мунчжон красовался розовый кашемировый шарф, а лицо озаряла радостная улыбка, и Кымнам, глядя на нее, сразу вспомнила Сунён. Чем старше становилась Мунчжон, тем больше походила на маму. Она уже нормально ела и все чаще улыбалась. Теперь Кымнам могла выдохнуть.

— Нет. Сегодня его не видела. А вы договорились встретиться?

— А-а-а, просто хочется, чтобы он обязательно попробовал эту работу… Продавать журналы.

— Может, по кофейку? — зевая, предложила Кымнам.

— Сбегать за американо?

— Нет. Сегодня хочется заварить растворимый и выпить чашечку, макая в него крекер.

— Чего это вдруг? Куда пропала предпочитающая американо мама, что грезила о Нью-Йорке?

— Просто раньше… Ладно, неважно.

Давным-давно, когда они с Сунён работали в продуктовом отделе торгового центра, иногда в свободную минутку они позволяли себе полакомиться растворимым кофе. Кымнам хотела поделиться этим воспоминанием, но остановила себя.

— Ну, расскажи? Ты же знаешь, я терпеть не могу, когда недоговаривают.

— И что? Терпеть она не может. Это мне сейчас говорит квартирантка, ни разу не заплатившая за аренду жилья?

Мунчжон округлила глаза:

— Я же сказала, что поживу всего месяц и съеду. А когда мы с тобой поедем в Нью-Йорк, буду твоим первоклассным гидом, тем и отплачу. По рукам?

— Ну ладно, по рукам. Только вот что же делать с магазином? Закрывать на целый месяц? Морить людей голодом?

— Мама, ну я же говорила! Ты не одна в этом районе продаешь еду.

— Пф. И я тебе говорила! Здесь такой вкуснятины больше нигде не продают. Посиди-ка пока, покарауль магазин. Схожу куплю растворимый кофе и печенье. Страсть как захотелось.

Положив фартук и платок в цветочек на стол, Кымнам подошла к кассе и вытащила оттуда две купюры по пять тысяч вон. Не накинув даже пальто, она уже собиралась выйти на улицу, но Мунчжон остановила ее:

— Мам, там же холодно! Простудишься. Надень пальто.

— Да тут близко. Какая простуда. Ноу проблем!

Но бодро воскликнувшая «Ноу проблем!» Кымнам не вернулась обратно ни через час, ни через два.

Оставив двери магазина открытыми, Мунчжон сбегала до ближайшего продуктового, но Кымнам там не нашла. Тогда она побежала в ближайший круглосуточный магазин, а потом обыскала и соседний маленький супермаркет, но и там никто не видел пожилую женщину. Мунчжон охватила тревога: «Куда же мама могла запропаститься?» Она с раздражением взглянула на оставленный возле кассы мобильный телефон. Обычно Кымнам с ним не расставалась — мол, надо и фото сделать, и влог по дороге снять. Надо же было ей именно сегодня уйти без него!

Когда истекли два часа, Мунчжон решила подать заявление в полицию. Но в этот момент в магазине появился Сэмаль. На его лице читалось беспокойство, казалось, он ждал встречи с Мунчжон.

— Хорошо, что вы здесь, — начал Сэмаль, прежде чем она успела хоть что-то сказать.

— Вы меня искали?..

— Хозяйка на кухне? — уточнил Сэмаль, глядя на Мунчжон, нервно сжимающую кулаки.

— Нет. Сказала, что сходит за кофе, но все еще не вернулась. И телефон оставила. Я с ума схожу от беспокойства.

Мунчжон несколько раз нервно откинула челку со лба.

— Скорее звоните в полицию! Оставляйте заявление.

— Заявление?

— Все-таки мне кажется, у хозяйки болезнь Альцгеймера. По симптомам все так же, как было у моей мамы. Моя мама тоже…

— О чем вы? Болезнь Альцгеймера? То есть деменция? Это когда постепенно теряют память? Хотите сказать, мама больна?

Казалось, кто-то выстрелил ей прямо в сердце. Не может быть, чтобы у Кымнам… Застыв на месте, Мунчжон глядела сквозь Сэмаля.

— Утром я заходил в магазин, а она меня не узнала. Смотрела так, словно видела впервые в жизни.

У Мунчжон подкосились ноги. Мысли путались, как нитки в плохом клубке. «Неужели у мамы началась деменция? Но как давно? И насколько серьезно она больна? Почему я ничего не замечала? И куда она сейчас могла уйти?»

Мунчжон вытащила телефон и набрала 112. Но только она собралась нажать кнопку вызова, как дверь открылась, и на пороге показалась одетая в светло-коричневую куртку Чони в обнимку с Тыль. За ними зашел Ынсок.

— Здравствуйте! А бабушка?.. — обратилась Чони к Мунчжон, сидящей на полу со всклоченными волосами.

Она почти сразу поняла: что-то произошло. Почувствовав тревогу, Чони опустила голову и спрятала кончик носа в волосах дочери. Ей было страшно спросить, что случилось. Но улыбчивой Кымнам, каждый день встречающей гостей перед витриной с обедами, сегодня здесь не было. А колонка, откуда всегда доносились мелодии старых шлягеров, молчала. Но самое главное, сегодня здесь не пахло свежеприготовленной едой.

Ынсок почувствовал ту же тревогу, что и Чони. А вслед за этим расплакалась и Тыль, словно звала пропавшую бабушку.

— Где бабушка Кымнам? — дрожащим голосом переспросила Чони.

— Сначала я позвоню в полицию, — ответила Мунчжон и нажала кнопку вызова.

Дозвонившись, она заявила о пропаже человека. Имя: Чон Кымнам. Возраст: семьдесят три года. Особые приметы: седые, некрашеные волосы, заколоты наверх. Носит маленькие жемчужные сережки. Одета в тонкое платье из белого хлопка с цветочными узорами. Место исчезновения: район Хэхвадон.

Выслушав доложенную полиции информацию, Чони пошатнулась.

Ынсок еще раз переспросил у Мунчжон:

— Хотите сказать, госпожа Чон потерялась в нашем районе?

— Похоже, у хозяйки деменция. Сегодня утром она меня не узнала, хотя мы знакомы уже целый год, — повторил Сэмаль свое предположение.

— Быть такого не может. Мы буквально вчера говорили по телефону. Бабушка сказала мне, что у нее с ногтя на мизинце совсем сошел рисунок яичной ромашки. Просила сегодня приехать и нарисовать его снова, раз у меня выходной.

— И мы говорили. Вчера она позвонила, сказала, что сегодня утром можно не привозить яйца. Поэтому я и не заезжал. И это случилось именно сегодня утром? То есть она вас совсем не узнала?

— Обычно так и происходит. Эта болезнь проявляет себя лишь время от времени. Человек то все прекрасно помнит, то вдруг не помнит. То бодр и адекватен, а то вдруг будто бы не в себе. Но если она меня вообще не узнала, это вряд ли начальная стадия. Скорее всего, болезнь уже сильно прогрессировала. А другие симптомы были? Забывчивость в мелочах или, может быть, она вставала посреди ночи и куда-нибудь выходила?

Сложив все факты, Чони не смогла молчать. Теперь она поняла, что значит выражение «земля ушла из-под ног».

Глядя покрасневшими глазами в потолок, Чони поделилась:

— Когда я жила у бабушки, она постоянно куда-то выходила ночью. Я думала, на утреннюю молитву. Несколько раз слышала, будто она обращается к кому-то. Просто однажды мы столкнулись, когда бабушка действительно возвращалась после такой молитвы, и все это время я продолжала думать, что поэтому она и выходит из дома ночью…

— И я! Я тоже несколько дней подряд слышала ночью хлопанье двери! — воскликнула Мунчжон, продолжая сжимать телефон в дрожащих руках.

— Я побегу искать ее. А вы оставайтесь здесь! Она ведь может вернуться, — решительно произнес Ынсок и выскочил за дверь «Изумительного ланча».

Сэмаль последовал за ним.

— Но как такое может быть? Деменция? Не могу поверить. У моей всегда такой сильной, несокрушимой мамы? А как же Нью-Йорк! Как же все эти песни и статуя Свободы?! — Вперемешку со слезами у Мунчжон вырвался непроизвольный смех от абсурда всей этой ситуации.

— Наверняка это не деменция. Все будет хорошо. Как у нее может быть что-то такое? Да где еще найдешь такую невероятную бабушку? Все разрешится. Может, просто возникло какое-то срочное дело… и она просто пока не может вернуться. Я уверена, — успокаивала ту Чони, пытаясь не разреветься. Но в конце концов и из ее глаз потекли слезы.

— Это все… все из-за меня. Я виновата. Я… — в голос ревела Мунчжон, ударяя ладонью по полу.

Ее и так хрупкое тело вдруг разом осунулось. Поддерживая одной рукой Тыль, Чони погладила Мунчжон по спине. И крепко стиснула губы, чтобы не выдать собственных рыданий.

Они прождали ее до самого вечера, но Кымнам так и не вернулась. Из полиции звонков не поступало. Ни от Ынсока, ни от Сэмаля также не было никаких утешительных новостей.

На закате в «Изумительный ланч» потянулись клиенты. Удивляясь пустой витрине, они с недоумением расходились. Наконец после дополнительных занятий к магазину подошел Хынмин вместе с Хэён, на сумке у которой красовался значок для беременных. Увидев бледных от страха Чони и Мунчжон, они сразу заподозрили неладное. Услышав, что бабушка пропала, Хынмин с ноги распахнул дверь и выбежал на улицу.

Известный своим тихим голосом Хынмин носился по всему Хэхвадону, что есть мочи выкрикивая:

— Бабушка Чон Кымнам! Бабушка, вы где?!

Хэён тоже вышла из магазина. Поддерживая рукой живот, она торопливо зашагала в сторону больницы Сеульского университета. Там перед главным входом в больницу всегда сидела пожилая продавщица ттока. Но, возможно, потому, что было уже поздно, ее не оказалось на месте. Тогда Хэён обошла всех, кто мог быть знаком с бабушкой Кымнам, но никто ее не видел. Добежала даже до гадалки и продавца сладостей дальгона, но и они пожимали плечами.

Появившийся в магазине Синпхун отложил билеты на спектакль в сторону и тоже побежал искать Кымнам, едва узнал, что она пропала. Каждый раз, провалив очередные пробы, он приходил в этот уютный магазин и неизменно слышал: «Что может быть удивительнее, чем следовать за своей мечтой?» Эти теплые слова вместе со свежим стаканом сикхе, которые госпожа Чон заботливо выдавала ему, яркими воспоминаниями всплывали в голове. Он бежал так быстро, как только мог. Останавливал всех, кого встречал на своем пути. Но люди лишь разводили руками: не видели, не знаем.

Не в силах больше бездействовать, Чони тоже поднялась, подхватила Тыль и вышла за дверь, на холодный ветер. Пройдя вдоль ряда сосен, она отправилась к метро, а оттуда в парк Марронье. Воспоминания о той беспросветной ночи, когда она повстречала Кымнам, яркими вспышками вставали перед глазами.

— Бабушка! Бабушка Кымнам! Где же вы? Я же пообещала вам нарисовать новый яичный цветочек. Куда же вы ушли?..

Слезы рекой потекли из глаз. Голос задрожал, и она разрыдалась. Вынырнув между зданиями из красного кирпича, в сторону парка шагал Ынсок.

— Чони! Замерзнете. Возвращайтесь, а я еще поищу.

— Мне ничуть не холодно. Разве я могу замерзнуть? Бабушка, сказали, вообще без пальто ушла. В чем была вышла. А ведь платье на ней было совсем тоненькое. Я его помню. На нем вышивка с ромашками. Я еще говорила, что они тоже похожи на яичницы… И что это платье ей очень идет. Но оно такое тонкое. Она наверняка продрогла.

Голос Чони дрожал. Глядя на нее, и у Ынсока к глазам подступили слезы.

— Ох, ну где же она?..

В этот момент у обоих завибрировали телефоны. На них пришло сообщение с объявлением.

Информацию о пропаже разослали, когда с момента исчезновения прошло достаточно времени. Ынсок с надеждой взглянул на Чони. Она тут же огляделась по сторонам, но никто из гуляющих в парке людей не смотрел в телефон и даже не пытался обращать внимание на окружающих.

Какой-то парень в наушниках раздраженно пробормотал: «Вот блин. Опять прислали. Надоели эти рассылки» — и убрал телефон в карман.

Чони подскочила к нему:

— Надоело? Если твоя бабушка пропадет, ты так же заговоришь? Посмотрим, что ты скажешь, если дорогой тебе человек пропадет без вести в минусовую погоду!

Испугавшись налетевшей на него девушки с ребенком в руках, парень резко оттолкнул ее. Подбежавший следом Ынсок смерил парня суровым взглядом и помог Чони подняться.

Проигнорировавшие телефонное сообщение прохожие заинтересовались конфликтом и подошли ближе.

Чони тут же крикнула в сторону шепчущихся людей:

— Да вы хоть взгляните по сторонам! Посмотрите внимательнее: нет ли рядом бабушки в белом платье? Нет ли где поблизости старушки с аккуратно уложенными седыми волосами? Люди, ну оглядитесь вы хоть раз! Прошу вас!

Сидящая в слинге Тыль расплакалась. На этот раз мамино сердце стучало слишком быстро и пугающе.

Наступил час ночи. В полиции сказали, что, поскольку диагноз «деменция» еще не установлен, остается только ждать. Быть может, старушка просто сбежала из дома. Они действительно не имели никаких подтверждений собственным догадкам, а потому пришлось согласиться.

Не покидающая магазин Мунчжон продолжала грызть себя. Ей казалось, что все это случилось по ее вине. Как и сказал Сэмаль, симптомы деменции могли усилиться на фоне сильного стресса. Она без конца молилась о возвращении мамы.

Динь-дилинь.

Дверь открылась. В магазин ввалились вымотанные Сэмаль и Синпхун, весь день пробегавшие в поисках Кымнам. Но они лишь молча покачали головой. Вскоре вернулись Хэён и Хынмин, а за ними Чони с Тыль и Ынсок. Все как один — бледные и измученные.

— Давайте подумаем, куда еще могла отправиться госпожа Чон? — предложил Ынсок, и все взглянули на него. — Может, куда-то далеко? Или, может, она хотя бы упоминала какие-то места? Например, куда хотела пойти?..

Все призадумались.

— Чхуннам слишком далеко. Она бы не смогла ездить туда каждую ночь. Это мамин родной город, — объяснила Мунчжон, пытаясь собрать остатки надежды и предположить хоть что-то, но это было слишком абсурдно. Ведь от Хэхвадона до провинции Чхунчхондо три часа езды на машине.

— Моя мама тоже пыталась уехать в родной город. Нашли ее тогда прямо на автовокзале, — вспомнил Сэмаль.

— Если бы госпожа попыталась, не оплатив проезд, уехать в другой город, нам бы уже позвонили из полиции! — возразила Хэён.

— Нет, нужно место, куда госпожа Чон могла бы ходить каждую ночь. Скорее всего, туда можно добраться пешком. Вполне возможно, она отправилась именно туда. Только вот куда… — почесал затылок Ынсок.

— Куда можно дойти пешком… Но сейчас так холодно. А ночью еще сильнее похолодает. Из больницы не звонили? — спросила Чони, покачивая хнычущую Тыль, которая прекрасно чувствовала мамину тревогу.

Мунчжон покачала головой.

Погода просто сошла с ума. Еще позавчера потеплело почти до двадцати градусов, так что казалось, наступила настоящая весна. А сегодня температура вдруг упала до минус десяти. На улице стоял лютый холод, который все внутри магазина «Изумительный ланч» ощущали собственной кожей.

Хынмин стоял поникший и печальный, как и в тот день, когда госпитализировали Тришу. Но вдруг его пронзила мысль:

— Сонбукдон… Когда Триша лежала в больнице, я развозил газеты по утрам, еще до рассвета. Мне кажется, я видел бабушку напротив какого-то дома в Сонбукдоне. Я тогда подумал, что это не она. Ведь что ей делать там в такое время? Но похоже, это и правда была бабушка.

Все с надеждой взглянули на Хынмина.

— Но почему Сонбукдон… — не понимая, покачала головой Мунчжон.

— Давайте проверим. Не можем же мы сидеть сложа руки. Я схожу за машиной, — решительно подытожил Ынсок, закатывая рукава бежевой толстовки.

Оснащенный громкоговорителем голубой грузовик Ынсока остановился перед «Изумительным ланчем». Все вышли на улицу. Холод пробирал до костей, а изо рта валил пар. Вскоре даже ресницы у всех начали слипаться от подмерзших слез. Чони с Тыль, Мунчжон, Сэмаль, Синпхун и Хынмин забрались в грузовик.

Хэён собиралась присоединиться к ним, но Мунчжон остановила ее:

— А вы, Хэён, лучше идите пока домой. Вы сегодня и так набегались и очень нам помогли. Не волнуйтесь, мы продолжим поиски сами.

Но Хэён бодро протянула руку, чтобы ей все-таки помогли забраться.

— Госпожа Кымнам… излечила мое сердце. Если бы не она… я бы все еще блуждала в темноте, не понимая, что чувствую на самом деле. И возможно, душа ребенка так и не спустилась бы ко мне. Так что я еду с вами. Будем искать вместе.

Прочитав решимость в глазах Хэён, Мунчжон предложила:

— Тогда садитесь в кабину. Здесь, в кузове, очень холодно.

— Нет, мы все вместе будем смотреть по сторонам и вглядываться в прохожих. К тому же, если у человека есть человек, он не замерзнет. Глядите.

Хэён забралась в грузовик и втиснулась между Чони и Мунчжон. Синпхун снял куртку, оставшись во флисовой кофте, и прикрыл ею Хэён. А Чони взяла у Ынсока плед и укутала им слинг, где посапывала Тыль.

Ынсок завел мотор. Он продолжал надеяться на чудо. Когда он повредил зрение и лежал в больнице, именно теплая поддержка Кымнам придала ему уверенности в себе. И каждый раз, когда он появлялся на этой улице, Кымнам участливо заговаривала с ним, то журя, то посмеиваясь над его промахами. Воспоминания одно за другим мелькали в памяти. Ынсок осторожно нажал на педаль газа и повернул руль, направив машину в сторону Сонбукдона.

— Пожалуйста… — шептала Мунчжон.

— Бабушка…

И Чони, и Хэён, и Сэмаль, и Синпхун с Хынмином еле слышно молились о том, чтобы бабушка нашлась.

Ынсок запустил громкоговоритель. Тот затрещал, и на всю улицу раздалось: «Пропала госпожа Чон Кымнам. Ищем хозяйку магазина „Изумительный ланч“ Чон Кымнам. Семьдесят три года. Ростом сто шестьдесят три сантиметра. Весом сорок пять килограммов. Одета в белое хлопковое платье и бежевую обувь. Седые волосы убраны в аккуратную прическу. Любит включать в свою речь английские слова. У нее добрые морщины вокруг рта и сияющие, мечтательные глаза. Ищем госпожу Чон Кымнам из „Изумительного ланча“…»

Дрожащий голос Ынсока снова заставил всех прослезиться. Они так хотели поскорее увидеть эти сияющие глаза бабушки Кымнам.

— А если… у бабушки и правда деменция? Если она нас не вспомнит? Неужели в ее жизни не произойдет чуда? Бабушка однажды сказала мне… что в самую темную, трудную минуту именно воспоминания придают нам сил. Счастливые воспоминания! Она сказала, это и есть чудо! Выходит, бабушка теперь его лишена?

Хынмин уронил голову, продолжая громко всхлипывать, и вдруг разрыдался, как ребенок. Он вспомнил, как жаловался, что в обедах слишком крупные куски моркови и что кимчхи слишком острая. Как же он хотел увидеть бабушку Кымнам.

Вывески на лавках и кафе вдоль дороги уже погасли. Проехав мимо университета Сонгюнгван, Ынсок повернул направо в сторону дворца Чхангёнгун, и грузовик, подпрыгивая, загромыхал по дороге. Чони схватила Хэён за руку. Несмотря на холод, им стало гораздо теплее. Хэён подняла опухшие от слез глаза на Чони и грустно улыбнулась ей. Уткнувшись в макушку спящей Тыль, та продолжала лить горячие слезы.

— Тыль, доченька, где же наша бабушка?.. Она ведь наша спасительница…

Проехав кольцевую развязку Хэхвадона и начальную школу Сонбук, Ынсок снова повернул направо. В этот момент в машине впереди опустили стекла и обратили внимание на догоняющий их грузовик с громкоговорителем. Тут и другие водители начали опускать стекла, прислушиваться к объявлению и оглядываться по сторонам.

Заметив это, Синпхун закричал во все горло:

— Пропала госпожа Чон Кымнам! Семьдесят три года. Одета в белое платье в цветочек!

Наконец грузовик Ынсока въехал в Сонбукдон и двинулся вдоль невысоких зданий. Этой холодной ночью не горели даже фонари на стадионе опустевшей начальной школы. Когда они проезжали расположенный на вершине Сонбукдона храм Кильсанса, откуда открывался невероятный вид на гору Пугаксан, в воздухе закружились белые снежинки. Они тихо падали на головы сидящих в грузовике людей.

— Температура скоро еще снизится. Так госпожа Чон, того и гляди, заработает обморожение… — с беспокойством произнесла Хэён.

Проехав храм, они поднялись на холм, застроенный элитными частными домами. Послышался звук переключения передач, и грузовик тряхнуло. Если это не дом и не ее родной город, то куда же Кымнам могла отправиться в забытьи? Какое место навсегда отпечаталось в ее памяти? Где же ее искать?

— Пропала госпожа Чон Кымнам. Ищем госпожу Чон Кымнам из «Изумительного ланча».

Казалось, голоса, зовущие ее, слились в единую мелодию. Но все же оставались без ответа. Они продолжали подниматься по холму, скудно освещенному рыжим светом уличных фонарей.

Ынсок нажал на кнопку включения микрофона и прочистил горло. Его печальный голос совсем ослаб, но он все-таки сглотнул, еще раз откашлялся и засвистел самую любимую мелодию Кымнам — Moon River. Порой от нехватки дыхания у него начинала кружиться голова, но он свистел не останавливаясь:

— Фью… Фью-фью… Фью-фью-фью-фью-фью…

Сидящие позади начали подпевать этой мелодии в надежде, что Кымнам услышит ее и, быть может, хоть ненадолго придет в себя. Соединив ладони в молитве, они тянули мелодию дрожащими голосами. Наконец темный Сонбукдон чуть посветлел — тут и там люди начали зажигать свет и открывать окна. И тут Хынмин постучал по кабине рядом с местом водителя:

— Кажется, это было где-то здесь!

Ынсок сделал рукой знак, что понял его.

Они поднялись уже довольно высоко в гору, поэтому здесь было еще холоднее. У всех уже стучали зубы. Но они продолжали вглядываться в темноту, провожая глазами каждый дом и каждый голый куст лесной дороги.

Как вдруг Чони закричала:

— Бабушка!

Она стукнула по кузову, и грузовик остановился.

Кто-то, раздвигая ветви, двигался к ним из леса. А рядом бежала трехцветная кошка.

— Триша?! — удивленно воскликнул Хынмин, округлив опухшие от слез глаза.

Темная фигура вышла из леса и направилась к воротам поражающего масштабами частного дома, который Хынмин уже видел, когда развозил газеты. И тут все увидели худую, изможденную женщину, чьи волнистые серебряные волосы неопрятно спадали на плечи, а на щеке виднелся порез, оставленный веткой дерева. Один ботинок где-то потерялся, и она шла полубосая, так ободрав ногу о камни, что на белой, сухой коже виднелись страшные, налитые кровью синяки, на которые даже глядеть было больно. Яичная ромашка окончательно слетела с израненного ногтя на мизинце. Это была Кымнам.

Словно в тумане, она остановилась напротив черных ворот, сложила руки в молитве и начала умолять:

— Госпожа! Я не крала ту кисть. Поверьте, я не воровка. Я просто потрогала ее. Она была такая мягкая, я просто прикоснулась всего один раз, честное слово. Позвольте мне и дальше работать у вас. Если я не смогу работать, мои младшие братья и сестры будут голодать. Простите меня, пожалуйста. Они умрут с голоду. Умоляю: всего один раз. Я была неправа, больше это не повторится.

Темные, грустные глаза Кымнам сейчас видели перед собой сцены шестидесятилетней давности. Сложив ладони, она продолжала умолять. Пытаясь спасти тех, кто мог остаться без еды.

Никто не смел пошевелиться. Все будто забыли, как дышать. И только плакали, глядя на эту сцену. Разлегшаяся у ног Кымнам утомленная Триша с трудом приподнялась и начала облизывать рану на ноге Кымнам. Наконец Мунчжон очнулась и, спрыгнув с грузовика, помчалась к маме. Она укрыла Кымнам своим темно-синим кашемировым пальто, но та продолжала тереть ладони, умоляя принять ее обратно на работу.

Раньше Кымнам подходила к университетской больнице, только чтобы пообщаться с миссис Тток, а теперь впервые оказалась внутри. Держа за руку Мунчжон, она села на высокий жесткий стул в зале ожидания. Дочь теперь ни на мгновение не выпускала ее ладонь. Даже когда она отправилась дома в туалет, Мунчжон, никуда не уходя, ждала ее за дверью.

Кымнам огляделась вокруг. Интересно, какие люди лечатся в отделении нейрохирургии? Она заметила и молодого мужчину, и женщину возраста Кымнам. Здесь же с родителями сидела школьница, на вид — учащаяся средней школы. Медсестра с амбулаторными картами в руках открывала и закрывала двери кабинета, вызывая пациентов по одному. Кто слышал свое имя, заходил внутрь и через пять минут возвращался в коридор.

Одетая в голубую рубашку и бежевое пальто Кымнам расправила плечи, которые сами собой сжимались и ползли вверх. Ей было страшно. Страшно снова поранить лицо, руки, ноги и не понимать, откуда эти раны. Страшно услышать диагноз: «деменция». Страшно навсегда позабыть все, что ей дорого.

Кымнам нервно сглотнула, как вдруг увидела в конце коридора Хэён. Зеленый кардиган на ней уже не застегивался, таким большим стал ее живот. Они кивнули друг другу.

— Госпожа Чон, вас еще не вызывали?

— Что ж ты пришла в такую даль? Не стоило. У меня все хорошо. Ноу проблем!

Хэён взяла Кымнам за другую руку. Ладонь старушки была твердой и холодной от волнения.

— Потрогайте, какие у меня теплые руки. Это потому, что во мне бьются целых два сердца. И все это благодаря вам.

Глядя на Хэён, Кымнам задумалась и вспомнила, как однажды в прошлом месяце так же взяла Хэён за руку.

— Это хорошо. Ну иди. Не переживай!

Хэён крепко сжала ладонь и выпустила ее. Наконец прозвучало имя Кымнам.

В кабинете за столом сидел врач, на вид лет пятидесяти. Прищурив глаза в очках, он внимательно смотрел на экран компьютера. Сегодня им должны были сообщить окончательный диагноз. Кымнам нервничала, словно подсудимый в ожидании приговора. Ранее она уже прошла диагностику когнитивных нарушений, а также тест на память, языковые навыки и способность воспринимать время. Осталось узнать лишь результаты КТ, МРТ и анализа крови. А их сообщали именно сегодня.

Едва она открыла дверь, сердце забилось быстрее. Не успела Кымнам присесть, как врач уже вынес ее приговор: «Альцгеймер». Казалось, что-то внутри нее резко ухнуло вниз. Словно все тяжелые и радостные воспоминания, вся страсть и любовь ее жизни, что копились внутри на протяжении семидесяти лет, вдруг погрузились на самое дно.

Глядя на Кымнам и Мунчжон, крепко держащихся за руки, врач продолжал сообщать им информацию. Дать волю чувствам они не могли — за дверью ждали другие пациенты, — поэтому молча слушали комментарии врача. Он сообщил им, что болезнь Альцгеймера, или же деменция, — это заболевание, которое развивается в результате поражения отделов мозга, отвечающих за когнитивные функции. Но, судя по анализам, все не так серьезно. И хорошо, что они пришли именно сейчас, пока не стало слишком поздно. Врач также объяснил, что недавняя дезориентация и помутнение разума произошли на фоне сильного стресса. Психологический удар вызвал резкое ухудшение состояния, но, если начать лечение, симптомы будут прогрессировать медленно.

Пытаясь скрыть от Мунчжон тремор ног, Кымнам потянулась открыть дверь, но врач вдруг добавил:

— Если симптомы усилятся, рекомендую вам пройти интенсивное лечение в специальном пансионате. Возможно, так будет лучше для всех.

В этот миг в голове Кымнам промелькнули картинки ее пребывания в таком заведении. Как она, стоя в больничном халате, глядит за окно палаты.

Выйдя за дверь, она снова присела на стул. Зал ожидания был заполнен людьми. Наказав Кымнам никуда не уходить, Мунчжон пошла к стойке, чтобы выслушать от медсестры все объяснения о порядке лечения. Темно-синее пальто удалилось, и Кымнам проводила его глазами. А вскоре почувствовала, как ветер с реки Гудзон в Нью-Йорке, поднимая голубую рябь, подул в ее сторону.

Серебряные волосы Кымнам развевались на ветру. Она медленно провела рукой и убрала прядь волос за ухо, в котором красовалась жемчужная сережка. Белый паром, словно бумажный кораблик, рассекал волны Гудзона. Отплыв на этом пароме из Мидтауна, они двигались в направлении Бруклинского моста и статуи Свободы. Сидя на краю, у самой воды, Кымнам радостно рассмеялась. Она раскинула руки в стороны, наслаждаясь приятным ветром. Тело купалось в солнечных лучах, каждой клеточкой ощущая свободу. Соединяющий Бруклин и Манхэттен Бруклинский мост выглядел впечатляюще. Перед глазами раскинулся именно тот пейзаж, который мгновенно всплывал в голове при мысли о Нью-Йорке. Судно ускорилось, и взгляду предстала величественная статуя Свободы. Даже издалека она выглядела огромной. Чем ближе паром подплывал к статуе, тем быстрее колотилось сердце Кымнам. От волнения слезы подступили к глазам. Символ американской мечты. Статуя богини, что всем своим обликом призывает к свободе, зовет следовать своей мечте. На голове у нее семиконечная корона, а в правой руке вечно горящий желтый факел.

— Вандефул! Вандефул!

Кымнам сделала глубокий вдох. Закрыла глаза и выдохнула. Пережившее яркие эмоции тело обессилело. Сбылось одно из главных желаний ее жизни. По щекам побежали слезы.

Ночной Нью-Йорк был прекрасен. Она отправилась в ресторан на верхнем этаже, откуда открывался вид на ночной Манхэттен. На ней было черное платье ниже колен, черные туфли на высоких каблуках и ожерелье из крупного жемчуга. Оказавшись в ресторане, она применила все свои навыки английского: попросила место у окна с красивым видом, заказала стейк средней прожарки и вино «Зинфандель», произведенное в Долине Напа. Ее английская речь звучала спокойно и ясно. Испытав гордость за себя, она положила руки на белую скатерть, освещенную мерцающими свечами, и с достоинством сложила их так, как видела в одном из фильмов с Одри Хепберн.

Одетый с иголочки официант поставил на стол белую тарелку со стейком. Его подавали со спаржей и ломтиками моркови, вырезанной в форме цветов. Красное американское вино полилось в чистый, хорошо отполированный бокал.

Взглянув на официанта, Кымнам невинно пошутила:

— Уилл олвейз хэв Нью-Йоркз![135]

В ответ на ее широкую улыбку официант так же улыбнулся, демонстрируя ровные зубы. Кымнам приподняла бокал и слегка покрутила запястьем. Яркий аромат дубовой бочки коснулся ее носа. Глядя на реку Гудзон, она наслаждалась видом пронзающего облака небоскреба Эмпайр-стейт-билдинг и статуи Свободы, виднеющейся вдали. Это было волшебно. Ее глаза, словно объективы фотокамер, пытались запечатлеть каждый момент неповторимого вечера.

— Уилл олвейз хэв ми![136]

С довольной улыбкой Кымнам поднесла бокал ко рту и сделала глоток. Но вдруг она заметила, что мерцающая на столе белая свеча почти догорела. Прозрачный свечной воск растекся и затвердел белым пятном. Огонь погас. Она подняла голову. Ночной Манхэттен за окном медленно таял в темноте. Огни Бруклинского моста, свет небоскреба Эмпайр-стейт-билдинг и даже факел в руке статуи Свободы погасли один за другим. Перед глазами встала глубокая темнота.

Кымнам с трудом открыла глаза, и в нос ударил резкий запах спирта. Кто-то рядом обработал руки дезинфицирующим средством. Все еще сидевшая на стуле в зале ожидания Кымнам с горечью улыбнулась.

— Мм. Итс вери делишес…[137] — словно еще не очнувшись от грез, тихо произнесла Кымнам. И тут она резко подняла обмякшее тело и вскочила с сиденья. Глаза ее вновь заблестели.

Получив на стойке рецепт, Мунчжон возвращалась обратно. Схватив дочь за руку, Кымнам скорым шагом направилась к выходу из больницы.

— Ты куда, мам? Нам же в аптеку!

Но Кымнам не ответила. Она выскочила на обочину и, замахав рукой, начала ловить такси.

— Куда ты собралась? Что сейчас может быть важнее покупки лекарств?

Один из автомобилей остановился напротив Кымнам. Забравшись в такси, она крикнула водителю:

— На Апкучжон, к торговому центру!

— Торговый центр? Зачем тебе? — продолжала выпытывать Мунчжон, но Кымнам упорно молчала.

«Это обидно и несправедливо. Я не могу просто так сдаться. Пансионат? Ха! Посмотрим, кто кого».

Кымнам выпучила глаза и засопела. Больница осталась позади, а Кымнам продолжала грозно глядеть на здание, провожая его глазами.

Такси подъехало к торговому центру. Кымнам взбежала по эскалатору, не дожидаясь, пока он доставит ее наверх. Увидев магазин, торгующий чемоданами, Кымнам бросилась внутрь.

— Дайте мне самый большой чемодан!

Увидев это, бегущая следом Мунчжон улыбнулась. Она видела, как маме было страшно и как она пыталась унять дрожь в ногах в кабинете врача, но этот ее бодрый голос, ее попытка храбриться вызывали у Мунчжон слезы. В носу защекотало. Ей было жалко Кымнам, и одновременно с этим она восхищалась ею.

— Я немедленно отправляюсь в путешествие! Больничный халат мне не к лицу!

— Правильно, мама. Поедем вместе.

— Я не стану для тебя обузой. Я буду жить как нормальный, здравомыслящий человек. Так что не волнуйся!

Мунчжон фыркнула:

— В этот раз моя очередь быть мамой, а ты побудь моей дочкой. Ты же заботилась обо мне все это время.

— Думаешь, я это делала, чтобы потом просить о том же? Слишком корыстно. Это не по мне. Я не обременю тебя.

— Мама, если ты забудешь алфавит, я с нуля обучу тебя каждой букве. Если забудешь, как варить рис, я покажу все, начиная от того, как его правильно промывать. Все, как ты меня учила. Так что поехали вместе в Нью-Йорк. И больше ни слова!

— А ведь мы в торговом центре. Ты больше не боишься?

Мунчжон огляделась по сторонам и пожала плечами.

— Разве мамы чего-то боятся?

Они крепко взялись за руки, и линии их ладоней, соприкоснувшись друг с другом, слились в одну длинную линию жизни.

Ранним утром, еще до восхода солнца, из распахнутой настежь двери «Изумительного ланча» прямо на улицу струится запах свежеприготовленного риса и сладкого сикхе. А из бежевой колонки «Маршал», как всегда, звучит Moon River. Широко улыбаясь, в проеме появляется Кымнам в кремовом фартуке с оборками. И вешает на дверь аккуратно написанное от руки объявление:

Это был последний рабочий день перед отправлением в Нью-Йорк. Кымнам купила самый большой чемодан, в который сложила все необходимое, однако последние несколько дней на душе было тревожно. Обсудив все с Мунчжон, изучив необходимую информацию и тщательно все обдумав, она в конце концов приняла решение: вместо того, чтобы сбегать из больничной палаты, устроить побег до попадания в больницу. Впрочем, это был не побег, а скорее честный бой лицом к лицу. Выбранный Кымнам способ борьбы с болезнью. Она решила отправиться с Мунчжон в Нью-Йорк, а уже там и лечиться, и путешествовать, и восстанавливаться. Не было времени плакать, злиться и жаловаться на судьбу. Она решила принять все как есть и двигаться вперед. С гордо поднятой головой. В своем собственном стиле!

Она встала перед зеркалом и, хлопнув в ладоши, воскликнула:

— Хэв э найс дэй, Кымнам!

Лицо ее просияло. Так же ярко, как льющийся в окно лунный свет. Кымнам с наслаждением прикрыла глаза и постаралась впитать каждую секунду этого мгновения, которое, возможно, уже не повторится.

Она вернулась на кухню, где ее ждала приготовленная заранее гора продуктов.

Словно спортсмен перед выходом на ринг, Кымнам размяла руки:

— Сикхе пускай пока варится… Кимпаб сверну по вкусам: с тунцом, кимчхи и сыром. Миссис Тток принесла достаточно рисовых колбасок, так что для ттокпокки все есть. Для пулькоги нужно будет приготовить грибы и маринад. Обязательно замочить лапшу для чапчхэ… Сделать яичный рулет, и все!

Раздался звонок. Звонила Мунчжон.

— Я приду помочь. Перетрудишься, еще плохо станет.

— Ох, ты мне поможешь тем, что не будешь вмешиваться. Сегодня я все сделаю сама. Все от начала до конца! Ведь это последний день, когда я накрою стол для моих родных.

— Родных?

— Конечно. Если мы делим один обед, то все друг другу родные.

— Как же ты тогда полетишь в Нью-Йорк? Не будешь скучать по своим родным? Еще и билет в один конец. Точно не покупать обратный?

— Да. Ван вэй тикет[138]. Окей? Я больше не работаю. Я вери бизи[139].

— Хорошо. Понадобится помощь — сразу звони мне.

— Окей.

Руки Кымнам вовсю хлопотали. Сегодня она запретила кому бы то ни было помогать ей. Хотелось все сделать самой. Чтобы дорогие ей люди просто пришли забрать свои контейнеры с едой. Именно так, легко и беззаботно, ей хотелось проститься со всеми. В своем стиле. Хотя за этой беззаботностью прятались и грусть, и сожаление, и горечь расставания.

Сжимая рис, она сворачивала кимпаб. Начинки не жалела: и тунец, и кимчхи, и сыр запихивала в таких количествах, что водоросли кое-где даже лопнули по бокам. Смазав туго набитые готовые колбаски кунжутным маслом, она нарезала их на узкие ломтики остро наточенным ножом. А сверху посыпала кунжутной солью.

В большой квадратной кастрюле из нержавеющей стали варился красный сладкий соус для ттокпокки. Кымнам погрузила в него нарезанный брусочками толстый и мягкий тток. А когда все, включая пулькоги, чапчхэ и яичный рулет, было готово, она открыла крышку рисоварки, и горячий пар заклубился над столом. Липкий белый рис получился блестящим и ароматным. Кымнам окунула лопатку в воду и круговыми движениями тщательно размешала его. Еда была готова, но Кымнам не чувствовала удовлетворения. Казалось, чего-то не хватает.

«Может, надо было и картофель заодно пожарить?»

Кымнам еще раз просмотрела ингредиенты, после чего все-таки нарезала и обжарила картофель на оливковом масле, подготовив еще одну закуску. Но прежде, чем сложить все в контейнеры, она еще несколько раз добавляла блюда, приготовив сначала жареный омук, а затем и закуску из сушеных кальмаров в остром соусе. Не в силах избавиться от беспокойства, она не раз заглянула под крышку, где варился сикхе, посмотреть, все ли с ним в порядке.

Выйдя в зал, Кымнам достала нарезанные еще вчера белые листы бумаги и серебряную фольгу. Пришло время писать записку, которую она аккуратно спрячет под рис. Но только вот что написать? Она думала об этом уже два дня, но так и не придумала прощальное послание. На самом деле, ей до сих пор не верилось, что она надолго оставляет свою работу. Что больше не будет приходить сюда каждый день.

Присев за маленький круглый стол, Кымнам взглянула за окно. Понемногу светало. Небосвод заливали фиолетовые, розовые и темно-синие краски.

Кымнам взяла ручку и аккуратно вывела на белой бумаге:

«Нет, если напишу просто to, будет не так сердечно. Лучше поменяю на dear»[141].

Кымнам произнесла последнюю фразу вслух и поставила восклицательный знак. В эту секунду умные часы на левом запястье завибрировали, подавая сигнал. Мунчжон купила их, чтобы отслеживать местоположение Кымнам и не дать ей снова потеряться. На этот раз часы напоминали принять лекарство.

Взглянув на экран и грустно улыбнувшись, Кымнам произнесла:

— Поняла-поняла. Сейчас выпью.

Она сложила лист и аккуратно завернула его в фольгу, которую положила на дно контейнера.

— Прочитают и затоскуют по мне еще сильнее, — словно нашкодившая девочка, хихикнула Кымнам.

Заполненные едой ланч-боксы она поместила на витрину и ласково погладила их, словно проводила рукой по макушкам любимых постоянных клиентов.

Первым она вспомнила Хынмина. Не покажется ли ему кимчхи слишком острым? А Хэён, наоборот, хорошо бы выбрала кимпаб с кимчхи, а то ее из-за токсикоза в последнее время тянет на пряное. Синпхуну надо дать самый плотно набитый контейнер, ведь он весь день где-то бегает. Сэмаль, который теперь продает журнал «Биг Ишью», любит чапчхэ вперемешку с рисом. Нашего мистера Доставщика Ынсока тоже надо бы накормить как следует, а то он довольствуется перекусами в грузовике. А пулькоги, надеюсь, придется по вкусу Чони и Тыль, которые его обожают. Лица дорогих людей всплывали перед глазами. Точнее, ярко мерцали. Кымнам сама не заметила, как ее черные глаза наполнились слезами. Мгновения, проведенные вместе с этими людьми, один за другим всплывали в памяти.

Она остановилась перед входом в магазин, затем развернулась и окинула взглядом дорогое сердцу место. Заполненная контейнерами витрина, круглый стол, сидя за которым она наслаждалась музыкой, и кухня — Кымнам пыталась запомнить каждую деталь. Голос Одри Хепберн, доносившийся из колонки, сегодня звучал особенно печально. Нежная мелодия струилась сквозь ее тело. Воздух дрожал.

Перед выходом на улицу Кымнам еще раз подошла к зеркалу. На нее смотрела седая старушка, чьи глаза обрамляла сеть морщинок, нос будто съежился, а над тонкими губами виднелись вертикальные заломы кожи. Однако глаза ее светились. Они блестели, будто жемчуг в ее сережках.

Эти глаза умели мечтать. Кымнам умиротворенно улыбнулась. Уголки рта приподнялись, и морщины стали глубже. У нее навернулись слезы, но она сдержала их и вновь улыбнулась. Перед ней вдруг появилась черноглазая девочка, совсем юная Кымнам с округлым лбом без единой морщинки. Но глаза не изменились — они все так же сияли. Как же она была красива. Эта девочка умела радоваться веселому ветру в лицо и танцующим в воздухе снежинкам. Когда же по этому сияющему лицу потекли слезы, Кымнам вновь увидела перед собой седую старушку. И тогда она улыбнулась еще шире.

«Моя молодость, моя юность, мои крепкие и яркие, словно драгоценности, воспоминания… Я говорю вам…»

— Си ю эгейн.