Олег Вещий. Великий викинг Руси

Глава третья Константинополь

Следующий этап деяний Олега был связан с Византийской империей и Константинополем. Подчинив себе важнейшие пути Восточной Европы, он не мог не обратиться к главному городу тогдашнего мира, чьи богатства притягивали внимание викингов, называвших Константинополь Миклагардом, буквально «Великим городом». Грандиозный, судя по летописному описанию, поход Олега на Константинополь, датированный в Повести временных лет 907 годом и завершившийся заключением первого мирного договора Руси с Византией — бесспорно, самое яркое и масштабное из его деяний. Тем удивительнее, что об этом событии молчат византийские источники, в том числе и хроникального типа. Такая ситуация заставляет даже некоторых авторов вовсе отрицать достоверность похода, приписывая его исключительно искусственной реконструкции летописцев[169]. Однако с этим мнением невозможно согласиться — само по себе умолчание не может быть решающим аргументом (тем более что для византийцев этот поход мог не казаться столь уж существенным событием, как для руси). Заключённый в 911 году договор как раз, напротив, может свидетельствовать в пользу реальности похода, а рассказ об этом событии, помещённый в летопись, явно относится к тому же кругу устной традиции, что и другие предания об Олеге. Детали описания похода выглядят вполне реалистичными, а умолчание византийских источников не столь тотально, как кажется на первый взгляд. Но обо всём по порядку.

В Новгородской первой летописи, в которой гипотетически отразился так называемый Начальный свод, информация о походе датирована 922 годом, и это описание следует после рассказа о неудачном походе Игоря на греков, датированном двумя годами ранее, то есть 920 годом. Однако эта последовательность событий (как и их хронология) заведомо неверна. Составитель Повести временных лет при реконструкции событий воспользовался как византийскими источниками о походе Игоря в 941 году, так и подлинными текстами русско-византийских договоров 911 и 944 годов. Это позволило ему выстроить более достоверную картину произошедшего, хотя определённая перекличка в известиях о двух походах — 907 и 941 годов — сохранилась.

Предшествовавший походу Олега набег руси на Константинополь произошёл, как уже говорилось, в 860 году. Почти полвека Византия не подвергалась русским нападениям и поддерживала с русами торговые и дипломатические контакты лишь в весьма ограниченном объёме. Поход Олега, безусловно, был прорывным моментом в этом отношении. Он, по сути, закрепил функционирование Пути из варяг в греки как одной из основных торговых магистралей Восточной Европы.

Между тем в византийских источниках есть некое туманное упоминание о каких-то, возможно, военных связях Руси с Византией за несколько лет до летописной даты похода — 907 года. Присмотримся к нему повнимательнее. Речь идёт о византийской хронике Псевдо-Симеона — одной из больших хроник, охватывающих события всемирной истории. Она была составлена вскоре после 962 года на основе одной из редакций предшествующей хроники Симеона Логофета[170] или хроники Продолжателя Феофана и является компиляцией различных трудов[171]. Хроника Симеона Логофета, начинающаяся от Адама, была доведена до 948 года и приписана известному писателю и государственному деятелю Симеону, достигшему одного из высших византийских титулов магистра и должности логофета дрома — чиновника, отвечавшего за почтовое ведомство и дипломатические отношения империи[172]. Хроника же Продолжателя Феофана действительно продолжала «Хронографию» Феофана Исповедника и охватывала период с 813 по 961 год — её написание началось в период правления императора Константина Багрянородного, то есть в середине X века[173]. Иными словами, тексты этих хроник тесно связаны между собой, но интересующее нас известие содержится только в хронике Псевдо-Симеона.

Оно находится в составе рассказа о нападении на Византию арабского флота, которым командовал некий Лев Триполийский (Триполит), уроженец Византии, в своё время попавший в плен к арабам и принявший ислам (его прозвище происходит от названия ливанского города Триполи). Нападение произошло в начале лета 904 года; несмотря на то, что арабский флот прошёл Геллеспонт и оказался в Мраморном море, обстоятельства заставили Льва повернуть назад. Вдогонку за ним двинулся византийский флот, но сражение не состоялось. Напротив, арабы отправились к городу Фессалоники, 31 июля осадили его, а затем захватили и разграбили. Эти события отразились в византийских хрониках, повествование в которых, по учёному обычаю того времени, перемежалось информацией об этимологии (зачастую «наивной») тех или иных относящихся к делу названий и имён. Так, в хронике Продолжателя Феофана попутно говорится о происхождении названий Геллеспонт, Эгейское море, Самофракия и т. д.

В хронике Псевдо-Симеона о самих этих событиях рассказано кратко, зато этимологическая часть включает большее число объяснений названий и имён, причём часть из них явно не имеет отношения к нападению арабского флота. «В 18-й год его (правления императора Льва VI. — Е. П.) двинулся против Города флот агарян вместе с Триполитом. Триполиты же названы так из-за того…» — далее идёт большое число названий и имён, как относящихся к войне с арабами, так и нет. После чего хронист возвращается к изложению событий: «И вот посылает василевс против него друнгария флота Евстафия с наличным флотом и стратиотами…»[174] При этом связного и подробного повествования (в отличие от хроники Продолжателя Феофана) здесь нет, и даже многочисленные названия, об этимологии которых говорится, никак не привязаны к конкретным событиям. Иными словами, эта вставка возникла в результате сокращения текста того источника, которым пользовался хронист, но почему он вместе с этим сократил и сам рассказ, остаётся неясным. Среди этих этимологий есть целый комплекс объяснений названий, вовсе не относящихся к походу Льва Триполита. Среди них упомянуты Иерон Эвксинский, византийский порт на берегу Босфора в Черноморском устье, где взимались пошлины с проплывавших судов, Фаросский маяк, расположенный у входа в Босфор со стороны Чёрного моря, а затем «росы», которые называются также «дромитами». О них говорится так:

«Росы, или ещё дромиты, получили своё имя от некоего могущественного Роса после того, как им удалось избежать последствий того, что предсказывали о них оракулы, благодаря какому-то предостережению или божественному озарению того, кто господствовал над ними. Дромитами они назывались потому, что могли быстро двигаться (бегать)»[175].

Или: «Рос, нарекаемые также и Дромиты, названы так от распространения какого-то сильного отклика "рос" тех, которые приняли прорицание согласно некоему совету или же по божественному воодушевлению и стали распорядителями этого народа»[176].

Или же: «А росы, носящие также имя дромитов, прозвались в честь некоего могучего Роса, распространившись отголосками того, что было предсказано по наставлению или некоему божественному гласу и превзошло их. Дромиты они оттого, что им свойственно быстро передвигаться; происходят же они от рода франков»[177].

Такая разница в интерпретациях текста возникла от того, что сам текст в этом месте не очень ясен, отсюда и сложность перевода. Итак, можно думать, что этимология пошла по простому пути — название росов происходит от имени некоего Роса, с которым связаны какие-то предсказания, которых кому-то удалось избежать. Название «дромиты» не вполне ясно, его этимология от слова «дромос» (бег), конечно, также представляет собой «народный», «наивный» вариант. Дромонами, то есть «бегунами», называли скоростные византийские корабли. Возможно, и прозвище росов могло быть как-то связано с их судами. Это прозвание известно и по другим хроникам — в хронике Продолжателя Феофана росы, «коих именуют также дромитами, происходят же они из племени франков», упоминаются при рассказе о походе князя Игоря на Византию в 941 году[178]. Упомянутые перед росами Иерон и Фарос были неизбежными пунктами, с которыми сталкивались древнерусские корабли в походах на Константинополь (так было и во время того же похода Игоря).

Неожиданное упоминание росов в тексте хроники Псевдо-Симеона требовало объяснения. Высказывались разные предположения. Например, возникла мысль о том, что названия из хроники Псевдо-Симеона, не относящиеся к топографии войны с Львом Триполийским, на самом деле отражают какое-то иное событие, связанное с русами. В источнике, которым пользовался составитель хроники, это событие было описано, но по каким-то причинам составитель не включил это описание в свой текст, сохранив лишь соответствующие объяснения названий. С другой стороны, Продолжатель Феофана вовсе выпустил эти события из рассказа о 904 годе, сосредоточив всё внимание на походе арабского флота. Почему ни в одной из хроник событие, связанное с русами, не нашло никакого отражения, сохранившись только в виде туманного этимологического экскурса, остаётся неясным. Тем не менее за этимологиями попытались разглядеть реальный контекст. Этот контекст мог быть только одним — коли в хронике Псевдо-Симеона упоминаются разные географические названия и само название «росы», логично предположить, что имелось в виду некое нападение русов на Византию. Благо этому соответствуют и некоторые «обязательные» для такого набега пункты, упомянутые в хронике (прежде всего Иерон и Фарос).

Но о каком набеге могла идти речь? Высказывались разные версии. Набег связывался с походом Владимира 988 года, отмечалась и аналогия с походом Игоря 941 года (на мой взгляд, наиболее яркая, учитывая соответствующие пассажи о росах-дромитах в рассказах византийских хроник об этом походе). Наконец, одна из гипотез говорила о походе русов в том же самом 904 году, когда произошло нападение арабского флота. Якобы русы удачно воспользовались моментом, когда морские силы империи были отвлечены на флот Льва Триполийского, и внезапно совершили набег на Константинополь, окончившийся для них неудачно. При этом название «дромиты» связывалось с наименованием длинного полуострова Тендра в устье Днепра, который с древности назывался «Ахиллов бег» (Dromos Achilleos). Таким образом, напавшие на Константинополь росы оказывались не русью Олега, а русами, жившими в устье Днепра и на побережье Чёрного моря — славяно-варяжской вольницей, на свой страх и риск решившей попытать счастья у стен византийской столицы[179]. Между тем важной фигурой в интерпретациях текста Псевдо-Симеона выступает некий Рос, который (если, конечно, понимать его как личность) каким-то образом связан с предсказаниями, оракулами и «божественным» озарением. В этом Росе нередко видели отражение образа Вещего Олега.

Иная версия прямо связывает события 904 года с походом Олега на Византию[180]. Согласно ей, в хронике Псевдо-Симеона нашёл отражение именно тот поход Олега, который описан в Повести временных лет и датирован там 907 годом. Эта дата признаётся условной (во всяком случае, она действительно не имеет каких-либо независимых подтверждений, что отмечалось исследователями[181]), а поход руси после 904 года — затруднительным. Дело в том, что в том году Византия заключила мир с Болгарией, а поход Олега, если он собирался быть внезапным, должен был сопровождаться какой-то помощью с болгарской стороны (если не в пропуске сухопутных войск, то, по крайней мере, в снабжении припасами во время прохода флота вдоль побережья). Аргумент существенный, однако, не безусловный. Опираясь на упомянутые Псевдо-Симеоном названия, можно даже реконструировать ход военных действий, описание которого, судя по порядку этих названий в тексте, велось с византийской стороны (в последовательности Иерон — Фарос — росы)[182]. Преимущество этой гипотезы, конечно же, в том, что снимается вопрос об умолчании византийскими хронистами о походе 907 года — он всё-таки отразился в византийском историописании, но лишь в виде «остаточных» сведений топографического и этнонимического характера.

Однако неясное место у Псевдо-Симеона вряд ли может служить основанием для далеко идущих выводов. Во-первых, умозрительным остаётся заключение о том, что поход руси на греков был невозможен после византийско-болгарского мира 904 года. Нет никаких данных о том, каким именно образом двигалось на Константинополь войско Олега и какова была его численность (летописным данным о количестве кораблей вряд ли стоит безоговорочно доверять). Во-вторых, абсолютно гипотетично представление о том, что за схолиями Псевдо-Симеона, то есть перечислением и объяснением разных названий, обязательно должно стоять какое-то связное повествование — напротив, в самом тексте все эти этимологические штудии выглядят, скорее, некоей вставкой, нежели результатом сокращения. Если принять второй вариант, остаётся совершенно непонятным, почему и Продолжатель Феофана, и Псевдо-Симеон пренебрегли рассказом о походе руси, оставив от него лишь (в случае Псевдо-Симеона) этимологические рассуждения. Упомянутые же Псевдо-Симеоном названия (по крайней мере, некоторые из них, особенно близкие по месту к упоминанию росов-дромитов) указывают скорее на поход Игоря 941 года, отражённый и у Продолжателя Феофана, и у Псевдо-Симеона (в своём месте)[183].

Учёные обратили внимание и на тот факт, что перечень названий, подобный тому, который приурочен у Псевдо-Симеона к 904 году, появляется в той же хронике ещё раз — но только в самом начале, тогда, когда говорится о временах эллинизма и о наследниках Александра Македонского (напомню, что эта хроника была всемирной)[184]. Тут уж его появление никак невозможно связать с реальными событиями. Но восходит ли этот перечень (который значительно полнее и охватывает названия и западного Средиземноморья) к последующему, сказать сложно. Скорее, оба перечня опираются на какой-то географический источник, имевшийся у хрониста, и тот «пользовался им каждый раз, когда ему надо было затронуть географическую или топографическую тему. Этим и объясняется то обстоятельство, посему всякий раз, когда заходит речь о народе Рос, он употребляет стереотипно одни и те же фразы»[185]. Следовательно, вряд ли можно усматривать в списке этимологий отражение конкретных реальных событий. Во всяком случае, ничего, кроме объяснения названия росов-дромитов, в сообщении Псевдо-Симеона не содержится. Всё остальное — лишь результат более или менее последовательной реконструкции.

Но если оставаться на позиции датировки похода Олега 907 годом, то что нам может быть достоверно известно о нём? Тут мы снова сталкиваемся с устной традицией и с реконструкциями самого летописца. Рассказ о походе в Повести временных лет начинается так: «Пошёл Олег на греков, оставив Игоря в Киеве; взял же с собою множество варягов, и словен, и чуди, и словен, и кривичей, и мерю, и древлян, и радимичей, и полян, и северян, и вятичей, и хорватов, и дулебов, и тиверцев, известных как толмачи ("яже суть толковины"): этих всех называли греки "Великая Скифь" ("си вси звахуться от грекь Великая Скуфь"). И с этими всеми пошёл Олег на конях и в кораблях; и было кораблей числом 2000»[186].

Итак, если принять на веру информацию летописи, можно решить, что войско Олега было колоссальным и включало в себя представителей почти всех восточнославянских и финно-угорских племён Руси, в том числе тех, с которыми, как с тиверцами, Олег воевал. Однако детальный анализ этого перечня показывает, что в него были включены племена, которые в начале X века ещё не были подчинены киевскими князьями. Более того, сам перечень обнаруживает следы соединения нескольких перечислений племён из разных мест летописного текста — из вводной, недатированной части, из известий о варяжской дани, которую платили племена на севере, и о захвате Олегом Киева. Таким образом, доверять этому перечислению нет оснований и, скорее всего, оно является не показателем мощи войска Олега, а конструкцией самого летописца, желавшего подчеркнуть масштабный характер похода[187]. Правда, порядок перечисления племён в известии 907 года не вполне соответствует их порядку в статьях-«источниках». Так что работа летописца в данном случае (если она действительно имела место) не была чисто механической.

Тем не менее греческое наименование «Великая Скифь» встречается во вводной части Повести временных лет, где говорится о расселении славянских племён. Так там названы уличи и тиверцы, жившие по Днестру «до самого моря»[188]. В перечне же войска Олега это название как бы отнесено ко всем подвластным Олегу племенам, что, конечно, выглядит преувеличением. Не вполне ясно и слово «толковины». Оно встречается также в «Слове о полку Игореве» («поганые толковины»), но о его значении в науке бытуют разные версии[189]. Одна из самых распространённых интерпретаций — «переводчики», что до некоторой степени согласуется с расселением тиверцев до Чёрного моря. Они действительно могли выступать переводчиками, толмачами при общении с греками[190].

С другой стороны, высказывалась версия, что само название «тиверцы» имеет не славянское, а тюркское происхождение, от тюркского корня со значением «говорить», и, следовательно, перед нами как бы буквальное объяснение этнонима[191]. Тот же тюркский корень отразился и в слове «толмач», которое, вероятно, послужило основой для имени одного из печенежских племён — Талмат (Вороталмат). Это название в качестве одной из печенежских «фем» (военно-административного подразделения) приводит в середине X века в своём труде «Об управлении Империей» Константин Багрянородный (территория этой «фемы» находилась на левобережье Днепра)[192]. Существует и иное предположение: слово «толковины» означает «союзники»[193]. Информацию об уличах и тиверцах летописец мог перенести из вводной части Повести временных лет, но, зная, что Олег воевал с ними, а также то, что уличи были покорены Игорем (об этом есть информация в Новгородской первой летописи, отразившей гипотетический Начальный свод), «он поставил в текст только тиверцев, пояснив, что они были "толковинами" (союзниками), т. е. выступили в поход не по причине подчинения Олегу»[194].

Здесь, впрочем, вновь возникают сложности. Почему, зная о войнах Олега с уличами и тиверцами, летописец всё-таки оставил одно из этих названий в своём перечне? Чтобы добиться представления об участии в походе максимально большего числа племён? Но, зная о подчинении уличей при Игоре (если он действительно об этом знал), почему он всё же не упомянул их, хотя назвал тех же вятичей, покорённых (а уж об этом он знал точно) Святославом? Почему, зная о подчинении уличей Игорем из Начального свода, он не включил эти сведения в саму Повесть временных лет? Наконец, интерпретация «толковинов» как союзников — лишь одна из интерпретаций и явно не самая обоснованная. Поэтому хотя всё это перечисление и выглядит несколько искусственным, летописец, возможно, работал над ним, приспосабливая к тем сведениям, которые могли содержаться в устных преданиях об Олеге — во всяком случае, это была отнюдь не механическая компиляция (о чём говорит и своеобразный порядок самих названий при их перечислении). Поэтому вопрос о составе войска Олега в походе 907 года следует оставить открытым.

Олег двинулся на греков «на конях и в кораблях». Эту фразу можно понимать по-разному. Например, что войско Олега состояло из двух частей — сухопутной конницы и флота. Если Олег шёл не только по морю, но и по суше, то он должен был пройти по болгарскому побережью (о плавании росов в Константинополь именно вдоль побережья Болгарии однозначно свидетельствует в середине X века в трактате «Об управлении Империей» Константин Багрянородный[195]), а значит, как-то договориться о проходе конницы с болгарским царём Симеоном. Болгария, как уже говорилось, с 904 года находилась с Византией в мирных отношениях, а потому такой проход, если мы опираемся на летописную датировку похода, маловероятен, хотя и не невозможен абсолютно. По словам византиниста М. В. Левченко, после заключения договора между Византией и Болгарией, «хотя мир официально не нарушался в течение 20 лет, Болгария продолжала оставаться для империи враждебной и грозной силой, использовавшей каждый благоприятный момент для расширения своей территории и создания новых затруднений византийскому правительству»[196].

Можно понимать летописный текст по-иному: Олег шёл на конях до черноморского побережья, спуская корабли по Днепру[197], а затем всё войско село на корабли (или же конница только защищала корабли вдоль Днепра). В причерноморских степях в этот период уже появились печенеги, но летописцы ничего не сообщают о столкновениях Олега с ними. Возможно, отношения Олега с печенегами были союзническими, поскольку у них были общие враги — Византия и хазары. В любом случае сплав судов по Днепру при подготовке к такому походу не мог происходить без всякого «сопровождения». По всей видимости, фразу «на конях» действительно следует отнести к начальному этапу похода. Обращает внимание и сам строй этого фрагмента — «и съ сими со всеми поиде Олегъ на конех и на кораблех», — возможно, опять-таки отражающий устную традицию. Сложно сказать, насколько реальным выгладит упомянутое в летописи количество кораблей — две тысячи. Вообще летописные упоминания чисел, особенно при описании военных событий, как уже неоднократно отмечалось исследователями, носят скорее условный характер. Упоминание двух тысяч кораблей, по-видимому, служило целью показать грандиозный масштаб всей кампании и явно пришло в летопись из устной традиции. В «Начальном своде» (Новгородская первая летопись) число кораблей упоминается только в известии о византийской дани после похода, и оно равняется ста или двумстам кораблям[198]. В Повести же временных лет число кораблей увеличено, по меньшей мере, в десять раз. Поэтому в реальности, по-видимому, кораблей у Олега было на порядок меньше, хотя, разумеется, их точное число неопределимо.

Несмотря на византийско-болгарский мир, время для похода на Константинополь (если оставаться в рамках традиционной летописной датировки) было выбрано удачно. Это период напряжённых отношений между Византией и Арабским халифатом. «К тому же осенью 906 г. византийский полководец Андроник восстал против императора, а в феврале — марте 907 г. он перешёл на сторону арабов. В самой империи велась активная подготовка к грандиозной морской экспедиции против арабов». Всё это заставляет думать, что поход был подготовлен весьма тщательно, с использованием сведений разведки[199] (столь же удачно было выбрано время и для самого первого похода руси на Византию — в 860 году). Ясно, что он должен был состояться в начале лета, когда море спокойнее всего (в такое же время проходили и походы 860 и 941 годов).

Несмотря на то, что летописная дата похода не находит никаких подтверждений в иных источниках, однако она была каким-то образом вычислена составителем Повести временных лет. Если признать её абсолютно произвольной, необходимо объяснить, почему летописец приурочил поход именно к 907 году, если у него имелся реальный текст мирного договора Олега с греками, датированный сентябрём 911 года. Хронологической соотнесённости с аналогичными походом и договором Игоря (поход — в 941 году, а договор — в 944-м) здесь не наблюдается — в обоих случаях походы и приуроченные к ним договоры отстоят друг от друга на разное число лет. Иными словами, остаётся открытым вопрос, почему летописец не приурочил поход к лету того же 911 года, которым датирован и текст договора, или не отнёс его к 908, 909 или 910 годам. Поэтому включение составителем Повести временных лет похода в летопись под 907 годом «отнюдь не является произвольным»[200].

«И прииде къ Царюграду; и греци замкоша Суд, а град затвориша» («И пришёл к Царьграду; греки же замкнули Суд, а город затворили»). Под Судом в данном случае обычно подразумевается залив Золотой Рог, который образует бухту, отделяющую Константинополь с севера от его предместья Галаты[201]. При входе в бухту находилась массивная цепь длиной 700 метров, протягивавшаяся между двумя башнями на берегах и при своём подъёме преграждавшая кораблям вход в эту гавань[202]. Хотя возможно и иное толкование — Судом мог называться и сам Босфорский пролив, вход в который также мог преграждаться цепью[203]. Как бы то ни было, корабли Олега встретили на своём пути непреодолимое препятствие.

«И выиде Олегъ на брегъ, и воевати нача, и многа убийства сотвори около града грекомъ, и разбиша многы полаты, и пожгоша церкви. А их же имаху пленникы, овехъ посекаху, другиа же мучаху, иные же растреляху, а другыя в море вметаху, и ина много зла творяху русь грекомъ, елико же ратнии творять» («И вышел Олег на берег, и начал воевать, и много убийств сотворил в окрестностях города грекам, и разбили множество палат, и церкви пожгли. А тех, кого захватили в плен, одних иссекли, других замучили, иных же застрелили, а некоторых побросали в море, и много другого зла сделали русские грекам, как обычно делают враги»)[204]. Описание этой кровавой бани на самом деле, как выяснилось, к походу Олега прямого отношения не имеет. Летописцы опирались на византийские источники (прежде всего, на хронику Продолжателя Георгия Амартола, одну из хроник, восходящих к хронике Симеона Логофета), где подобного рода зверства приписаны русскому войску Игоря во время его похода на греков в 941 году[205]. В Начальном своде (Новгородская Первая летопись) большая часть этих зверств отнесена к походу Игоря, а к походу Олега относится только фраза: «И вълезъ Олегъ, и повеле изъвлещи корабля на брегъ, и повоева около града, и много убийство створиша Грекомъ, и разбиша многы полаты и церкви»[206]. В Повести же временных лет этот рассказ дополнен частью зверств воинства Игоря. Сложно сказать, насколько сильно Олег разорил окрестности города; в любом случае ему нужно было как-то закрепиться на суше, чтобы осуществить свой следующий, поистине легендарный манёвр.

Эпизод, ставший одной из «визитных карточек» киевского князя, описан в Повести временных лет так: «И повеле Олегъ воемъ своимъ колеса изделати и воставляти на колеса корабля. И бывшю покосну ветру, въспяша парусы съ поля, и идяше къ граду» («И повелел Олег своим воинам сделать колёса и поставить на колёса корабли. И когда подул попутный ветер, подняли они в поле паруса и пошли к городу»)[207]. То есть Олег, столкнувшись с невозможностью входа в бухту (по традиционной версии отождествления Суда с Золотым Рогом), перетащил корабли на сушу, с помощью колёс и попутного ветра добрался до бухты по земле и, спустив суда на воду, оказался у стен византийской столицы. Могло ли такое иметь место в действительности? Исследователи неоднократно отмечали следы некоего фольклорного мотива в этом повествовании. Так скандинависты усматривали параллель этому эпизоду в одном из известий уже упоминавшегося Саксона Грамматика о конунге Рагнаре Лодброке[208].

Этот сюжет в биографии Рагнара относится к тем же самым взаимоотношениям с мифическими правителями Геллеспонта (связанными родством с «королём рутенов», то есть Руси), что и сюжет о пленении сына Рагнара врагами под видом торговцев, о котором шла речь выше. Таким образом, мотивы, отдалённо напоминающие историю Олега, соединены в сочинении Саксона единой сюжетной канвой и отнесены к мифическим землям на востоке. Рагнар воюет с сыновьями убитого им короля Геллеспонта Диана — Дианом и Даксоном, женатыми на дочерях «короля рутенов», который послал им на помощь армию. «Увидев их бесчисленное войско, Регнер засомневался, хватит ли [его собственных] сил [для того, чтобы одолеть противника], и приказал установить либо на колёса, либо на повозки бронзовых коней и [во время сражения] изо всех сил вкатывать их в самую гущу вражеских войск. Они столь успешно опрокидывали вражеский строй, что казалось, будто бы эти махины, чья неудержимая масса сокрушала всё, что стояло у неё на пути, приблизили победу даже сильнее, чем само войско. Один из предводителей геллеспонтцев погиб, другой обратился в бегство, а всё их войско было разгромлено. В этом побоище, как говорят, были разбиты также и скифы, с которыми Даксон через свою мать был связан самыми тесными узами родства. Их страна была отдана Видсерку (сыну Рагнара. — Е. П.). Неуверенный в своих силах король рутенов, испугавшись войска Регнера, поспешил отступить»[209]. Под «бронзовыми конями» у Саксона подразумевались, как можно думать, корабли[210]. Тем самым Рагнар разбил вражеское войско на суше с помощью судов, поставленных на колёса и на повозки. Выдающийся скандинавист Е. А. Рыдзевская полагала, что рассказ о Рагнаре, зафиксированный у Саксона Грамматика, сформировался на основании древнерусского предания об Олеге, которое было принесено варягами из Руси в Скандинавию[211]. Причём это, по-видимому, не единственный такой случай (про легенду о смерти Олега я скажу позднее). Вполне вероятно, конечно, что легенда, отразившаяся в летописном рассказе, первична по отношению к более позднему мифологическому историописанию Саксона.

Следует, впрочем, иметь в виду, что сам образ корабля на колёсах (идущего также под парусами) зафиксирован в разных мифологических традициях и имеет культовое значение. Возможно, он был связан с ритуалами плодородия и символизировал солнце[212]. Такие корабли использовались в карнавальных шествиях в Западной Европе вплоть до Нового времени. Показательна картина голландского художника XVII века Хендрика Герритса Пота «Колесница Флоры» (около 1637 года, Музей Франса Халса в Харлеме), где изображён корабль на колёсах, идущий под парусом, в котором сидят Флора и люди, увенчанные тюльпанами, а за кораблём бежит толпа ремесленников, побросавших свою работу. Корабль движется к морю, где показана его дальнейшая участь — он тонет. Эта аллегория высмеивает тюльпаноманию, болезненный спекулятивный ажиотаж, охвативший Голландию во второй половине 1630-х годов. Цветочное «плодородие» оборачивается крахом.

Однако корабли на колёсах были и вполне реальным военным приёмом, использовавшимся с античных времён. Римский автор Секст Юлий Фронтин в своём произведении «Стратагемы» («Военные хитрости»), написанном в 80-х годах нашей эры, приводит многочисленные примеры тех или иных военных приёмов, среди которых в разделе V первой книги — «Как выбраться из самых трудных позиций» — есть и такой: «Лакедемонянин Лисандр со всем своим флотом был осаждён в афинской гавани. Сняв корабли неприятеля в том месте, где море вливается по очень узкой горловине, он приказал солдатам тайно выйти на берег и, подложив катки, перевёл корабли в ближайший порт Мунихию»[213]. Мунихия — восточная гавань Пирея, где стояла крепость, а Лисандр — спартанский полководец, воевавший с Афинами в конце V века до нашей эры. Даже если Фронтин не совсем точно излагает события, историчность самой этой уловки вряд ли подлежит сомнению. Кстати, в тексте Фронтина с этим примером соседствует и другой, не менее интересный с точки зрения истории эпохи викингов: «Консул Г. Дуеллий оказался запертым протянутой при входе цепью в Сиракузской гавани, куда он неосторожно заехал. Тогда он перевёл всех солдат на корму, а гребцы изо всех сил стали гнать наклонившиеся суда: облегченные носовые части прошли над цепью. Когда эта часть прошла, солдаты, перейдя на другую сторону, надавили на носовую часть, и под их тяжестью корабли соскользнули поверх цепи». Точно так же прорвался через цепь Золотого Рога спустя тысячу лет норвежский конунг Харальд Суровый (Хардрада), бежавший из Константинополя в начале 1040-х годов[214] (потом он стал мужем одной из дочерей Ярослава Мудрого, Елизаветы).

Сами викинги тоже пользовались приёмом перетаскивания судов по суше. В средневековой латиноязычной хронике Регинона Прюмского, написанной на рубеже IX–X веков, рассказывается о войнах франкских правителей с норманнами и, в частности, об осаде Парижа в 888 году. Хронист отмечает, что норманны «сделали удивительное дело и неслыханное, не только в наши времена, но даже и в самые древние. Убедившись, что нельзя взять город силою, они начали употреблять все хитрости, чтобы, оставив город в стороне, перевести флот и всё войско в Сену выше Парижа, и потом по реке Ионне, без всякого препятствия, вторгнуться в бургундские страны. Но так как жители города не допускали подняться вверх по реке, то норманны вытащили корабли на берег, проволокли их шагов 2000 по суше, и, избегнув таким образом опасности, снова спустили их в реку; после краткого плавания они оставили Сену, поспешно вошли в Ионну и расположились при г. Сеноне. Там они разбили свой лагерь, осаждая город шесть месяцев, и опустошили Бургундию огнём и мечом»[215].

Так с помощью волока норманны решили военную задачу. События 888 года — это как раз время первых древнерусских князей-варягов, в том числе Олега. Такая аналогия прямо показывает, что все возможности для осуществления своего константинопольского рейда по суше у Олега были.

Подобного рода манёвры осуществлялись и позднее. Византийская принцесса Анна Комнина в своём произведении «Алексиада», написанном в 1130–1140-х годах и посвящённом истории царствования её отца, императора Алексея I Комнина, свидетельствует, что этот государь в 1097 году во время осады крестоносцами и византийцами находившейся в руках сельджуков Никеи, «зная прочность стен Никеи, считал, что латиняне не смогут овладеть городом. Когда же он узнал, что султан по прилегающему к Никее озеру легко доставляет туда большие военные силы и всевозможное продовольствие, он решил овладеть озером. Построив такие челны, какие могли держаться на воде озера, он доставил их на повозках и спустил на воду у Киоса. На челны же он погрузил вооружённых воинов»[216]. Здесь, впрочем, речь идёт не о волоке, а о судах, которые перевозятся на повозках, так что эта аналогия приблизительная.

Зато именно волоком воспользовался при осаде Константинополя турецкий султан Мехмед II в 1453 году, повторив, по сути дела, манёвр Олега. Причём его корабли были при этом оснащены парусами и точно так же использовали силу попутного ветра[217]. Таким образом, суда оказались всё в том же заливе Золотой Рог. Высказывалась, однако, и иная версия пути Олега. Согласно традиционным представлениям, суда руси были перетащены по земле севернее константинопольского предместья Галата, расположенного на северном берегу Золотого Рога. Таким образом они оказывались как бы замкнутыми в бухте, ведь выход из бухты в Босфор преграждала та самая цепь, в обход которой и был совершён манёвр. Поход Мехмеда II состоялся в иных условиях, чем поход Олега — это была длительная и масштабная операция, целью которой было взятие города. Олег же сильно рисковал, оказавшись со своим флотом фактически запертым в бухте. Опираясь на эти соображения и на розу ветров Босфора, исследователь Μ. Ф. Мурьянов предположил, что Олег двинулся на Константинополь с юго-запада, то есть со стороны Мраморного моря. Поставив суда на колёса, он уже не спускал их снова на воду, а прямо подошёл к стене Феодосия, защищавшей город с европейской стороны (там же находятся и парадные Золотые ворота). Впрочем, сделав определённые расчёты, учёный отказал в достоверности сообщениям о попутном ветре, который в любом случае не мог двигать суда руси[218]. Но эти наблюдения не вполне обоснованы. Для того чтобы подойти к городу с юго-западной стороны, Олегу пришлось бы проплыть весь Босфор и часть Мраморного моря непосредственно у стен Константинополя. Кроме того, абсурдным выглядит перетаскивание судов по суше к стенам города — из летописного рассказа вполне очевидно следует, что Олег перетащил суда, чтобы снова спустить их на воду, приблизившись к городу. И как бы ни выглядело странным дальнейшее «запирание» судов в бухте, эффект внезапности и неожиданности, по-видимому, и был тем, на что рассчитывал князь.

Если даже корабли не шли под парусами, у Олега имелся опыт их перетаскивания волоком — достаточно сказать, что пройти по Пути из варяг в греки на участке от Ловати до Днепра можно было только таким способом. Совершенно ясно, что, двигаясь из Новгорода на юг с относительно крупными силами, Олегу пришлось преодолеть этот водораздел именно таким способом[219]. Поэтому для варягов перетаскивание судов по суше не было экстраординарным делом и неудивительно, что Олег воспользовался этим способом, когда подойти к городу по воде сразу оказалось невозможным. Для греков же, незнакомых с этим способом (видимо, античные стратагемы уже забылись), это стало настоящим потрясением.

Византийцы, однако, не были бы византийцами, если бы не попытались каким-то образом устранить вражеского предводителя. «Греки же, увидев это (корабли на колёсах. — Е. П.), испугались и сказали, послав к Олегу: "Не губи города, дадим тебе дань, какую захочешь". И остановил Олег воинов, и вынесли ему пищу и вино, но не принял его, так как было оно отравлено. И испугались греки, и сказали: "Это не Олег, но святой Дмитрий, посланный на нас Богом". И приказал Олег дать дани на 2000 кораблей: по 12 гривен на человека, а было в каждом корабле по 40 мужей»[220]. Итак, византийцы попытались отравить князя, но Олег разгадал их замысел, проявив свой ум и хитрость — ещё одна деталь в общую копилку фундамента его «вещего» образа. О том, что он был прозван «вещим», говорится в заключительной фразе всего летописного известия о походе на Царьград, а следовательно, и в качестве итога всего предания об этом событии. Ясно, что Олег получил прозвище за свой ум, в том числе и за предвидение своей возможной гибели от отравленных вина и еды (впрочем, в следующей легенде — о гибели Олега — эта «веществ» оказывается недейственной).

Показательно, что язычник Олег сопоставляется христианами-византийцами со святым Дмитрием Солунским. Одним из важнейших чудес Дмитрия (соответствующие сказания о них сложились в VII веке) считалось спасение им Фессалоники (Салоник, Солуни) от нашествий славян и аваров (в 615 и 618 годах)[221]. Возможно, на соотнесение Олега с Дмитрием Солунским повлияло то, что Дмитрий, как и Олег, являлся воином и изображался всегда в воинских доспехах и вооружённым. Олег, подобно Дмитрию Солунскому, выступает в качестве орудия Божьего гнева, обрушившегося на греков[222].

Можно упомянуть и ещё один аспект в соотнесённости Олега со святым Дмитрием Солунским. Сопоставление возникает после того, как Олег разгадывает замысел византийцев отравить его — такое под силу только святому; однако упомянутые в летописном тексте «брашно и вино», равно как и имя святого, позволили исследовательнице Яне Малингуди предложить следующее объяснение. Не имелась ли на самом деле в виду античная богиня Деметра — покровительница плодов и земледелия? Её имя могло находиться в греческом тексте нотации, сопровождавшей заключение мирного договора (использование этого документа летописцем при реконструкции событий 907 года вполне вероятно), в качестве некоего объяснения начала переговоров. В этом случае славянский переводчик или же сам летописец могли интерпретировать имя богини как имя святого Димитрия[223]. Мысль интересная, хотя и недоказуемая (тем более что сопоставление Олега с женским божеством выглядит сомнительно).

Наконец, на сопоставление Олега с Дмитрием Солунским мог повлиять тот факт, что к северу от константинопольских стен, на европейском берегу Босфора стояла церковь Святого Димитрия (бывший византийский квартал Анаплюс) — с её стороны как раз и подошёл к городу флот русов. Южнее был расположен монастырь Святого Маманта («Мамы»), в квартале которого, по-видимому, останавливались русские купцы, приезжавшие в Константинополь по условиям договоров Олега и Игоря. Таким образом, значимые пункты, связанные с походами русов и их активностью, располагались один за другим к северу от городских стен — по водному пути из Чёрного моря. Приход Олега с севера топографически соответствовал расположению церкви Святого Димитрия, гнев которого покарал тем самым в образе Олега греков.

Сообщение о дани, безусловно, имеет некую реальную основу, хотя её размер летописцем явно преувеличен. Несложно подсчитать, что таким образом дань составляла 960 тысяч гривен серебра, что равнялось, по мнению исследователей, 8 тысячам пудов[224] (более 130 тонн) — совершенно фантастическая цифра. Поэтому если считать реальной цифру в 12 гривен на человека, то необходимо учитывать и количество кораблей русов, которое было, скорее всего, на порядок меньше. Число же гребцов в 40 человек для одного корабля следует считать вполне реальным[225] (по условиям мира, заключённого в 907 году, дань давалась по 12 гривен «науключину»). Примечательно, что подобного рода «дани» воспринимались византийской стороной совсем иначе. По наблюдениям видного историка М. В. Бибикова, «византийцы были уверены в том, что всё на земле, в том числе и в государственной и международной сферах, не говоря уже о человеческом индивидууме, будь он ремесленник или эмир или вождь соседней страны, — имеет свою цену. С другой стороны, лояльность по отношению к Империи — такая же вещь, тоже стоящая немалых и определённых расходов. В соответствии с этим, даже очевидные выплаты, вырванные у Византии оружием в виде дани, рассматривались как благодетельные дарения василевса, одаривающего партнёра в обмен на его определённые обязанности»[226]. Нет сомнения, что именно в этом ключе и воспринималась дань руси в Константинополе.

«Цари же Леон и Александр заключили мир с Олегом, обязались уплачивать дань и присягали друг другу: сами целовали крест, а Олега с мужами его водили присягать по рускому закону, и клялись те своим оружием и Перуном, своим богом, и Волосом, богом скота, и утвердили мир»[227]. В Византии в это время царствовали императоры Лев VI Мудрый (умерший в мае 912 года) и его брат и соправитель Александр[228]. С ними-то Олег и заключил мир. Присяга осуществлялась и по христианскому обряду, и по языческому. В летописном тексте упоминается некий «руский закон» (в историографии закрепилось наименование «закон Русский», в соответствии с текстом договора Олега с греками 911 года), в связи с чем возникло представление о некоем неписаном своде юридических норм языческого времени — своего рода древнерусском «обычном праве», из которого потом выросло последующее законодательство, прежде всего Русская Правда. Положения этого «закона» с опорой на конкретные статьи договора 911 года реконструируются исследователями[229]. Между тем слово «закон» именно в контексте летописного сообщения 907 года не обязательно могло означать юридическую норму — речь могла идти о законе как о вероисповедании — византийцы целуют крест (то есть клянутся по христианскому закону), а Олега и его воинов ведут к присяге по русскому (языческому) закону. Хотя, разумеется, это не отменяет существование в тогдашней Руси правовых обычаев.

Важным фактом, отмеченным летописью, является языческая клятва воинов Олега — оружием, Перуном и Волосом. При этом летописец считает необходимым пояснить, что Волос — это бог скота. Функции Перуна не объясняются: вероятно, современники летописца знали их достаточно хорошо. Точно такая же ситуация и в договоре Святослава с византийцами, заключённом в 971 году (там в самом тексте договора упомянуты Перун и Волос — «скотий бог»). В договоре Игоря 944 года упоминается только Перун. Клятва же оружием присутствует при заключении всех мирных договоров с греками. Такая клятва была широко распространена и у степных народов, и на Северном Кавказе, и у скандинавов[230]. Суть её заключалась в том, что нарушивший клятву должен погибнуть от своего же оружия. В качестве такового для русов выступали, прежде всего, мечи, копья и стрелы. Скандинавские параллели ясно показывают викингские истоки соответствующего ритуала варягов-русов.

С оружием и воинским делом был связан и Перун, считавшийся главным божеством языческого древнерусского пантеона (во всяком случае, в том виде, как он представлен в Повести временных лет в рассказе об идолах, установленных Владимиром Святославичем). Перун, безусловно, выполнял функции «дружинного» бога («и клялись те своим оружием и Перуном, своим богом»[231]), выступая, как бог-громовержец, аналогом скандинавского бога Тора. Неоднократно отмечался тот факт, что варяжская дружина Олега, в основе своей скандинавская, приносила клятву не Тором, а именно Перуном и Волосом — богами местных древнерусских племён. По-видимому, сходство образов и функций с Тором позволило варягам принять Перуна в качестве и своего божества. Во всяком случае, варяжская русь сравнительно быстро вошла в местный религиозный контекст, хотя культ Тора среди варягов на Руси продолжал сохраняться, о чём свидетельствуют археологические находки (подвески в виде молоточков Тора, граффити на дирхемах, наконец, сами фигурки этого божества)[232].

Образ второго бога, которым клянётся русская сторона, Волоса, более сложен для понимания. Была высказана гипотеза об отражении в образах славянских Перуна и Волоса (Велеса) так называемого «основного мифа» индоевропейцев о борьбе громовержца со змеем, небесного бога с хтоническим божеством, мифа, в котором нашли воплощение дуальные структуры и архетипические культурные оппозиции (верх — низ, добро — зло и т. д.)[233]. Эта оппозиция «Перун — Волос» требует, тем не менее, объяснения их совместного упоминания в ритуале древнерусской клятвы: каким образом проходило в данном случае это разграничение, почему необходимо было клясться обоими богами и притом только ими?

Высказывались разные предположения[234]. Среди них, например, противопоставление Перуна как бога людей Волосу как богу скота (что, впрочем, не объясняет, почему нужно было клясться последним). Высказывалось мнение о том, что Волос — именно неваряжский бог: его связывали как с финно-уграми[235], так и с балканскими славянами[236]. Одна из гипотез, восходящая к трудам Е. В. Аничкова, соотносит Перуна с княжеской дружиной, а Волоса — со всей остальной Русью, при этом культ Перуна может быть приурочен к крупным административным центрам, а Волоса — к северу восточнославянской территории[237].

В развитие этой идеи Волос соотносился с новгородскими словенами, жителями севера Руси, в то время как культ Перуна охватывал южные земли, в том числе Киев (именно поэтому Волос не упомянут в договоре 944 года, в известии о котором описывается клятва Игоря и его дружины в Киеве, а не в Константинополе)[238]. В. Я. Петрухин связывает с этой дихотомией даже миниатюру Радзивилловской летописи XV века, сопровождающую текст об утверждении мира 907 года. На ней в правой части изображён стоящий на колонне идол (так художник изобразил Перуна), к которому подходит человек в красном одеянии до пят и шапке, а за ним стоит воин в более короткой одежде, с копьём и без головного убора. У ног воина извивается змея. По мнению учёного, «вероятно, на миниатюре отражено противопоставление словен и руси, клянущихся Волосом и Перуном. Место змеи у ног левого простоволосого персонажа ("словенина") соответствует реконструируемой позиции "противника" громовержца: на миниатюре змея — внизу и слева, идол — вверху и справа»[239]. Тем не менее миниатюра относится к концу XV века и отражает скорее представления художников того (или немногим более раннего) времени о языческих божествах (Перун, к примеру, изображен в виде античной статуи), нежели историческое противопоставление варягов-руси и словен (если оно вообще подразумевается в сообщении о клятвах). Кроме того, змея, пририсованная позднее, могла быть связана и с последующей легендой о смерти Олега[240], хотя изображённый воин с копьём — явно не Олег, который стоит перед идолом Перуна[241]. Следует также иметь в виду, что среди лиц, заключавших мир с греками при Олеге, славянских имён нет вообще[242]. Поэтому, если словене и клялись особым образом (Волосом), то представляли их при заключении мира всё равно варяги-русь.

Наконец, следует отметить ещё одну версию. Дело в том, что слово «скот» в древнерусском языке имело несколько значений, и, помимо привычного для нас (домашние животные), оно также могло означать «имущество», «богатство», «деньги». Это заимствование от древнескандинавского слова skattr[243]. Таким образом Волос мог выступать в качестве бога богатства и также быть связанным со скандинавским влиянием, соотносясь со схожим по функциям богом Фрейром. Клятва богом войны Перуном, с одной стороны, и богом богатства Волосом — с другой, выглядит абсолютно естественной для варягов, в среде которых существовал (как и во всей Скандинавии эпохи викингов) культ богатства как материального воплощения удачи, залога успеха и благополучия. Богатство это воплощалось, прежде всего, в драгоценных металлах, особенно в золоте.

Сакральное отношение к золоту проявляется и при заключении договоров 944 и 971 годов. По тексту договора 944 года некрещёная русь кладёт на землю свои щиты, обнажённые мечи, «обруче свое» и прочее оружие. В «обручах» видят золотые шейные гривны, хотя это и неочевидно[244]. При описании же клятвенного ритуала, совершённого в 944 году, русы «покладоша оружье свое, и щиты, и золото» на холм, где стоял идол Перуна[245]. В договоре 971 года угроза клятвопреступления со стороны русов сопровождается словами: «И да будемъ золоти, яко золото, и своимъ оружьемь да исечени будемъ» (не очень ясное место в начале фразы, которое переводится как «и да будем желты, как золото», то есть, по-видимому, заболеем смертельной болезнью и умрём[246]).

Это показывает, что кроме клятвы оружием осуществлялась также и клятва золотом (то есть собственной удачей и благополучием), а Волос вполне мог в данном контексте восприниматься как бог богатства[247]. Тем самым возникала определённая дихотомия: «Перун — оружие, Волос — золото»[248] (однако высказывалось и мнение, что в клятвах зафиксированы разные элементы — религиозный (проклятие богов) и магический (заклятие предметами или магическими формулами) — не сопоставленные между собой в виде какого бы то ни было параллелизма[249]).

Правда, и при такой интерпретации возникают сложности. Ведь золото при заключении договора 944 года клалось на киевский холм к идолу Перуна (киевский идол Волоса в летописных текстах не упоминается). Впрочем, этот факт может свидетельствовать и о реконструкции самого ритуала клятвы, описанного летописцем. В этом случае автор Повести временных лет опирался непосредственно на текст договора, в котором упоминаются только Перун и «обручи», соотносимые с золотом. Поскольку Волос в договоре не был упомянут, то и в сюжетном «обрамлении» заключения договора он отсутствует[250].

В то же время о дуализме (противопоставлении) руси и словен ясно говорится в следующем, после описания заключения мира, пассаже Повести временных лет: «И сказал Олег: "Сшейте для руси паруса из паволок, а словеном копринные". — и было так…. И подняла русь паруса из паволок, а словене копринные, и разодрал их ветер; и сказали словени: "Возьмём свои толстины, не даны словеном паруса из паволок"»[251]. Русь — это княжеская дружина, словене же — федераты-«данники» («пактиоты росов», по терминологии императора Константина Багрянородного)[252]. Смысл эпизода в том, что словене, занимавшие подчинённое положение, оказываются недостойными парусов из дорогих тканей, которые может использовать только варяжская русь. Паволоки — это дорогие шёлковые ткани (они были одним из военных трофеев Олега в этой кампании и высоко ценились в международной торговле), копринные — также сделанные из шёлка, но, по-видимому, худшего качества (о конкретном значении этих терминов высказывались различные догадки), а толстины — грубые, толстые ткани из льна. Этот эпизод соотносится с установлением Олегом дани, которую должны были выплачивать новгородцы варягам. В любом случае варяжская дружина занимала в военных действиях князя ведущее положение[253].

Паруса из дорогих тканей упоминаются в сагах как пример и символ богатой добычи, захваченной конунгом. Так, норвежец Олав Трюггвасон, живший на Руси (в Гардах) при дворе князя Владимира Святославича (конунга Вальдамара), «после одной великой победы повернул домой в Гарды; они плыли тогда с такой большой пышностью и великолепием, что у них были паруса на их кораблях из драгоценных материй, и такими же были и их шатры. А из этого можно сделать заключение о том богатстве, которое он приобрёл в результате тех подвигов, которые он совершил»[254]. Так что и эта деталь отвечает общему кругу скандинавских представлений, зафиксированных в устной традиции эпохи викингов. Интересно, что в самом летописном тексте слова словен могут точно отражать устный источник: «Имемся своим толстинам, не даны суть словеном пре паволочиты», на что указывает слово «пре», то есть «паруса»[255]. В то же время, как в собственно тексте летописца, употребляется более привычное слово «парус». Эта особенность подтверждает, что слова, вложенные летописцем в уста словен, могли являться своего рода древнерусской поговоркой.

Ещё один известный эпизод константинопольской «одиссеи» Олега связан со «щитом на вратах Царьграда». «И повеси щит свой въ вратех, показуа победу, и поиде от Царяграда» («И повесил щит свой на вратах в знак победы, и пошёл от Царьграда»)[256]. Олег повесил свой щит на воротах города (на каких, точно не указано, поэтому необязательно полагать, что подразумевались парадные Золотые ворота), демонстрируя свою победу. Существовал ли подобный обычай? Е. А. Рыдзевская указала на некоторые аналоги, подтверждающие существование этого мотива со времён глубокой древности, и обратила внимание на скандинавские параллели[257]. Одна из них, наиболее близкая по времени, содержится в «Саге об Олаве Трюггвасоне» в составе свода саг «Круг Земной», созданном Снорри Стурлусоном в первой половине XIII века. Здесь речь идёт о необыкновенной ловкости и силе этого конунга: «Олав конунг был самым сноровистым из людей, о которых в Норвегии рассказывают. Он был необычайно силён и ловок, и многие рассказы об этом записаны. В одном из них говорится, что он влез на Смальсархорн и укрепил свой щит на вершине этой скалы. Рассказывают также, как он помог одному из своих дружинников, который влез на ту скалу и не мог ни взобраться выше, ни спуститься вниз. Конунг поднялся к нему и, обхватив его рукой, спустился с ним вниз на землю»[258]. Олав забирается на высокую норвежскую гору и в знак этого (по сути, своей победы) укрепляет там свой щит. Когда же его дружинник пытается повторить этот подвиг, у него ничего не получается, и Олав спасает его. Параллель, конечно, неточна, поскольку этот мотив в саге никак не связан с военными действиями. Однако он показывает возможность существования подобного обычая в скандинавской среде[259].

Было высказано и предположение о том, что под щитом Олега подразумевалась якобы некая доска (возможно, золотая), на которую был нанесён текст мирного договора с греками[260]. Но эта версия совершенно неубедительна по нескольким причинам. Во-первых, её автор исходит из априорного утверждения о том, что слово «щит» в древнерусском языке могло употребляться в значении «доска», что само по себе сомнительно (таковых примеров нет, а ссылки на позднее, метафорическое употребление этого слова в таком смысле не спасают). Во-вторых, нет особенных оснований считать, что сразу же после заключения мира с византийцами в 907 году был заключён какой-либо письменный договор (об этом ниже). Тем более странно предполагать, что текст такого договора (даже если бы он существовал), написанный совершенно очевидно по-гречески, мог иметь какое-либо практическое значение для Олега и его руси.

Ещё менее убедительно сопоставление щита Олега со щитами воинов, повешенными на стены Тира в библейской Книге пророка Иезекииля: «Перс и Лидиянин и Ливиец находились в войске твоём и были у тебя ратниками, вешали на тебе щит и шлем; они придавали тебе величие» (27:10). И далее: «Сыны Арвада с собственным твоим войском стояли кругом на стенах твоих, и Гамадимы были на башнях твоих; кругом по стенам твоим они вешали колчаны свои; они довершали красу твою» (27:11). Не говоря уже о том, что щиты в этом тексте — лишь один из предметов вооружения, и вешались они не на ворота (по-видимому, в знак защиты города[261], если только это не было обычным явлением, когда воины вешают своё вооружение в мирное время, соотнесённое с образом города в целом), сопоставление на основании одного, вырванного из контекста слова не кажется убедительным[262]. Тем более нет никаких оснований интерпретировать вывешивание Олегом щита на воротах Царырада (реальное или мифическое) в качестве знака того, что князь завоевал город. Летописный текст не оставляет сомнений в том, что это — знак победы, как понимал это сам составитель Повести временных лет (и как, возможно, считалось и в её устном источнике). Хотя город и не был захвачен, но Олег, бесспорно, мог считать себя победителем, принудив византийцев к миру и получив богатый выкуп.

Интересная гипотеза относительно Олегова щита связывает его символическое водружение с народной этимологией родового прозвания скандинавской династии Скьёльдунгов, где исходный компонент мог пониматься в значении «щит» (skjold). Поскольку с большой вероятностью возможно происхождение из рода Скьёльдунгов Рюрика (которого можно отождествлять с конунгом Рориком Ютландским), а Олег назван в летописи «родичем» Рюрика, то он мог также принадлежать к этой династии. Такая интепретация символического смысла Олегова щита сомнительна, но вполне возможна[263].

Добыча Олега, судя по летописному сообщению, была действительно большой: «И приде Олегъ к Киеву, неся злато, и паволоки, и овощи, и вина, и всякое узорочье». Золото, ткани (паволоки), вина и плоды упоминаются в качестве предметов византийской торговли и в известии Повести временных лет под 969 годом. Упоминания о них вложены летописцем в уста князя Святослава Игоревича, рассуждающего о преимуществах Дунайского региона и захваченного им города Переяславца. Эти перечисления, по всей видимости, отражают реальность — золото и дорогие ткани были любимыми трофеями викингов, судя по скандинавским сагам. Олег действовал вполне в традиционном русле норманнской военной активности своего времени.

Весь летописный рассказ о походе на Константинополь заканчивается как бы итоговой фразой: «И прозваша Олга — вещий: бяху бо людие погани и невеигласи» («И прозвали Олега Вещим, так как были люди язычниками и непросвещёнными»)[264]. Основанием для этого послужили военная хитрость Олега (корабли на колёсах), позволившая добиться главного результата похода, и разгадка коварного замысла греков (отказ от отравленных еды и питья). Эта заключительная фраза ясно обнаруживает устный источник всего повествования о царьградской кампании в виде предания, бытовавшего в дружинной среде. Но поход 907 года сопровождался, судя по летописи, ещё одной, очень важной деталью, а именно установлением предварительных условий мирного договора.

Вообще подлинный текст мирного договора Олега с Византией включён в Повесть временных лет в статью 6420 года, а поскольку эта датировка сентябрьская, то этот год соответствует промежутку с 1 сентября 911 года по 31 августа 912 года. Действительно, текст договора содержит точную дату его заключения — 2 сентября 6420-го, то есть 911 года. Но в статье 907 года также говорится об условиях некоего мирного договора. Мир был заключён в Константинополе, и летопись перечисляет имена Олеговых послов — Карла, Фарлафа[265], Вермуда, Рулава и Стемида. Те же имена перечислены и в преамбуле договора 911 года — это первый, третий, четвёртый, пятый и пятнадцатый (последний) послы отруси. Цари, с которыми заключает мир Олег— это Лев и Александр, договор же 911 года составлен при императорах Льве, Александре и Константине, что точно соответствует политической ситуации в Византии именно в этот момент (что понятно, поскольку текст договора — подлинный, переведённый с греческого языка). Константин (а это известный император Константин VII Багрянородный) был венчан своим отцом Львом VI на царство ещё младенцем 9 июня 911 года или даже 15 мая 908 года (он родился в 905-м), став тем самым третьим императором[266].

В 907 году Олег берёт дань по 12 гривен на уключину, а затем приказывает «даяти уклады на рускыа грады: первое на Киевъ, та же на Чернигов, на Переяславль, на Полтескь, на Ростов, на Любеч и на прочаа городы; по тем бо городомъ седяху велиции князи, под Олгом суще». Перечислены Киев, Чернигов, Переяславль, Полоцк, Ростов, Любеч и упомянуты «другие города», «ибо по этим городам сидят великие князья, подвластные Олегу». Далее в летописном тексте приводятся две договорные статьи о послах и о купцах. Выглядят они следующим образом: «Когда приходят русы, пусть берут содержание для послов, сколько хотят; а если придут купцы, пусть берут месячное на 6 месяцев: хлеб, вино, мясо, рыбу и плоды. И пусть устраивают им баню — сколько захотят. Когда же русы отправятся домой, пусть берут у царя на дорогу еду, якоря, канаты, паруса и что и нужно». Это требование сформулировано как бы от лица Олега.

Ответ греков был таков: «И обязались греки, и сказали цари и все бояре: "Если русы явятся не для торговли, то пусть не берут месячное; пусть запретит великий князь указом своим приходящим сюда русам творить бесчинства в сёлах и в стране нашей. Приходящие сюда русы пусть живут у церкви святого Маманта, и пришлют к ним от нашего царства, и перепишут имена их, тогда возьмут полагающееся им месячное, — сперва те, кто пришли из Киева, затем из Чернигова, и из Переяславля, и из других городов. И пусть входят в город только через одни ворота в сопровождении царского мужа, без оружия, по 50 человек, и торгуют, сколько им нужно, не уплачивая никаких сборов"»[267]. Иными словами, речь идёт о беспошлинной торговле, но строго регламентированной в смысле прихода, контроля и размещения русских купцов. Особенно подчёркиваются безоружность русов и требование защитить византийцев от их возможных «бесчинств». Таким образом эти тексты выстроены в летописном повествовании в форме некоего диалога. Олег выдвигает определённые требования, византийцы соглашаются, но уточняют условия, оговаривая свои предложения. Уже это свидетельствует о том, что за летописным текстом стоит некий реальный документ, отражающий сам процесс переговоров.

Между тем текст, аналогичный второму пассажу («ответу» греков), приводится также в начальной части договора с греками 944 года. А в тексте договора 911 года есть заголовок статьи «О взимающих куплю руси» («О русских торгующих»[268]), который является пустым, и далее следует другая статья. Этот факт позволил исследователям предполагать, что фрагменты, помещённые в статье 907 года, на самом деле взяты из пропущенной в договоре 911 года статьи о купцах-русах. Правда, в общем тексте договора 911 года эта статья находится не в начальной части договора (как в договоре 944 года), а в конечной, будучи предпоследней. Содержание же статей договора 911 года касается конкретных вопросов взаимоотношений русов и греков в Византии: наказаний за определённые преступления (убийство, грабёж и т. д.), случаев кораблекрушения, отношения к пленным, найма русов на военную императоркую службу. Иными словами, эти статьи носят более частный характер, нежели те общие договорённости, которые зафиксированы в статье 907 года. Это дало возможность М. В. Левченко заметить, что «под 907 г. летописцем записаны основные статьи, регулирующие русско-византийские торговые отношения, а в договоре 911 г. идут статьи разнообразного содержания, которые мы могли бы назвать дополнительными»[269]. С этим мнением можно согласиться.

Однако ещё такой крупный источниковед, как А. А. Шахматов обосновывал гипотезу об искусственном характере «договора» 907 года. Якобы летописец сконструировал условия мирного соглашения на основе договорных статей 911 года. Он перенёс два фрагмента (заметим, неравноценных по своему содержанию), механически вычленив их из текста договора 911 года и оставив пустой заголовок. Из того же договора взял имена послов Олега, сократив их список. Из тех же договорных статей заимствовал названия древнерусских городов, упомянув их в начале, перед самими вычлененными статьями, как те города, для которых должна была выплачиваться дань[270]. Между тем далеко не все учёные согласились с этим выводом. В итоге возобладали две версии. Согласно одной, «договор» 907 года является искусственной реконструкцией событий, осуществлённой составителем Повести временных лет (по сути, «попавшим не на своё место фрагментом договора 911 г.»), согласно другой, этот договор был предварительным (возможно, даже устным) соглашением, за которым последовало заключение более детального договора в 911 году[271].

Рассмотрим подробнее летописное сообщение о договоре 907 года. Имена пяти послов, заключавших мир от имени Олега, действительно повторяются в преамбуле договора 911 года. Но это отнюдь не механическое соответствие. Как уже упоминалось, это первый, третий, четвёртый, пятый и последний из послов 911 года. Почему, если летописец искусственно «сконструировал» сведения о послах 907 года, опираясь на этот перечень, он оставил именно пять имён и взял имена не подряд, а вразнобой? Не означает ли это, что за именами послов 907 года стояла какая-то документально зафиксированная реальность (ясно, что в устной традиции такие подробности не могли сохраниться)? Второй момент — в тексте статей, помещённых под 907 годом, упоминаются в качестве древнерусских городов Киев, Чернигов и Переяславль. А в летописном рассказе перед этими статьями — те же Киев, Чернигов, Переяславль, а кроме того, Полоцк, Ростов, Любеч и «другие города». Те же три города — Киев, Чернигов и Переяславль — обозначены в качестве городов, из которых приходят в Византию купцы-русы и в договоре Игоря 944 года. Здесь возникает закономерный вопрос о достоверности этой информации — ведь, согласно той же Повести временных лет, Переяславль был основан при Владимире Святославиче только в 992 году («Володимеръ же радъ бывъ, заложи городъ на броде томь, и нарече и Переяславль»). Однако наличие двух вариантов перечня городов в статье 907 года противоречит предположению об искусственности «краткого» перечня. В самом деле, «если бы и упоминание городов в договорах 907 и 944 гг., и перечень городов — получателей "укладов" — были вставками, сделанными летописцем, они, вероятно, совпали бы, т. е. либо в текстах договоров назывались бы после Киева, Чернигова и Переяславля Полоцк, Ростов и Любеч, либо во фрагменте об "укладах" были названы, как и в договорах, только три первых города»[272]. Следовательно, скорее всего, перед нами документально зафиксированные фрагменты подлинных договорных текстов.

Упоминание Переяславля в первой половине X века может объясняться по-разному. Или на месте Переяславля до того, как город был «заложен» Владимиром (это слово может означать не только собственно основание, но и «обновление» города, обнесение его крепостными стенами), уже существовало некое поселение (хотя археология вроде бы противоречит этому предположению[273]). Или Переяславль был построен Владимиром на новом месте, а старый город был к этому времени разрушен, например, печенегами[274] (подобного рода случаи были нередкими в древнерусской истории). Или же под Переяславлем в тексте договоров имелся в виду вообще какой-то другой город. Поскольку эти тексты представляют собой перевод с греческого языка, то в них могло содержаться упоминание о каком-то древнерусском городе, которое в обратном переводе было не распознано переводчиком (или летописцем) и отождествлено с Переяславлем[275]. Возникает вопрос: почему летописец не обратил внимания на противоречивость собственного текста — упоминание Переяславля до того, как он был основан? Причина может заключаться только в чрезвычайно бережном отношении летописца к тексту договоров[276], что лишний раз свидетельствует в пользу подлинности «документальных» текстов, включённых в известие 907 года.

Упоминание в договорах прежде всего южных городов вполне отвечало реальным условиям навигации Древней Руси. Очевидно, что купеческие суда отправлялись в Константинополь несколькими «партиями» — «первыми в начале-середине мая отплывали ладьи, принадлежавшие князьям и боярам, правившим городами в бассейне Среднего Днепра (Киевом, Черниговом, Переяславлем, Вышгородом и др.), а месяцем позже отправлялись в путь ладьи из северных городов (Новгорода, Смоленска, Полоцка, Ростова и др.), куда весна приходила на 3–4 недели позже. Соответственно первая прибывала в Константинополь в начале июня, а вторая (её путь до столицы империи был к тому же вдвое длиннее и труднее) в конце июля — начале августа»[277]. Да и в квартале Святого Маманта, как полагают, не могли одновременно разместиться все русские купцы и послы. Но если в самих договорах упоминаются только южные города Руси — Киев, Чернигов и Переяславль (составившие собственно «Русскую землю» в узком смысле слова; именно такая ситуация сложилась на момент создания Повести временных лет), то в более «пространном» перечне городов, получивших византийскую дань, фигурируют также Полоцк, Ростов и Любеч. Это «продолжение» считается сомнительным, соединённым летописцем из упоминаний этих городов в предшествующем летописном тексте (статьи под 862 и 882 годами) и отвечающим его представлениям «о структуре подвластной русскому князю территории»[278]. Противоречивым кажется и упоминание Полоцка, ведь в той же Повести временных лет говорится о завоевании этого города Владимиром только в 980 году.

Однако мнение об искусственности перечисления городов наталкивается на другие вопросы. Полоцк и Ростов действительно называются в качестве городов, подчинённых Рюрику, в летописной статье 862 года. Но дальше там следуют Белоозеро и Муром, а их в тексте 907 года нет. Летописец мог взять название Любеча из рассказа о походе Олега на Киев (приуроченном к 882 году), но почему, в таком случае, он не взял оттуда же и название Смоленска? Чем определялся именно такой выбор? Полоцк же мог выйти из-под контроля киевского князя позже — то, что в нём в 980 году княжил Рогволод, не означает, что «местные» князья правили там и в предшествующее время. Детальная история Полоцка в IX–X веках нам неизвестна. Мне кажется, что, напротив, за упоминаниями конкретных древнерусских городов, получивших «греческую дань», стояли не менее конкретные указания источника, которым для летописца мог послужить какой-либо документ, отражавший ход мирных переговоров. Об этом же свидетельствуют и договорные условия — «статьи», представленные в летописном известии 907 года. Их документальный характер не вызывает сомнений. Более того, как уже отмечалось, они даже построены в форме некоего обсуждения условий мира — Олег выставляет свои требования, греки в ответ предлагают свои ограничения.

Всё это демонстрирует документальную основу информации о заключении мира в 907 году, которую летописец не мог получить из устных источников. Следовательно, возможно несколько вариантов. Летописец перенёс «статьи» договора 911 года в сообщение о мире 907 года, в результате чего в договоре остался пустой заголовок (версия А. А. Шахматова). Эти статьи (или две части одной статьи) могли также находиться на одном листе, каким-то образом отделённом от основного текста договора, в результате чего летописец расценил этот текст как особый договор, приурочив его к 907 году (версия М. Д. Присёлкова)[279]. Наконец, нельзя исключить и иной вариант. Летописец при рассказе о заключении мира в 907 году пользовался каким-то документальным источником, в котором отражался ход переговоров, и в нём упоминались эти статьи (или статья), повторявшиеся также в договоре 911 года. Составитель Повести временных лет оставил этот текст в известии 907 года, но исключил его повторение (полное или частичное) из текста договора 911 года, в результате чего там остался лишь заголовок.

Но что же представляет собой сам договорный текст 911 года? Это текст, составленный от лица древнерусской стороны. Именно он должен был храниться в Константинополе и в переводе с греческого дошёл до нашего времени. Вообще не сохранилось международных договоров Византии того (или более раннего) времени, да и договоры руси с греками известны только потому, что их тексты вошли в Повесть временных лет. Тексты тех международных соглашений Византии, которые нам известны, относятся уже к более позднему времени. Это грамоты XI–XII веков, связанные со взаимоотношениями империи с итальянскими государствами — Пизой, Генуей и Венецией. Именно сопоставление с этими документами позволило понять, что же представляют собой русско-византийские договоры[280].

Само по себе заключение международного договора проходило несколько этапов и сопровождалось разными документами. Договор 911 года по своей форме представляет собой «заключительную грамоту», которая маркировала второй этап этого процесса. Исследовательница Я. Малингуди даже предприняла в ряде мест его обратный гипотетический перевод на греческий язык, который помог прояснить некоторые непонятные ранее выражения и пассажи. Этому второму этапу (выработке заключительного соглашения) предшествовал первый, сопровождавшийся устной клятвой — в данном случае князя Олега со своими «мужами». Этот этап и зафиксирован, по всей видимости, в летописном сообщении под 907 годом. Можно думать, что его суть отражала «нотация», текст которой также, по-видимому, оказался известным летописцу. Отсюда он взял сведения о деталях заключённого соглашения, поместив их в летописную статью 907 года. Но это был не какой-то отдельный, самостоятельный договор, а первый этап того договорного процесса, который завершился составлением заключительных грамот в 911 году. «Иными словами, договор между князем Олегом и византийскими императорами был осуществлён в два этапа; в 907 г. имели место переговоры, включая подтверждение достигнутых соглашений под присягой, тогда как засвидетельствование текста договора задержалось во времени и произошло только в 911 г. Несмотря на то, что эти два акта процесса заключения договора были разделены четырьмя годами, договор приобретал законную силу только через осуществление второго акта»[281]. Такой временной разрыв на самом деле не был для Византии чем-то экстраординарным.

Заключительная грамота была составлена в двух экземплярах для обеих сторон. Об этом ясно говорится в самом тексте договора — он был составлен на «двою харатью», то есть имел два пергаменных экземпляра (слово «харатья» означало пергамент и грамоту, написанную на нём). В тексте также говорится, что «миръ сотворихом Ивановым написанием», откуда возникли даже предположения о писце — некоем Иоанне. Но на самом деле оказалось, что это неправильно понятое древнерусским переводчиком слово «вечным», то есть «мир сотворили вечным, написанием на двою харатью»[282]. Первая «харатья» составлялась от византийской стороны, она была удостоверена Львом VI посредством знака креста в начале грамоты и тринитарной инвокации, то есть начального обращения к Троице (о чём сказано и в сохранившемся тексте русского противня). «Первая грамота, отправленная императорам к русам, содержала прежде всего материальные обязательства греческой стороны и включала как инсерт (вставку. — Е. П.) обязательство русов хранить мир. В её начале имелись крест и тринитарная инвокация. Отправителями второй грамоты были 15 русов-посланников, а её адресатом — император. Грамота содержала, в первую очередь, обязательство русов хранить мир, затем — в качестве инсерта — следовали материальные обязательства греков вместе с заявлением о засвидетельствовании и законности договора. Эта грамота не имела ни креста, ни инвокации, так как русы были ещё язычниками; однако в её конце находилось сообщение о клятве, которой они заверяли грамоту»[283].

Эта «вторая» грамота и сохранилась в древнерусском переводе в составе летописного текста. Византийский экземпляр, подписанный императором, был отдан русам и отправился в Киев, где и «пропал безвестно». Экземпляр русской стороны остался на хранение в Константинополе. Причём обе «заключительные грамоты» были составлены по инициативе Олега, о чём прямо говорится в летописи («После мужи вой Олегъ…»)[284]. Текст экземпляра с русской стороны был написан на греческом. Вряд ли можно сомневаться, что по-гречески был написан и текст грамоты от императоров. Это снимает вопрос о всяких спекуляциях по поводу «языческой» письменности Древней Руси. Нам неизвестно ни одного вразумительного источника, который свидетельствовал бы о наличии у славян какой бы то ни было оригинальной письменности в дохристианское время. Кириллица и глаголица, разумеется, в начале X века существовали, но это были христианские системы письма. Разумеется, не мог быть написан экземпляр договора и руническим письмом, совершенно не пригодном для таких нужд.

Каким же образом текст договора 911 года и тексты договоров 944 и 971 годов оказались на Руси? Они стали известны не благодаря подлинникам, которые также со временем исчезли, а благодаря включению их в канцелярские копийные книги, куда переписывались тексты важных документов. Об этом свидетельствуют те слова, которыми предваряются тексты договоров в летописи — «равно другаго свещания, бывшаго при…», означающие перевод греческой фразы «копия другого соглашения, которое состоялось при…»[285]. Следовательно, тексты договоров, имевшихся в распоряжении византийской стороны, вносились в копийные книги, которые составлялись при императорской канцелярии, и уже оттуда (ясно, что из разных книг, поскольку договоры заключались в разные годы, разделённые большими промежутками времени) были скопированы в какой-то общий сборник — целенаправленно и, по-видимому, одновременно. В этот момент оригиналов грамот в Константинополе уже не было. Следовательно, копирование пришлось на время много позже самих соглашений, то есть после 971 года. Оно осуществлялось явно по какому-то специальному заказу, поскольку касалось официальных документов императорской канцелярии, и, более того, с помощью особого поиска в этих документах[286]. Я. Малингуди предположила, что переписка договоров произошла до 1046 года, поскольку тогда был заключён последний русско-византийский договор (после неудачного похода 1043 года), текст которого вообще не сохранился[287]. Возможно, такое копирование было осуществлено во времена Ярослава Мудрого[288]. Заказчиком мог выступать и Владимир Святославич, при котором отношения с Византией вступили на качественно новый уровень, благодаря крещению князя и женитьбе его на сестре императора.

Высказывалось предположение и о более поздней датировке копирования текстов договоров. Видный историк-источниковед С. М. Каштанов полагает, что копии договоров были созданы не ранее последней четверти XI века, поскольку только начиная со времени правления императора Никифора III Вотаниата (1078–1081) дата года и число индикта писались в копиях документов не словами, а буквенной цифирью (именно так датировка обозначена и в Повести временных лет). Поскольку текст договоров отсутствует в реконструируемом Начальном своде, составленном, по версии А. А. Шахматова, в начале 1090-х годов, а появляется впервые в Повести временных лет, то учёный приурочил создание копий и их перевод на древнерусский язык именно к этому промежутку. По его мнению, копирование могло быть осуществлено для киевского митрополита Никифора I, грека, прибывшего на Русь в 1104 году. Митрополит был известен антилатинской пропагандой, и сборник русско-византийских договоров (а также, возможно, и каких-то других текстов) был составлен по его указанию накануне отъезда в Киев как «доказательство благотворности русско-византийского альянса»[289]. Высказывалась даже мысль, что именно текст договоров вызвал составление самой Повести временных лет и пересмотр всей летописной картины ранней русской истории[290].

Между тем дата буквенной цифирью необязательно могла присутствовать в греческой копии — её мог таким образом записать летописец, поскольку сам пользовался именно таким способом обозначения хронологических вех. С другой стороны, отсутствие текстов договоров в Начальном своде не может однозначно указывать, что к тому времени ещё не существовало славянских переводов договоров и тем более греческого оригинала, с которого они делались. Создание самих копий (копийного сборника?) и перевод текстов могли отстоять друг от друга на значительный промежуток времени. Лингвистический анализ древнерусских текстов договоров вроде бы показывает, что их переводы делались не одномоментно[291]. Тем не менее датировка переводов временем конца XI — начала XII века представляется наиболее предпочтительной (хотя копийный сборник мог быть составлен и раньше).

Очень интересная особенность переводов, наблюдаемая и в случае договора 911 года, — это форма передачи личных имён послов. Как уже отмечалось, в известии 907 года перечислено пять имён, а в договоре 911 года — 15. Эти лица представляли Олега и «всех, иже суть под рукою его, светлых и великих князь, и его великих бояръ», то есть, очевидно, «архонтов» греческого оригинала, которые, возможно, возглавляли отдельные городские центры «Русской земли»[292], подчинявшиеся власти Олега. Имена русов следующие: «Мы от рода рускаго: Карлы, Инегелд, Фарлоф, Веремуд, Рулав, Гуды, Руалд, Карнъ, Фрелавъ, Руаръ, Актеву, Труанъ, Лидул, Фость, Стемид»[293]. Они имеют такие прототипы[294]:

Карлы — Karli

Инегелд — Ingjaldr

Фарлоф — Farulfr

Веремуд — Vermundr

Рулав — Hróðleifr, Hrólfr

Гуды — Guði

Руалд — Hróaldr

Kарн — Kami, Kárr

Фрелав — Friðleifr, Hjörleifr

Pyap — Hróarr

Актеву — Angantyr?

Труан — Þróndr

Лидул — Leiðulfr

Фост — Fastr, Fasti

Стемид — Steinviðr, Steinmarr.

Как видим, практически все эти имена (кроме не вполне ясного «Актеву») являются скандинавскими. Но поразительный факт, на который обратили внимание исследователи — форма этих имён в летописном тексте (переводе договора?) свидетельствует о фонетической передаче, то есть соответствует их реальному звучанию[295]. Скандинавские имена должны были претерпеть некоторую трансформацию при их передаче в греческом языке, а затем измениться уже при переводе с греческого — однако славянский текст даёт формы, близкие скандинавским, без следов греческой трансформации. Это может свидетельствовать о том, что переводчик текста знал древнескандинавский язык или же пользовался помощью кого-то из варягов (возможно, это произошло на этапе составления Повести временных лет, хотя сложно ожидать знания скандинавского языка от летописца). Варяги, сохранившие устные предания о первых русских князьях, могли также помочь прояснить непонятные имена из русско-византийских договоров.

Договор 911 года был, безусловно, одной из важнейших вех в ранней древнерусской истории[296]. Он призван был открыть свободную торговлю для древнерусских купцов, отправлявшихся в Константинополь, установить регулярные отношения Руси с Византией. Русы базировались в квартале монастыря Святого Маманта. Его идентификация вызывает споры. Традиционно считается, что это монастырь вне городских стен, к северу от Константинополя, расположенный на европейском берегу Босфора[297]. Он находился как раз на пути русов, плывших из Чёрного моря к столице империи. Недавно прозвучало иное предположение — это монастырь внутри константинопольских стен[298] (что вроде бы противоречит тексту договоров, где говорится, что далее русы входят в городские ворота). Показательно, что договор 911 года датирован 2 сентября — это день памяти мученика Маманта в православном календаре[299].

Повесть временных лет рассказывает, что после заключения договора император «почтил русских послов дарами — золотом, и шелками, и драгоценными тканями — и приставил к ним своих мужей показать им церковную красоту, золотые палаты и хранящиеся в них богатства»[300]. То есть показывал им, по мнению летописца, «истинную веру». Этот пассаж обычно связывается с летописным повествованием о крещении Руси и о поездке посланцев Владимира Святославича в Византию. Однако в демонстрации «варварам» богатства и величия императорского двора не было ничего удивительного. Византийцы всегда стремились поразить воображение иноземных послов своим неимоверным богатством и роскошью. «Обращалось внимание на эстетическое, эмоциональное воздействие на гостей увиденного в византийской столице. С этой целью демонстрировались императорские и церковные сокровища, памятники искусства, драгоценности. Этой же целью служили и богатые, часто ошеломляющие подарки визитёрам, поднесение которых сопровождалось особым ритуалом»[301]. Так что и эта деталь летописного повествования находит подтверждение в исторической реальности.

Торговля Руси с Византией после заключения договора должна была получить новый импульс. Археологические находки, например в Гнёздове, пока говорят о не слишком интенсивных контактах в это время — связи заметно активизируются уже после следующего русско-византийского договора 944 года[302]. В то же время после 912 года уровень Днепра поднялся, что, безусловно, облегчило навигацию по этой важнейшей артерии. Русь вывозила, напомню, пушнину, воск и мёд, следы обмена которых на другие товары вряд ли можно обнаружить археологическими методами[303].

После похода Олега русы стали всё более и более заметны в Византии. В начале X века упоминание о судах русов содержится в военном трактате императора Льва VI, того самого, с которым заключал мир Олег — «Тактика»[304]. В XIX книге этого сочинения, посвящённой морским походам («Навмахия» или «О войне на море»), содержатся следующие наставления: «Тебе следует подготавливать малые или же большие дромоны в зависимости от особенностей народов, с которыми ведётся война. Ведь флот варваров-сарацин и флот так называемых борейских скифов не один и тот же: варвары используют большие и тихоходные кумбарии, а скифы — небольшие, лёгкие и быстроходные челны, поскольку реки, впадающие в Понт Эвксинский, не позволяют использовать крупные корабли — всё это обусловливает соответствующие боевые построения»[305]. Под сарацинами подразумеваются арабы, а под северными скифами — русы.

Время создания «Тактики» точно неизвестно, да и навряд ли трактат составлялся одномоментно. По всей видимости, «Тактика» была создана после 904 года[306]. Эта датировка позволяет связать сведения о русских судах с предполагаемым походом русов на Византию в 904 году[307]. Но это, исходя из самого текста Льва, совершенно необязательно. Во-первых, этот пассаж трактата мог быть написан и после 907 года. Во-вторых, сведения о военных действиях против русов могли сохраняться и со времён похода 860 года — трактат предполагает обобщение всего возможного опыта военных действий, тем более со вполне реальным противником. Наконец, в тексте прямо не говорится о военных столкновениях с русами — описываются их суда и навигация по рекам, впадающим в Чёрное море. А это явно было известно византийцам и в мирное время.

Одна из статей договора 911 года определяла условия службы русов в качестве наёмников в византийском войске. Упоминания об этом относятся ещё к концу 860-х годов, когда «тавроскифы» даже принимали участие в политической жизни столицы[308]. Теперь же, согласно договору, «если будет набор в войско и русы захотят почтить вашего царя, и сколько бы ни пришло их в какое время, и захотят остаться у вашего царя по своей воле, то пусть так будет»[309]. Договор разрешал русам поступать на византийскую службу без всяких ограничений (в том числе и со стороны киевского князя). Часть русов воспользовалась этим, по-видимому, сразу же после заключения мира 907 года, оставшись на службе у императоров[310]. Во всяком случае, к 910 году относятся сведения о русских наёмниках, участвовавших в военных действиях в составе византийского войска. В трактате «О церемониях византийского двора», который приписывается императору Константину Багрянородному, упоминается 700 русов, участвовавших в военной экспедиции против арабов на Крит во главе с патрикием Имерием (II, 44). Византийский флот состоял тогда из 187 кораблей, на которых служили 34 тысячи гребцов, флот перевозил 12 с половиной тысяч солдат и 700 русских наёмников. Русы получили за службу один кентинарий золота, что составляло 100 литр или 7200 номисм. Следовательно, каждому полагалось почти по 10,3 номисм — сумма, превышающая стоимость двух быков[311]. Содержание же всего флота обошлось в 17 кентинариев 59 литр и 42 номисмы. Русы получили 1/17 часть этой суммы и, таким образом, «ценились» дороже византийских солдат[312]. Это был не единственный пример, когда русы в качестве наёмников участвовали в войнах, которые вела империя. Впрочем, в тот раз византийский флот, несмотря на всю свою мощь, потерпел в 911 году сокрушительное поражение от арабов у острова Самос. Это поставило крест и на карьере патрикия Имерия.