Олег Вещий. Великий викинг Руси

Глава шестая Память

Одним из важнейших элементов исторической памяти об Олеге стало само его имя. Это имя в ранний период связывалось также и с именем княгини Ольги (женская форма имени «Олег»), хотя связь Олега с Ольгой в летописном известии о женитьбе Игоря абсолютно условна. Тем не менее имя «Олег» появилось в семье сына Игоря и Ольги, князя Святослава. Этим именем Святослав назвал своего среднего сына, который впоследствии стал князем древлянским. Имена старшего и младшего сыновей Святослава — Ярополк и Владимир — составили своеобразную семантическую пару по принципу противопоставления. В имени Ярополка отчётливо звучал второй компонент в значении «война» (по сути, «яростная война»), в имени Владимира — второй компонент в значении «мир», антоним войны (а именно так имя понималось современниками Владимира Святославича, со второй основой «-мир» оно зафиксировано и при жизни Владимира на его монетах)[469]. Олег таким образом занял как бы среднее, «промежуточное» положение между старшим и младшим братьями. Имя мальчика отсылало и к имени его бабки, княгини Ольги, и, что, возможно, ещё более важно, к имени князя Олега, родича Рюриковичей. Вероятно, династия Рюриковичей тем самым стремилась закрепить своё ведущее властное положение на Руси — путём «как можно более эффективного использования той части родового именослова, которая уже была связана с Русью, так или иначе известна на Руси»[470]. И имя «Олег» оказалось здесь как нельзя более кстати — ведь это был первый, по сути, древнерусский князь, с именем которого сопрягался целый цикл исторических преданий.

Однако несчастливая судьба Олега Святославича, павшего в 977 году жертвой усобицы, на некоторое время удалила имя «Олег» из активного именослова Рюриковичей. Во всяком случае ни в поколении сыновей Владимира Святославича, ни в поколении сыновей Ярослава Мудрого это имя больше не встречается. Возрождается оно в семье одного из сыновей Ярослава — черниговского князя Святослава Ярославича. Так был назван один из его сыновей, родившийся, как можно думать, в середине XI века. На его имянаречение оказало влияние важное событие в княжеской семье — в 1044 году Ярослав Мудрый приказал выкопать останки князей Ярополка и Олега, окрестить их и перезахоронить в Десятинной церкви в Киеве (сами князья были язычниками). Такой символический акт привёл к появлению в семьях сыновей Ярослава, Изяслава и Святослава Ярославичей, имён «Ярополк» и «Олег» для их сыновей[471]. Таким образом у Рюриковичей появился новый Олег, причём полный тёзка предыдущего — тоже Олег Святославич.

Этот Олег, который часто именуется в популярной литературе вслед за автором «Слова о полку Игореве» «Гориславичем» (значение этого эпитета вызывает споры), стал весьма заметным и активным князем во второй половине XI века. Он принимал деятельное участие в княжеских усобицах, в разное время был князем тмутараканским, черниговским и новгород-северским, какое-то время провёл в Византии (где женился на греческой аристократке Феофано Музалониссе) и скончался в 1115 году. Поскольку дальнейшая династия князей Черниговской земли пошла в основном от Олега Святославича, его имя стало чрезвычайно популярным именно в этой ветви Рюриковичей. Причём оно неоднократно встречалось именно в форме «Олег Святославич»[472]. Черниговскую ветвь княжеского рода называли даже Ольговичами (в противоположность Мономашичам — потомкам Владимира Мономаха, двоюродного брата Олега Святославича). Именно в этой ветви появился и первый Олег, канонизированный Русской православной церковью. Это был брянский князь Олег Романович, живший во второй половине XIII века. Он приходился внуком другому прославленному в лике святых князю — Михаилу Всеволодовичу Черниговскому, погибшему в Орде. Олег Романович известен тем, что, передав свой престол брату, удалился в монастырь и принял постриг. В крещении он носил имя Леонтий, а в иночестве — Василий[473]. Несмотря на канонизацию Олега Брянского, само имя «Олег» долгое время не считалось христианским и не пользовалось в народе популярностью.

Помимо черниговской ветви Рюриковичей имя «Олег» получило распространение и в Муромо-Рязанской династии. Эта династия произошла от младшего брата Олега Святославича («Гориславича») — Ярослава. Здесь первым зафиксированным источниками носителем имени «Олег» стал действовавший в начале XIII века пронский князь Олег Владимирович. В рязанской ветви пользовались популярностью и имена старших братьев её основателя Ярослава Святославича (например, Глеб), и имена Святославичей в целом (например, Игорь). Тем самым, вероятно, подчёркивалось родовое единство черниговских и рязанских Рюриковичей. Удивительным образом на рубеже XII и XIII веков в рязанской династии появляется даже имя «Игорь» в архаичной форме скандинавского прототипа — Ингварь. Так звали двоюродного брата Олега Владимировича пронского Ингваря Игоревича. Его сыном был второй Олег рязанской ветви — князь Олег Ингваревич Красный, который в 1237 году был захвачен в плен монголами при разгроме Рязанской земли и отпущен на родину лишь в 1252 году (он скончался в 1258-м). Потомком этого князя являлся и третий рязанский Олег — знаменитый рязанский великий князь Олег Иванович, правивший во второй половине XIV века (он умер в 1402 году) и считающийся своего рода «национальным» героем Рязанской земли. Христианские имена первых двух Олегов рязанской ветви неизвестны, а Олег Иванович носил в крещении имя «Иаков». После его смерти имя «Олег» вовсе исчезает из княжеского именослова.

Первые дошедшие до нас изображения Вещего Олега относятся к концу XV века. Разумеется, они не имеют никакого отношения к исторической действительности дохристианской Руси. Речь идёт о так называемой Радзивилловской или Кёнигсбергской летописи (названной так, поскольку она принадлежала представителям известного рода магнатов Великого княжества Литовского Радзивиллов, а с конца XVII века хранилась в Кёнигсбергской библиотеке, откуда во время Семилетней войны в середине XVIII века и была увезена в Россию). Сама летопись была составлена, по-видимому, в начале XIII века, но дошедший до нас список (который и будем в дальнейшем называть Радзивилловской летописью) датируется самым концом XV века (датировка бумаги 1484–1495 годы). Таким образом, он был создан в правление московского государя Ивана III (вероятно, по официальному заказу). В настоящее время он хранится в Петербурге, в собрании Библиотеки Академии наук. Радзивилловская летопись уникальна тем, что это самая древняя сохранившаяся иллюстрированная летопись — она содержит более 600 миниатюр. Над миниатюрами работало несколько художников. Первый и второй мастера трудились примерно в одно и то же время, в конце XV века, когда создавался и сам Радзивилловский список, причём второй мастер (по-видимому, более опытный) поправлял работу первого. Третий миниатюрист работал спустя несколько десятилетий — в конце 1520-х годов[474].

Установлено, что значительный корпус миниатюр представляет собой, по-видимому, копии с более ранних лицевых летописных рукописей (хотя и с поздними напластованиями). Об этом, в частности, свидетельствует расположение миниатюр Радзивилловской летописи, часть из которых представляет собой механическое объединение рисунков двух миниатюр вместе (исходя из этого, можно думать, что лицевой протограф был написан в два столбца)[475]. Исследователи полагают, что основой для миниатюр Радзивилловской летописи послужили миниатюры лицевых летописей начала XIII века, которые до нас не дошли[476]. Особенно чётко ориентация на более ранние образцы прослеживается в творчестве первого мастера. Он «работал тщательно, в архаической манере и, следуя старым образцам, украшал рукопись только раскрашенными миниатюрами», хотя и не успел довести свою работу до конца[477].

История Олега Вещего проиллюстрирована как раз первым мастером (и подправлена другим или другими), что даёт нам возможность понять, каким видели этого князя не только в конце XV, но, возможно, и в XIII веке. Всего событиям, связанным с правлением Олега, в летописи посвящено 17 миниатюр (в скобках будет указан их порядковый номер по полному корпусу). Первая миниатюра (№ 21) изображает передачу Рюриком малолетнего Игоря на воспитание Олегу[478]. Рюрик сидит на золотом престоле на фоне условного города (Новгорода) в красном одеянии и красной княжеской шапке[479]. На коленях он держит маленького Игоря. Напротив стоит Олег, который протягивает правую руку к Рюрику, а в левой держит меч. Олег изображён в зелёном одеянии с красным плащом (сочетание красного и зелёного цвета, как было замечено, особенно характерно для миниатюр летописи) с непокрытой головой (что, по-видимому, указывает на то, что он ещё не князь). Олег показан усатым и бородатым мужчиной средних лет. За его спиной стоит группа безбородых мужчин, обращённых жестами к нему, один из них, на переднем плане, держит в руке копье. В группу как бы «вклинивается» пейзаж с горой и деревом. Что означает эта группа, сказать сложно. Возможно, это сюжет, относящийся к предшествующему летописному повествованию.

Вторая миниатюра (№ 22) иллюстрирует сообщение летописи о занятии Смоленска. Олег, уже в красном княжеском одеянии и красной шапке со щитом и копьем, скачет во главе войска, а впереди скачет воин в доспехах, который указывает ему путь. Движение осуществляется слева направо от зрителя. Его цель — Смоленск, условно изображенный в виде крепостной стены с башнями.

Действие третьей миниатюры (№ 23) разворачивается на фоне гор, которые как бы объединяют две части композиции. В левой части Олег в красном одеянии и с мечом сидит на престоле, сзади него изображен условный город, похожий на Смоленск предыдущей миниатюры. Перед Олегом стоит человек, вооруженный мечом. Обе фигуры обращены друг к другу. Примечательно, что на голове Олега нет княжеской шапки. В правой части снова Олег с мечом в красном одеянии и красной княжеской шапке восседает на престоле на фоне условного города. К нему обращена стоящая фигура бородатого мужчины с мечом. Описание этой миниатюры в издании Радзивилловской летописи выглядит так: «Княжение Аскольда и Дира в Киеве (?)»[480]. Иными словами, авторы не смогли однозначно расшифровать изображенный сюжет. Между тем ни Аскольда, ни Дира на этой миниатюре нет. Она иллюстрирует два разновременных события — принятие Олегом власти в Смоленске и поставление там наместника и взятие Любеча с поставлением наместника и там. Исследователей ввело в заблуждение расположение миниатюры после фрагмента о прибытии Олега к Киеву (миниатюры иллюстрируют события предшествующего текста). На самом же деле эта миниатюра относится к более ранним событиям. Изображение Олега в одном из двух сюжетов миниатюры без княжеской шапки заставляет усомниться в наблюдении об обязательном изображении князей на миниатюрах Радзивилловской летописи именно в этом головном уборе.

Четвертая миниатюра (№ 24) также изображает два фрагмента летописного текста. В левой части дружина Олега плывет в корабле по Днепру к Угорскому. В правой — происходит встреча Олега с Аскольдом и Диром. Здесь Олег с мечом в зеленом одеянии и красной княжеской шапке сидит на престоле, а перед ним безбородый мужчина держит на руках младенца Игоря. Перед Игорем стоят Аскольд и Дир (без княжеских шапок на головах, что подчёркивает, возможно, их «незаконный» статус), а сзади на них замахивается мечом воин в доспехах. Так изображено убийство киевских правителей. Пейзаж на фоне представляет собой горы (Киевские).

Следующие три миниатюры (№ 25, 26 и 27) однотипны, при этом пятая и седьмая также распадаются на два эпизода каждая. На пятой миниатюре в левой части Олег на престоле принимает группу людей в шапках, передний из которых вооружён мечом. В правой части — он же принимает от двух людей с непокрытыми головами золотой сосуд. На шестой миниатюре перед сидящим на престоле Олегом три мужские фигуры с непокрытыми головами, из которых первая несёт золотую чашу, а вторая — золотой сундучок. На седьмой миниатюре в левой и правой частях снова видим Олега на престоле, перед которым стоят фигуры мужчин. При этом в правой части мужчина вооружён мечом, а Олег изображён в одеянии зелёного цвета и с непокрытой головой.

Комментаторы миниатюр дают следующую расшифровку. Пятая миниатюра: «Требование Олегом дани с покорённых древлян; приношение дани Олегу по чёрной куне (в миниатюре — монетами)». Утверждение о монетах спорно, поскольку содержимое золотого сосуда на миниатюре не показано. Шестая миниатюра: «Приношение Олегу дани покорёнными народами». Седьмая: «Правление византийских императоров Льва VI и его брата Александра (?)»[481]. Эти описания, на мой взгляд, неточны и даже ошибочны. Особенность пятой миниатюры — изображение в левой части перед Олегом группы людей с шапками на головах, что явно отличает их от иных, предстоящих Олегу фигур. Думается, что это не подчинённые Олегу племена, а, скорее, варяги, в пользу которых установил Олег дань с новгородцев. В правой части действительно изображено взимание дани с древлян по чёрной куне. Однако художник не понимал значения этого термина и нарисовал вместо звериных шкурок золотой сосуд. Шестая миниатюра иллюстрирует предшествующий текст о северянах, которые приносят Олегу «лёгкую дань», изображённую, впрочем, в виде драгоценных предметов. На седьмой миниатюре показаны не византийские императоры (которые, конечно, не могли изображаться в княжеских шапках), а тот же Олег в двух эпизодах: «И посла к радимичем, река: "Кому дань даете?"» — и: «Рече имъ Олегъ: "Не дайте козаромъ, но мне давайте"». Показательно, что сам князь изображён на двух частях миниатюры по-разному.

Восьмая миниатюра (№ 35) посвящена началу похода Олега на Константинополь. Здесь русское войско плывёт в корабле и идёт на конях к городу, что буквально иллюстрирует летописный текст о походе «на конех и на кораблех». Царьград представлен в правой части миниатюры в виде условного города — четырёхугольной крепостной стены с башнями. Девятая миниатюра (№ 36) показывает сухопутную войну войска Олега и зверства русов: в правой части они сжигают церкви, в левой — секут людей мечами и расстреливают их из луков. При этом за спиной лучника стоит князь Олег (всё с тем же мечом у пояса и в красной одежде и шапке). Судя по летописному тексту, в котором о сожжении церквей говорится раньше, чем об иссечении и расстреливании людей, миниатюру следует читать не слева направо, а справа налево, то есть в «обратном» порядке[482]. Такие случаи в миниатюрах Радзивилловской летописи нередки.

Десятая миниатюра (№ 37) — одна из самых интересных. Русское войско во главе с Олегом движется к Константинополю в кораблях, поставленных на колёса. Носы кораблей украшают птичьи (орлиные) головы, сам Олег представлен как воин — в шлеме и с поднятым мечом. Справа греки стоят у Константинополя, на стенах которого трубачи трубят в трубы. На одиннадцатой миниатюре (№ 38) греки несут сидящему на престоле Олегу отравленные «брашно и вино». В руках трёх мужчин изображены, впрочем, золотые стакан, кубок и кувшин. Сзади мужских фигур в правой части миниатюры стоит воин в доспехах с копьём и щитом. Это очевидная аллюзия на святого Димитрия Солунского, с которым греки сопоставили Олега.

Двенадцатая миниатюра (№ 39) демонстрирует переговоры Олега о мире. Она любопытна тем, что помимо Олега здесь представлены византийские императоры Лев и Александр. Причём Олег сидит на престоле в левой части, а императоры в зелёных одеждах стоят (Лев в виде бородатого старца, а Александр — безбородого юноши), о их императорском статусе свидетельствуют трёхчастные шапки-венцы на их головах. Русские послы, одетые в красные одеяния, принимают из рук императоров разные предметы. Александр подаёт им грамоту, а Лев — какой-то круглый предмет золотого цвета. Возможно, таким образом показана дань, которую Олег потребовал от греков.

Тринадцатая миниатюра (№ 40) относится к числу наиболее примечательных. Она тоже читается справа налево. В правой части Олега ведут клясться к статуе Перуна, сзади него воин с копьём, у ног которого пририсована змея. Левая часть соответствует летописным словам «и утвердиша мир». Здесь Олег стоит на фоне условного Константинополя, а к нему подводят человека, держащего в руках грамоту. Судя по зелёным одеждам, это византиец (как и тот человек с копьём, который сопровождает Олега на клятву). Уже отмечалось абсолютно антикизированное представление миниатюристов о языческих идолах. Перун изображён в виде античной статуи, стоящей на колонне. «Этот голый мальчик красного цвета, со щитом в левой руке, с копьём в правой, не имеет ничего общего с подлинными славянскими идолами, поскольку они нам теперь становятся известны», — писал А. В. Арциховский[483].

Четырнадцатая миниатюра (№ 41) также читается, по-видимому, справа налево. В её правой части изображено возвращение Олега с дружиной на корабле в Киев, который представлен в виде уже знакомой нам четырёхугольной крепостной стены с башнями, только золотого цвета. В левой Олег сидит на престоле, а перед ним стоит обращённый к нему воин в латах с копьём. Комментатор усматривает в этом сюжете отражение летописной фразы «и прозваша Олга вещий»[484], но почему именно в таком виде она представлена на миниатюре, не вполне ясно.

Текст договора 911 года в миниатюрах, разумеется, никак не воплотился. А вот заключительный летописный пассаж отражён в пятнадцатой миниатюре (№ 42). На ней византийцы показывают русскому послу константинопольскую церковь, причём на престольном возвышении изображено нечто, что, исходя из летописного текста, можно трактовать разве что как хламиду Господню (названную в тексте, впрочем, багряной, а на рисунке изображённую зелёной). В левой же части миниатюры Олег получает грамоты заключённого договора от посла. Ясно, что и в этом случае действие на миниатюре разворачивается справа налево.

Наконец, две последние миниатюры (№ 43 и 44) иллюстрируют легенду о смерти Олега. На первой из них Олег спрашивает «старейшину конюхов», где его любимый конь. На второй идёт к черепу коня, из которого выползает змея, жалящая его в ногу. Здесь же мы видим и белого коня в сбруе, на котором Олег приехал к месту своей смерти. Итак, мастера иллюстрируют практически все сколько-нибудь значимые эпизоды из жизни Олега, зачастую объединяя два сюжета в одну композицию. Во всех случаях Олег предстаёт перед нами зрелым мужем с бородой и усами, почти всегда в красном одеянии и красной княжеской шапке и в мечом у пояса. Разумеется, о какой бы то ни было индивидуальности его черт (как и черт других князей летописных миниатюр) говорить не приходится. Тем не менее это первая история Олега «в картинках», дошедшая до нашего времени.

В период Московского царства Олегу явно «не повезло». Его портрет не вошёл в число портретов русских правителей знаменитого «Титулярника» 1672 года, где среди государей отдалённых времён присутствовали многие Рюриковичи. Однако изображение Олега было сконструировано в более поздний период, уже при Екатерине II, заняв своё место в ряду портретов русских князей и царей. Этому, конечно, способствовал тот интерес к русской истории, который питала сама императрица, а вместе с ней и образованное общество той эпохи.

Сюжеты из древней русской истории стали важными аспектами при обучении в Академии художеств, которой была дана новая жизнь, благодаря акту «инаугурации» Екатерины, состоявшемуся в 1765 году. А в 1766 году будущий великий скульптор Федот Иванович Шубин (1740–1805) представил по академической программе барельеф на тему «Убиение Аскольда и Дира, князей киевских», за который был награждён большой золотой медалью Академии. Позднее он выполнил и портретный барельеф Олега в галерее русских государей, в основу которой легли изображения с медалей известной «портретной серии» начального периода царствования Екатерины Великой.

«Портретная серия» медалей начала создаваться в 1768 году и опиралась на сведения «Краткого Российского летописца», составленного М. В. Ломоносовым и А. И. Богдановым в 1759 году и опубликованного на рубеже 1760-х годов. Над медалями работали мастера Иоганн-Георг Вехтер и его помощник Иоганн Гасс. Прототипами портретов для этой серии послужили овальные печати из зелёной яшмы с портретами русских государей, выполненные немецким резчиком Иоганном Доршем (1676–1732) по заказу Я. В. Брюса. Дорш в свою очередь опирался на портреты из «Титулярника», однако портрета Олега, как помним, там не было. Поэтому можно полагать, что он был «сконструирован» именно при создании «портретной серии».

Медали серии строились по общему принципу: на лицевой стороне помещалось изображение правителя, на оборотной — сведения о нём и его деяниях. На второй медали серии на аверсе мы видим погрудное изображение Олега в латах и в шлеме с плюмажем. Поверх лат накинута мантия, отороченная мехом. Князь изображён вполоборота, он сравнительно молод, безбород, с тонкими и длинными усами, свисающими вниз, что придаёт ему некоторый украинский колорит. Легенда по окружности гласит: «Вел. кн. Олегъ сродникь Руриковъ». На оборотной стороне под княжеской шапкой-короной в несколько строчек идёт надпись: «Княжилъ въ малолетство сына Рюрикова Игоря 879 года. влад. 34 года»[485]. Датировка продолжительности правления исходит из дат 879–913, поскольку в летописи начало княжения Игоря отнесено именно к последнему году. Условный портрет Олега на этой медали стал образцом и для других изображений этого князя.

По портретам с упомянутых медалей Ф. И. Шубин и создал в 1774–1775 годах 58 портретов-медальонов российских монархов от Рюрика до Елизаветы Петровны, которые предназначались для Чесменского дворца, построенного по проекту Ю. М. Фельтена. Со временем дворец перестал служить царской резиденцией, и барельефы в 1849 году были перенесены в старое здание Оружейной палаты Московского Кремля, а позднее и в залы новой, которые они украшают и по сей день. В числе их и «портрет» Олега Вещего.

Помимо «портретной серии» при Екатерине была создана и другая серия медалей — «историческая». Проекты для них были написаны самой императрицей, опиравшейся на «Историю» В. Н. Татищева. Всего Екатерина составила 235 проектов медалей, охватывавших период от смерти Гостомысла в 860 году до конца княжения Мстислава Великого в 1132 году, из которых была осуществлена лишь часть (94). Чеканка медалей началась в конце 1780-х годов[486]. События русской истории представлены в серии с чрезвычайной подробностью — так, времени правления Олега посвящено целых 18 медалей. Причём на учреждение «опекунства Олега, князя урманского» отчеканено даже две медали: одна отнесена к правлению Рюрика, другая открывает эпоху самого Олега. На лицевой стороне медалей «исторической» серии размещался профильный портрет того правителя, ко времени которого относились изображаемые события. Олег не считался самостоятельным князем, и поэтому на лицевой стороне медалей на события, с ним связанные, находились изображения Игоря — причём вначале младенца, а потом, начиная с медали на брак Игоря и Ольги, юноши (с надписью в обоих случаях «Великой князь Игорь северной и южной России»), На первой медали, посвящённой учреждению «опекунства», лицевую сторону занимает портрет Рюрика, а на второй — Игоря-младенца. На оборотной стороне «исторических» медалей помещались композиции по мотивам событий (часто аллегорического характера), внизу их сопровождали пояснительные надписи, а наверху — девизы[487].

Первая медаль на учреждение «опекунства» изображает Рюрика, символически вручающего сына и княжение Олегу, и имеет девиз «Великодушен до конца». Вторая представляет профильный портрет Олега с девизом «Мудр, искусен, храбр». Следующие медали иллюстрируют такие события (приводятся надписи и девизы): «Олег объезжает области руския» («Попечительный обычай»), «Олег основал град Москву 880» («Начальное созидание»), «Олег град Смоленск со кривичи взял 881 году» («Пришед победи»), «На соединение северной и южной Россий 883» («Наследственно»), «Наложение дани на Новогород, древлян, северян и радимич 884» («Обращением умножи промыслы»), «Созидание городов по всей России» («Созидает повсюду»), «Проход утр мимо Киева» («От востока к западу»), «Союз брачной Игоря с Ольгою в 904 году» («Родом, добродетелью, красотою»), «Поход Олега в Грецию в 906 году» («Идет к славе»), «Олег много греческих городов взял в 906 году» («Ожидаемое сбылось»), «Олег к Константинополю приступил в 906 году» («Дерзает»), «На заключение мира со греками в 906 году» («Дань, выгоды, торговля»), «Свидание Олега с царём греческим и утверждён мир» («Свиданием утверждено»), «Олег народом наречён премудрым» («Предприятие успехом увенчано»), «Второй договор и союз со греки 912 сент. 5 дня в понедельник» («Приращение выгод»), «Олег скончался в 912 году. Погребён на горе Щековице» («В память смерти Олега»). На последней медали представлены четыре кургана, возможно, изображающие помимо могилы Олега также могилы Рюрика, Синеуса и Трувора (хотя они и были погребены в разных местах).

Как и в случае с Рюриком, перед нами в «исторической» серии разворачивается панорама «идеального правления», соотносимая с царствованием самой императрицы. Олег, подобно Екатерине, объезжает подвластные земли, подобно Екатерине, основывает множество городов (включая и совершенно фантастическое «основание Москвы»), даже наложение им даней преследует благородную цель «умножения промыслов» (о чём также весьма заботилась Екатерина). Разумеется, на острые моменты, типа убийства Аскольда и Дира при «счастливом» соединении северной и южной России, нет и намёка. Целых шесть медалей посвящены походу на греков и заключению мирных договоров. Эта тема была особенно актуальна для императрицы, в царствование которой идея восстановления православной Византийской империи обрела форму так называемого «греческого проекта». При всём её утопизме, Екатерина настойчиво осуществляла её идейно-символическое обоснование. И фигура князя Олега, совершившего первый удачный поход на Константинополь, была тут как нельзя более кстати. Та же идея нашла воплощение и в грандиозной музыкально-драматической постановке «Начальное управление Олега», осуществлённой в 1790 году.

Вообще на русской театральной сцене Олег впервые появился ещё в 1751 году. Это произошло в постановке трагедии «Семира», написанной Александром Петровичем Сумароковым (1717–1777) и впервые опубликованной (в переработанном виде) в 1768 году. Трагедия с большим успехом шла на русской сцене во второй половине XVIII века (роль киевского князя Оскольда, в частности, играл Ф. Г. Волков). Вообще Сумароков написал несколько пьес из древней русской истории, начиная с самой первой своей трагедии «Хорев» (1747). За нею последовали «Синав и Трувор» (1750) и далее (по хронологии представленных событий) как раз «Семира» (исторический цикл продолжался и позднее). У Сумарокова Олег — достойный и великодушный правитель, который хотя и является вместе со своим сыном захватчиком киевского престола (утвердив на нём Игоря), но милостиво обращается с потоками местного княжеского рода Кия — Оскольдом и его сестрой Семирой. Семира влюблена в сына Олега Ростислава. Помимо них в пьесе действуют и другие вымышленные персонажи, такие как родственник Оскольда Возвед, наперсник Олега Витозар и наперсница Семиры Избрана. Сумароков конструирует псевдославянские имена, включая и имя главной героини, которое, будучи произведённым от слов «се мир», выглядит несколько восточным. Сама коллизия пьесы, разумеется, никакого отношения к древнерусской истории не имеет.

Екатерина же придала образу Олега символическую злободневность. Её пьеса называется «Начальное управление Олега», и это было тоже не первое её обращение к древнерусским сюжетам. Всего императрица планировала написать три пьесы, посвящённые Рюрику, Олегу и Игорю соответственно. «Историческое представление из жизни Рюрика» увидело свет в 1786 году, «Начальное управление Олега» — в 1787-м (обе пьесы были написаны в 1786 году). Пьеса об Игоре, писавшаяся тогда же, закончена так и не была[488]. Между тем пьесе об Олеге была уготована краткая, но поистине триумфальная судьба. Показательно, что пьесы (равно как и исторические медали) появились в год 25-летия царствования самой императрицы — юбилей позволял и вписать её правление в многовековую историю России, и наметить парадигму «идеального правителя», которой отвечали и главные герои пьес: Рюрик и Олег[489].

«Начальное управление Олега» (как, впрочем, и пьеса о Рюрике) имеет самонадеянный подзаголовок «Подражание Шакеспиру, без сохранения театральных обыкновенных правил». В «Предуведомлении» императрица сообщает, что почти весь сюжет пьесы исторически достоверен, ссылаясь при этом на собственные «Записки касательно Российской истории», составленные на основе «Истории» Татищева (а, следовательно, на самом деле весьма недостоверные). Впрочем, претенциозные утверждения об исторической достоверности произведений характерны для их создателей и поныне.

В первом действии пьесы устами персонажей кратко излагается предшествующая история — просьба киевлян, притесняемых «козарами», к Рюрику о посылке им князя, прибытие в Киев Оскольда, смерть Рюрика и передача им управления князю урманскому Олегу, «дяде и дядьке» малолетнего Игоря, деятельность Олега, начавшего «опекунское своё управление объездом областей русских» и основанием многих городов. Теперь Олег находится у слияния рек Москвы, Яузы и Неглинной и собирается и здесь основать город. В первом действии Олег закладывает Москву, руководствуясь при этом жреческими толкованиями различных примет. «Однако дождь шёл от заката солнечного во всю нощь, при восходе же видны были стаи разных птиц, кои слетелись отовсюду и сели на луга, где клевали непрестанно насекомых, выходящих от мокроты из подземных своих жилищ». Такая природная картина объясняется следующим образом: «Дождь хотя значить богатство, изобилие, но великое разлитие оказывает затруднение; стаи птиц родов разных знаменуют, что сие место служить имеет народным убежищем и соединением во времена опасные». Олег закладывает Москву и определяет начальником в ней своего свойственника Радмира. Потом он выслушивает киевских посланцев, жалующихся на то, что Оскольд склоняется к христианству, и решает идти в Киев, куда прибудет для женитьбы из Новгорода и Игорь.

Во втором действии Олег с Игорем останавливаются под Киевом, мимо которого идут угры. Олег вызывает Оскольда к себе, выслушивает выдвинутые против него обвинения и признание Оскольда в перемене веры, после чего приказывает отправитьь князя под стражей в Киев и провозглашает Игоря новым киевским князем. Но при переправе через Днепр лодка с Оскольд ом терпит крушение, и он оказывается на берегу, спасённый уграми, с которыми и уходит. Таким образом Екатерина снимает «неудобный» эпизод с убийством Оскольда (что оговаривает в «Предуведомлении»).

Третье действие открывается прибытием в Киев из Изборска невесты Игоря Прекрасы. Происходит свадебный обряд с хорами и народными песнями. В конце действия Олег нарекает Прекрасу Ольгою и во главе войска отправляется в Константинополь. В четвёртом действии Олег у стен города встречает посланных от императора для мирных переговоров греков. Заключается мирный договор.

Пятое действие происходит в императорском дворце, где Олега встречают император Леон (Лев VI) и его супруга Зоя. Звучат хоры Ломоносова. На константинопольском ипподроме императорская чета и Олег смотрят третье действие трагедии Еврипида «Алкеста». После окончания представления Олег, «простясь с Леоном и Зоею, щит Игорев, на котором изображен воин на коне, укрепляет к столбу ипподрома» (по-видимому, аллюзия на герб Москвы). Олег говорит: «При отшествии моём я щит Игорев на память оставляю здесь; пусть позднейшие потомки узрят его тут». Император отвечает: «Во всякое время нарекут тебя мудрым и храбрым». На этом пьеса заканчивается.

Итак, как и в серии исторических медалей, Олег в пьесе предстаёт идеальным государем — устроителем и основателем городов, стражем законности и порядка, милостивым и справедливым. Он не мыслит Россию в изоляции, получая известия о европейских делах (прежде всего о крещении тамошних правителей), не чужд новому (хотя и не поддерживает христианских устремлений Оскольда, но отмечает, что «умы к тому наклонны»), а в последнем действии даже приобщается к античному наследию, будучи в Константинополе[490].

В этом отношении совершенно очевидна связь этого произведения с идеями Екатерины относительно «греческого проекта» и продвижения России к Чёрному морю. Уже вскоре после написания пьесы состоялось грандиозное путешествие Екатерины в недавно присоединённый Крым, а в августе 1787 года началась война с Турцией, ознаменовавшаяся блестящими победами русского оружия. В этих условиях «Начальное управление Олега» превратилось из чисто литературного явления в художественно-политический манифест, и нужно было не только непременно поставить драму на сцене, но и придать этой постановке особо торжественный и впечатляющий характер[491]. Добиться этого можно было превратив пьесу в масштабное музыкальное представление, с хорами, музыкальными номерами и балетом. Это и было осуществлено 22 октября 1790 года на сцене Эрмитажного театра (позже пьеса прошла ещё несколько раз).

Первоначально музыку должен был написать итальянец Доменико Чимароза (1749–1801), который незадолго до этого стал придворным композитором Екатерины II (его деятельность в России продолжалась всего несколько лет), но императрице не понравились сочинённые им хоры. Тогда дело было поручено другому работавшему в России итальянскому композитору, Джузеппе Сарти (1729–1802), который на тот момент служил капельмейстером у Г. А. Потёмкина. Ему принадледит музыка к последнему действию, в том числе хоры на слова Ломоносова. Помимо Сарти, музыку к спектаклю сочинили ещё два композитора — Карло Каноббио (1741–1822) и Василий Алексеевич Пашкевич (17427–1797). Каноббио написал музыкальные антракты, в которых использовал обработки русских народных песен, в том числе «Камаринской» и «Заинька, попляши», а также сочинил марш. Пашкевичу принадлежат свадебные хоры. Однако на долю Сарти выпала наиболее сложная задача. Помимо всего прочего, он попытался создать некую реконструкцию античного музыкального театра, представив его как бы в «аутентичном» виде (напомню, что в последнем действии присутствуют сцены из трагедии Еврипида)[492].

Таким образом создавалось как бы произведение в произведении (или, по словам исследовательницы Л. В. Кириллиной, «театр в театре»). На сцене «реконструировалась» эпоха Олега, в которую включалась реконструкция античной драмы с музыкальным сопровождением[493]. Партитура всего произведения была издана в Петербурге в 1791 году. Так образ князя Олега выполнял в екатерининскую эпоху важные мемориальные, идеологические и даже историко-культурные функции.

В начале XIX века мемориализация коснулась и киевской Аскольдовой могилы. В 1809–1810 годах на месте обветшавшей деревянной церкви Святого Николая по проекту киевского архитектора А. И. Меленского была построена каменная церковь в форме ротонды, решённая в стиле классицизма. Проект был осуществлён по частной инициативе, задёшево, и церковь быстро пришла в негодность. В 1847 году её вместе с примыкавшим кладбищем предполагали даже снести, и только личное вмешательство Николая I спасло храм. В советское время церковь была перестроена в парковый павильон, в котором располагалась историческая экспозиция, посвящённая временам Олега и Древней Руси. Там, в частности, постоянно исполнялась музыка из знаменитой оперы А. Н. Верстовского «Аскольдова могила» (создана в 1835 году по одноимённому роману Μ. Н. Загоскина), действие которой происходило во времена князя Святослава Игоревича, много позже эпохи Олега. В настоящее время церкви возвращён первоначальный вид (храм принадлежит Украинской греко-католической церкви).

В эпоху Александра I большой интерес к истории вызвала публикация грандиозной «Истории государства Российского» Николая Михайловича Карамзина (1766–1826), первый том которой увидел свет в 1818 году (именно в нём находилось описание правления Олега). В период романтизма образы русской старины стали популярны и в литературном творчестве. Самым известным поэтическим произведением на тему вещего Олега стала, конечно же, баллада Пушкина, написанная в 1822 году, но она была далеко не единственной.

В 1822 году увидела свет «историческая песня» Кондратия Фёдоровича Рылеева (1795–1826) «Олег Вещий» — ею впоследствии открывался цикл его «дум» (хотя сам автор отмечал жанровое отличие этого произведения от «дум»). В ней рассказывается о самом ярком эпизоде истории Олега — походе на Царырад в 907 году. Автор следует за Карамзиным и летописным повествованием почти буквально, сама «песня» написана очень живо, быстрыми штрихами, и прекрасно передаёт стремительность и победный характер происходившего. Олег у Рылеева «седый», уже бывалый воин, что, впрочем, вполне соотносится с исторической действительностью: «Седый Олег, шумящей птицей, / В Евксин через Лиман — / И пред Леоновой столицей / Раскинул грозный стан!» Император Лев предстаёт испуганным и беспомощным: «Их император самовластный / В чертогах трепетал, /И в астрологии, несчастный! / Спасения искал». Здесь император обращается к предсказаниям (подобно тому как летописный Олег хочет узнать свою судьбу). Однако всё тщетно — василевс просит мира, и Олег великодушно соглашается, с «праведным презреньем» принимая дань. Строфа о щите выглядит так: «Но в трепет городой Византии /Ив память всем векам / Прибил свой щит с гербом России / К царьградским воротам». На память и в назидание — практически в знак победы, как об этом сказано и в летописи.

Фраза о гербе России задела Пушкина, который отметил (в том числе в письме самому Рылееву), что в те времена герба у России не было, а двуглавый орёл появился только при Иване III (хотя собственно о двуглавом орле у Рылеева и не сказано)[494]. Тем не менее представление о том, что на щите должен быть изображён какой-то знак («герб»), как видим, довольно старое — во всяком случае, оно встречается и в «Начальном управлении Олега» Екатерины II. Песня Рылеева заканчивается возвращением Олега в Киев, жители которого «единогласно» дают своему князю прозвание Вещего, которое Рылеев понимает как «мудрый» (что расходится с летописным рассказом). Итак, у Рылеева мы видим победную песню о мудром правителе, совершившем яркое и памятное деяние.

Пушкин создаёт своего Олега практически одновременно с Рылеевым (беловой автограф баллады датирован 1 марта 1822 года, первая публикация в 1824 году в альманахе «Северные цветы на 1825 год»). Замысел поэмы, возможно, сложился ещё раньше. Во всяком случае, в «первой кишинёвской» тетради (лето 1821 года) зафиксирована идея некоего произведения, связанного с походом Олега на Константинополь (здесь же упоминаются Игорь и Ольга). Но о легенде про смерть Олега речь пока не идёт. Исследователи даже пытаются увидеть в набросках графических портретов на листе изображения голов Олега и Игоря (совершенно условные и никак не идентифицируемые) и фигуры Ольги (что более вероятно)[495]. Тем не менее сюжет о смерти от коня в этом наброске ещё не прослеживается.

В основе пушкинского произведения лежат летописные известия и «История» Карамзина. Обращено внимание на то, что одним из источников пушкинского текста мог послужить «Летописец Русский от пришествия Рурика до кончины царя Иоанна Васильевича», изданный Николаем Александровичем Львовым в 1792 году — так называемая Львовская летопись. Этот летописный памятник XVI века в издании Львова был, по сути, пересказан, превратившись в литературное повествование, расцвеченное деталями и дополнительными разъяснениями. Именно в этом тексте обнаружился источник прямой цитаты Пушкина о щите Олега из письма Рылееву 1825 года, а экземпляр издания 1792 года сохранился в библиотеке поэта[496]. В самом тексте баллады можно усмотреть аллюзии на другие литературные произведения предшествующего времени[497], из которых наиболее показательной кажется фраза «И волны и суша покорны тебе», отсылающая к «Песне Гаральда Смелого» К. Н. Батюшкова (1816): «И море и суша покорствуют нам!»[498] Это совпадение не кажется случайным. Стихотворение Батюшкова является переложением «Вис радости», написанных норвежским конунгом Харальдом Смелым и обращённых к его невесте, русской княжне Елизавете Ярославне. Пушкин, бесспорно, знал о варяжском происхождении самого Олега, и эта варяжская тема роднила образ русского князя с образом скандинавского правителя.

Но, как бы то ни было, поэт, конечно, творчески подошёл к историческим реалиям, нарисовав сложную психологическую картину. Здесь нет нужды подробно разбирать отличия нарисованной Пушкиным панорамы от конкретных строк летописных текстов и «Истории» Карамзина (это давно сделано исследователями). Отмечу лишь, что попытки тем или иным образом обязательно объяснить любые авторские домысливания (типа эпизода прощания с конём), выглядящие совершенно естественно в общем строе поэтического сюжета, кажутся откровенно натянутыми[499]. Пушкин вольно обращался с историческим материалом. Так, Олег собирается в поход «отмстить неразумным хозарам», хотя никакие войны Руси с хазарами в те времена неизвестны. У «хозар» оказываются «сёлы и нивы», да они ещё и сами нападают на Русь. Конечно, у кочевников-хазар никаких нив, как, вероятно, и сёл не существовало, земледелием они не занимались[500]. Всё действие песни (начиная со встречи с кудесником) отнесено Пушкиным ко времени после похода на Царьград, в летописном же предании прорицание происходит ещё до похода, а смерть князя — после. Кудесник упоминает о победах Олега и о «щите на вратах Цареграда»[501], а сам князь едет по полю в «цареградской броне», которую он мог получить только после похода. Неоднократно отмечалось особое отношение Олега к коню, показанное Пушкиным (именно этот мотив он считал одним из главных). Олег вообще представлен в балладе спокойным и мудрым человеком, он не насмехается над предсказанием, а задумывается, не попирает ногой череп коня, а тихо ступает на него, жалея умершего друга. Летописный образ князя обретает иные, более глубокие психологические черты, в какой-то степени близкие к пониманию эпитета «вещий» именно как «мудрый».

Вскоре после Пушкина к истории вещего Олега обратился Николай Михайлович Языков (1803–1846), его младший современник и добрый знакомый. Его баллада «Олег» (1826) использует даже пушкинский стихотворный размер, правда, несколько изменённый[502]. У Языкова описаны обряд погребения и тризна по Олегу, то есть его баллада как бы продолжает пушкинскую. Однако рассказ о деяниях князя также вписан в текст — его произносит Баян, поющий на гуслях о делах «премудрого» и мужественного «правителя полночной державы», от войны с древлянами до щита на воротах Константинополя и греческой дани. Языков подробно реконструирует языческие обряды — принесение в жертву белого коня почившего князя (о смерти Олега от коня не упоминается — по-видимому, поэт стремится сохранить историческую достоверность, считая летописное предание мифом), состязание борцов, хвалебная песнь Баяна. На тризне происходит и поминальный пир, причём в балладе трижды повторяется мотив братчины, когда по кругу пускалась чаша (у Языкова стакан). «И, вновь наполяемый мёдом, / Из рук молодого владыки славян, / С конца до конца, меж народом / Ходил золотой и заветный стакан». Этим рефреном баллада и заканчивается, тем самым вновь отсылая к стихотворению Пушкина, в котором дважды повторен мотив пира (одного заздравного, а второго поминального[503]): «Бойцы поминают минувшие дни / И битвы, где вместе рубились они». Так Языков как бы вступает в поэтическое состязание с Пушкиным, с одной стороны продолжая, с другой — видоизменяя его — и в стихотворном размере, и в переосмыслении сюжета о смерти коня. «Этнографическая» история Языкова выступает своеобразным эпилогом к пушкинской поэтической легенде.

Вновь к образу Олега поэты, в том числе и Пушкин, обратились во время Русско-турецкой войны 1828–1829 годов. Символически важным мотивом здесь стал щит князя на вратах Царьграда. Война с Турцией была успешной для русского оружия и воспринималась в качестве значимой победной кампании. Русские войска заняли Адрианополь (Эдирне) и остановились недалеко от Стамбула. Саму турецкую столицу Николай I не стал брать, предпочтя заключить мир (русской армией в тот момент командовал И. И. Дибич). Адрианопольский мирный договор был подписан 2 сентября (по старому стилю) 1829 года. Ещё во время военных действий Фёдор Иванович Тютчев (1803–1873) написал стихотворение, получившее впоследствии название «Олегов щит». Оно было опубликовано в 1829 году в журнале «Галатея» (цензурное разрешение на печатание было дано 22 августа)[504]. В первом издании оно выглядело так (стихотворению предпослано другое стихотворение Тютчева «Видение», оба были напечатаны как одно):

Первые две строфы представляют собой христианское и мусульманское моления соответственно. Их можно понимать по-разному: или диахронически — как два периода в истории Константинополя (христианский и мусульманский)[505], или синхронно — как противопоставление христиан и мусульман во время войны. В третьей строфе молений нет, воцаряется ночное молчание, и в этой таинственной атмосфере происходит чудо — луна освещает Олегов щит на воротах Стамбула. Показательно использование Тютчевым мусульманского названия города, так же как и упоминание луны — мусульманского символа, вдруг освещающего предзнаменование русской победы. Иными словами, стихотворение как бы открывает заветную мысль — будущее завоевание (вернее, христианское отвоевание) Константинополя Россией (подобно тому как при Олеге Русь победно оказалась у стен этого города).

Однако чаяния не оправдались, и уже позже, в издании 1854 года Тютчев переделал стихотворение. Он переставил две первые строфы местами (скорректировав мусульманскую молитву), а последнюю изменил:

Стихотворение потеряло свою острую содержательную актуальность. Константинополь остался в руках турок — мусульманская молитва заняла первое место. А щит на вратах Царьграда превратился из заветной, но достижимой цели в будущую надежду, чему способствовала смена глаголов. Если в первом варианте луна «сверкнула» из-за туч (подобно молнии) и «зажгла» щит (что вполне созвучно происходившей тогда военной кампании), то во втором — она «блеснула» и «озарила» щит (действие кратковременное и менее «агрессивное»). Свет луны озаряет великое прошлое и возможное, но пока недостижимое будущее.

После заключения мира стихотворение «Олегов щит» написал и Пушкин. Оно датировано сентябрём — ноябрём 1829 года и было опубликовано в «Северных цветах на 1830 год»[506].

По какой-то причине стихотворение считается «загадочным» (исследователи даже усматривали в нём некий сарказм разочарованного результатами войны поэта), однако структура его настолько очевидна, что вряд ли можно усматривать в нём некий тайный смысл. Пушкин сопоставляет две схожие исторические ситуации — из далёкого прошлого и современную. Если в первом случае Олег в знак победы прибивает щит на воротах города, то во втором русские войска останавливаются перед Стамбулом, Олег как бы «запрещает» брать город («ревнуя» к своей славе) и даже защищает его своим щитом. Щит из знака победы превращается в знак преграды, возможно, предостережения. Высказывалась важная мысль и о вероятном поводе к такому сопоставлению — договор Олега с греками в 911 году и Адрианопольский договор 1829 года были заключены в один и тот же день — 2 сентября[507]. А Пушкин придавал большое значение сопоставлению и семантике разных дат.

Третий «Олегов щит» был написан во время Первой мировой войны Фёдором Кузьмичом Сологубом (Тетерниковым) (1863–1927) и опубликован в сборнике его стихотворений «Война» в 1915 году. Сологуб стоял в то время на ура-патриотических позициях, что сказалось и на его творчестве — сборник, впрочем, оказался довольно слабым, а стихотворения отличались наивно-агитационным характером. На их фоне «Олегов щит» выглядит более выигрышно:

Всё та же идея выражена как некая историческая неотвратимость, неизбежность судьбы, и светлый щит Олега в качестве путеводной звезды заставляет не забыть историю и славу предков. Напомню, что Турция во время войны воевала на стороне Германии против России, а ситуация на турецком фронте для русских войск складывалась наиболее удачно.

Образ Олега нашёл отражение и в русской поэзии сатирического характера. В «Истории государства Российского от Гостомысла до Тимашева» графа Алексея Константиновича Толстого (1817–1875), написанной в 1868 году, есть такая строфа:

Олег назван «великим воином» и «умным человеком», но немецкий язык фразы здесь, конечно, намекает на германское происхождение первых древнерусских князей (а может быть, и отсылает к значительному немецкому присутствию в государственной и военной сфере Российской империи).

Но вернёмся в эпоху Николая I. Помимо литературных реминисценций образ Олега нашёл воплощение и в художественном творчестве. Во второй половине 1820-х годов к нему обратился выдающийся художник Фёдор Антонович Бруни (1801–1875), один из ярких представителей академизма в живописи. Находясь в Риме, он задумал создать цикл гравюр на события из русской истории, вдохновляясь «Историей» Карамзина. Всего Бруни предполагал сделать 75 гравюр, но воплотил в жизнь только около тридцати сюжетов, лишь некоторые из которых были опубликованы в отдельном альбоме в 1839 году. Работа над серией началась в середине 1820-х годов, но была впоследствии прервана (сказались сложные взаимоотношения Бруни с Обществом поощрения художников)[508]. Среди осуществлённых сюжетов несколько были посвящены истории Олега — это «Смерть Аскольда и Дира», «Поход Олега в Цареград по реке Днепру», «Олег прибивает щит свой к вратам Цареграда», «Кончина Олега». Имя Олега присутствует и на заглавном листе серии, где Бруни изобразил себя сидящим у бюста Карамзина, которого сопровождают образы прошлого.

Бруни работал в классицистической манере, но в его творчестве заметны черты романтизма. В романтическом ключе решены и некоторые исторические сюжеты, особенно те, которые связаны с трагическими страницами истории. Несмотря на приверженность стилю классицизма, Бруни старался учитывать историческую специфику древней русской истории — он изучал костюмы и бытовую жизнь (правда, в самих гравюрах исторические детали подчинены общей антикизации, характерной для классицизма), стремился передать черты русского пейзажа (иногда нарочито изображая ели там, где речь шла о Киеве и южных краях). Но до подлинно исторической стилизации он, разумеется, не дошёл. Его гравюры представляют собой эффектные, но в то же время строго выверенные и сухие композиции, в которых действуют мужественные герои в полуантичных одеяниях. В гравюре, изображающей смерть Аскольда и Дира, полуобнажённые воины, напоминающие дикарей, убивают безоружных князей, а стоящий в лодке Олег указывает пальцем на Игоря, показанного в виде самодовольного коротконогого крепыша. Вся сцена исполнена пафосной театральности, характерной для классицизма. В композиции о походе Олега мускулистые воины перетаскивают суда по днепровским порогам, Олег в полном вооружении (весьма напоминающем его образ на медали «портретной» серии) руководит ими, а вдали виден древнерусский флот. Щит у ворот Царьграда прибивают воины в туниках, влезающие с топором по лестницам — Олег же внизу в позе победителя стоит, опираясь на саблю. Композиция «Кончина Олега» известна в двух вариантах. Герой наступает на череп коня (изображён даже скелет животного), а окружающие его люди лопатой и мечом пытаются предотвратить смерть князя. Всё это выглядит мастерски, театрально, классически красиво, но совершенно бездушно.

Академический стиль заметен и в ученической работе Николая Корнильевича Бодаревского (1850–1921), хранящейся в собрании Чувашского государственного художественного музея. Здесь красный щит, наподобие римского, водружают над воротами города, а сама сценка выглядит повседневной — Олег окружён небольшой группой своих воинов, а вокруг идёт жизнь занятых другим делом людей. Воины пакуют добычу и, словно заправские торговцы, сноровисто уносят её на корабли, чьи паруса виднеются в бухте вдали. Сюжеты из русской истории занимали традиционное место в процессе обучения в Академии художеств, но далеко не все ученики создавали действительно значимые художественные произведения.

Во второй половине царствования Николая I интерес к национальному прошлому усилился, в культуре сформировался неорусский стиль с налётом романтизма, обращение к историческим источкам обрело популярность. Имена, отсылавшие к древнерусскому наследию, появились, в частности, на русском флоте. В 1852 году был построен фрегат «Рюрик» (это был не первый корабль русского флота с таким названием), другие корабли Балтийского флота, заложенные и построенные в 1850-х годах, также получали «древнерусские» имена — «Аскольд», «Пересвет», «Ослябя», имена героев баллад Жуковского — «Громобой» и «Светлана», а корветы, строившиеся в то же время, назывались «Воевода», «Посадник», «Баян», «Рында», даже «Калевала». К этой плеяде названий принадлежит и «Олег». Такое имя было дано 57-пушечному парусно-винтовому фрегату, который был заложен в 1858 году и спущен на воду в 1860-м[509]. Жизнь «Олега» оказалась недолгой. В 1869 году он в результате роковой случайности потерпел крушение в Финском заливе и затонул. Второй корабль с именем «Олег» принадлежал уже другой эпохе. Это был бронепалубный крейсер, спущенный на воду в 1903 году. «Олег» принимал участие в Цусимском сражении, после революции вошёл в состав Красного Балтийского флота и затонул в 1919 году в результате атаки британской подводной лодки[510].

Ориентация на национальные традиции не прошла мимо и императорского дома Романовых. Об этом ярко свидетельствуют имена, которые давали новорождённым членам императорской фамилии. В этом отношении особенно интересна семья великого князя Константина Константиновича (1858–1915), известного деятеля русской культуры, поэта, писавшего под псевдонимом К. Р. Его дети получали подчёркнуто православные, национально окрашенные имена — Иоанн, Гавриил, а в 1892 году родился сын, наречённый Олегом (следующий сын, появившийся на свет двумя годами позднее, получил имя Игорь). Отсылка к историческому образу Вещего Олега здесь более чем очевидна (тезоимённым святым князя был, разумеется, преподобный Олег Романович Брянский)[511]. Князь императорской крови Олег Константинович прожил недолгую, но яркую жизнь. Выпускник Императорского Александровского лицея, талантливый поэт, занимавшийся исследованием творчества Пушкина, он был смертельно ранен на фронте Первой мировой войны в 1914 году. Наличие в императорской фамилии имени «Олег» способствовало некоторому повышению популярности самого этого имени, которое было сравнительно редким.

Исторический образ Древней Руси, уже в более приближенном к реальности виде, стал актуальным в культуре рубежа XIX–XX веков. Огромную роль в развитии исторического жанра сыграл в то время Виктор Михайлович Васнецов (1848–1926). Ему принадлежат классические иллюстрации к пушкинской «Песни о вещем Олеге». В 1899 году художник принимал участие в оформлении юбилейного трёхтомного издания сочинений Пушкина и тогда же исполнил четыре рисунка к «Песни». Стихотворение Пушкина с рисунками Васнецова вышло в том же году отдельным изданием. Рисунки иллюстрировали четыре эпизода — встречу Олега с волхвом, прощание князя с конём, смерть Олега от змеи и тризну по умершему князю. Олег представлен на рисунках седовласым воином, в доспехах или княжеском одеянии. Особенно примечателен последний рисунок, где на кургане на берегу Днепра сидят Игорь и Ольга, а внизу пируют убелённые сединами соратники Олега. Васнецов как можно точнее стремился передать бытовую жизнь Древней Руси. Да и само издание оформлено соответствующим образом — орнамент, инициалы и стилизованный под древность шрифт. Иллюстрации Васнецова, по сути, типологически близки древнерусским заставкам и миниатюрам.

В собрании Калужского художественного музея хранится ещё один рисунок Виктора Михайловича к «Песни о вещем Олеге». Он также датирован 1899 годом и представляет собой, по-видимому, один из эскизных вариантов художественной разработки темы. Здесь изображается встреча Олега с волхвом, но характер живописи совершенно иной, далёкий от стилизации древнерусского искусства. Скорее, перед нами романтизированный образ древней русской истории, столь традиционный для творчества этого великого художника.

История начальной Руси занимала большое место и в раннем творчестве Николая Константиновича Рериха (1874–1947), занимавшегося даже археологическими раскопками и побывавшего в Старой Ладоге, но специальных работ, связанных с именем Олега, в его творчестве нет.

Цикл рисунков на темы из древнерусской истории в начале XX века создал Клавдий Васильевич Лебедев (1852–1916), служивший, в том числе, художником издательства И. Д. Сытина. Одна из наиболее эффектных композиций — «Убийство Аскольда и Дира». Дружинники Олега с кораблей стреляют из луков в киевских правителей, а Олег стоит на берегу, вооружённый копьём и щитом, и замахивается топором в сторону гибнущих князей. Художник постарался не отступить от летописного текста и поэтому изобразил на картине маленького Игоря. Златокудрый и длинноволосый ребёнок в княжеской шапочке, поддерживаемый Олегом, опирается на щит и с интересом смотрит на происходящее. Лебедеву принадлежат и другие исторические композиции, среди наиболее известных — «Встреча князя Святослава с императором Иоанном Цимисхием на берегу Дуная в 971 г.», буквально иллюстрирующая текст Льва Диакона.

В период Первой мировой войны большой популярностью пользовалась песня на слова пушкинской «Песни о вещем Олеге». Первая аранжировка этой песни увидела свет в нотном издании в 1916 году. Исполнялось обычно три первых куплета (то есть три первые строфы пушкинского текста без последних двух строк в каждой), и песня обрывалась на вопросе Олега к кудеснику. Поэтому при исполнении нередко добавлялись слова: при встрече Олега и кудесника — «Здорово, кудесник!», «Здравия желаю, Ваше высокопревосходительство!», а после вопроса Олега звучал как бы ответ кудесника — «Не могу знать, Ваше высокопревосходительство!». Тем самым песня приобретала задорный, военный вид. Припев же был широко известен: «Так громче, музыка, играй победу! / Мы победили, и враг бежит. / Так за Царя, за Русь, за нашу Веру / Мы грянем громкое ура!» (могли быть разные вариации). Песня стала одним из символов Белой борьбы в Гражданской войне. Её исполняют герои пьесы Булгакова «Дни Турбиных», и в самой пьесе, и в одноимённом художественном фильме В. П. Басова 1976 года. В советском кинематографе песня прозвучала также (в издевательско-пропагандистском контексте) в 1967 году в фильме «Операция "Трест"».

После революции имя «Олег», уже не связанное с церковным календарём, постепенно завоёвывало всё большую популярность. Порой образ древнерусского князя играл свою роль при имянаречении — благодаря, конечно, всеобщей известности пушкинской баллады. Мать Олега Кошевого вспоминала: «С мужем мы решили: родится мальчик — назовём Алексеем, а если девочка — Светланой (очень характерное имя для тех лет. — Е. П.). Родился сын, да ещё такой большущий. Старенький врач спросил:

— Как назовёте сына?

— Алексей, — ответила я.

— О нет, — шутливо запротестовал врач, — не подходит! Такому бутузу и имя нужно богатырское!

Я стала вспоминать всяческих богатырей и остановилась на одном из нашей истории — на Олеге».

В 1956 году на экраны страны вышел первый советский широкоэкранный фильм. Им стало эпическое полотно замечательного режиссёра Александра Лукича Птушко (1900–1973) «Илья Муромец». Фильм вобрал в себя едва ли не все образы былинного фольклора и древнерусской истории. Князь Владимир направляет Добрыню Никитича послом в Царьград, где тот заключает мирный договор — явная аллюзия на договоры Руси с греками. А корабли на колёсах под парусами используются в войне с «тугарами», напавшими на Киев (их потом сжигает огнём Змей Горыныч). Все эти детали так или иначе связаны с мотивами летописных преданий и легенд.

В 1978 году чудесные иллюстрации к пушкинской «Песни» создаёт художник Вениамин Николаевич Лосин (1931–2012). По своему художественному уровню они не уступают классическим рисункам Васнецова. Имя князя Олега продолжает жить и сейчас. Художник Борис Ольшанский написал выразительные картины «Поход на Царьград» и «Твой щит на вратах Царьграда». А в сентябре 2015 года в Старой Ладоге был открыт памятник Рюрику и Олегу по проекту скульптора Олега Шорова. Князья стоят, опираясь на щит (неизменный исторический «атрибут» Олега), а в руке одного из них развёрнутый свиток (намёк на договор с греками?). Несмотря на некоторую спорность, это первый памятник князю Олегу в России (в шведском городе Норчёпинге установлен небольшой памятник-фонтан в честь первых русских князей, чьи условные портреты изображены на постаменте, увенчанном кораблём). Будем надеяться, что не последний.

Историки по-разному оценивали роль Олега. Академик Б. А. Рыбаков считал его «находником-узурпатором», скандинавом, базировавшимся в Ладоге и «на короткий срок» овладевшим киевским столом. После победоносного похода на Византию «Олег исчез с горизонта русских людей и умер неизвестно где»[512]. Иными словами, случайная фигура русской истории. На эту несправедливую оценку ответил в своей работе «Образование древнерусского государства и первый его правитель» член-корреспондент Академии наук А. П. Новосельцев[513]. Признавая Олега «по сути дела, первым достоверным государственным деятелем нашей истории», он охарактеризовал его как одного из основателей Древнерусского государства, несмотря на то, что его деяния «овеяны противоречивыми легендами». «И всё-таки имя его вписано в раннюю нашу историю», — заключал исследователь.

Мне думается, что вписано оно прочно, но значимость его не вполне осознана. И в этом отношении хочется напомнить слова одного из основоположников русской исторической науки Николая Михайловича Карамзина, давшего такую оценку значения Олега для России: «Сей князь был истинным основателем её величия». Конечно, это преувеличение, но доля истины в нём несомненна. Её мне и хотелось приоткрыть в этой книге.