Ошибочка вышла

Глава 17

«Вот и все! Вот и все!», — билась мысль в голове у Марины. Не будет больше ни сыска, ни Андрея Ильича в ее жизни. И сама она не понимала, о чем жалеет больше. Все снова вернется на круги своя: станет она трижды в неделю приходить к Елизавете Львовне, будут они чаевничать на кухне или гулять по набережной в хорошую погоду. Будет ожившая история в рассказах старой учительницы…

Только отчего-то не влекло больше к прошлому так, как прежде. Хотелось тайны и интереса, радостей на грани страха, адреналина. А может, ну его, Звягинцева этого? Не хочет ее видеть, и не надо. Это же не повод от новой мечты отказываться! Вот возьмет Марина и поступит на юридический факультет, станет сыщицей. Еще и конкуренцию Андрею Ильичу составит когда-нибудь!

От идеи такой настроение немного исправилось, оттого входила в дом Ланской Марина с искренней улыбкой. Да и рада была видеть Елизавету Львовну, чего уж там. Та тоже гостей встретила сияющей.

— Входите, входите, — едва ли не за руки в дом потащила. — И Никита Степанович тут уже, только вас ждем, — приняла из рук Звягинцева большую коробку, разохалась: — Ой, Андрей Ильич, балуете вы меня. И так столько сделали — и спасли, и за Герочкой присмотрели. А теперь еще и сладости мои любимые.

— За то вы Марину благодарите, я бы такие не выбрал, — улыбнулся Андрей.

— Шикуешь, Звягинцев, — ухмыльнулся околоточный. — А еще говоришь, что больших деньжищ не зашибаешь.

— Да иди ты, — беззлобно отмахнулся сыщик. — У меня, кстати, дело новое, завтра поеду смотреть, что там да как. Только околоток не твой, Северный.

— Это к Веснецкому, — вздохнул Сторинов. — Теперь вот и ему раскрываемость повысишь. А мне опять шиш да с маслом. Забрали дело, как я и думал. Вот как ты ушел, так и забрали.

— Что, и даже премии не дадут? За мое спасение не полагается?! — возмутилась Елизавета Львовна.

— Да вроде как за такие дела мне зарплату платят, — совсем опечалился Никита. — Вот если бы мы плошки те шинджурские нашли, тогда — да, тогда все почести и благодарности. А так: работай, околоточный, делай, что положено, и не ропщи.

Стал он рассказывать про Артура Уварова, про делишки его грязные. Марина так поняла, для Елизаветы Львовны больше. Андрей Ильич, похоже, и без того все знал. Ну, не для нее же, Марины Клюевой, старался околоточный. Сидела девушка в уголке, на нее никто и внимания не обращал. Подумаешь, гимназистка! Обидно! Если бы не она, и дела-то у них никакого не было бы. А теперь и слова своего в разговор не вставишь — не по чину.

Один только Герочка вспомнил, что любимая ученица хозяйки в гостях: подошел, боднул ноги, на колени запрыгнул и давай головой о подбородок тереться мурлыча. Погладила его Марина, и полегчало сразу. Не зря говорят, что кошки лечат, а импер-куны и вовсе от смерти спасти могут. Правда, то хозяев своих. Но вот и ей тепла кошачьего перепало.

— Ох, плошки эти… — покачала головой Ланская, когда Никита Степанович о причинах похищения поведал. — Откуда бы в нашем Ухарске редкости такой взяться? Это ж вам не просто старина, это ж «Синяя радуга»!

— Да Артурчик Уваров клянется-божится, что в вашем окне их видел. А если и не в вашем, то где-то рядом, получается. Точно, говорит, посередине трехподъездного дома на подоконнике стояли. Надо бы к вашему соседу наведаться, может, у него. Если не продал еще сокровище, конечно.

— К Кузеньке? — искренне удивилась Елизавета Львовна.

Марина и слова вставить не успела, Звягинцев ответил:

— Были мы у него, Никита. Конищев тоже считает, что у кого-то из жильцов первого этажа есть эта керамика. Но и вспомнить не смог, на каком окне видел. Та же история почти, что с Уваровым, только Кузьма — человек порядочный, ему большие миллионы не нужны, и без них счастлив.

— Да-да! — закивала старая учительница. — На хорошей девочке женился, любимым делом занят. Приезжали они как-то, весной еще. Славная семья!

— Ага, и тогда только Цапкина остается, — хохотнул Сторинов. — Самая подходящая кандидатура для подпольной миллионщицы.

Звягинцев тоже усмехнулся. Марина знала, не верилось ему в то, что у склочницы этой такое богатство быть может. Давно бы промотала, если бы имела. На кошек своих облезлых. А вот Елизавета Львовна вдруг задумалась.

— А знаете, — произнесла она медленно, — отец-то Нюры в последнюю шинджурскую воевал. Говорят, много чего привез тогда трофейного. Я не застала, только остатки роскоши и видела. Муж ее пропойца тот еще был, все из дому нес да сбывал за копейки, лишь бы на бутылку хватило. Вот как-то… Погодите, покажу я! — вскочила она резво, словно и не было прожитых лет, и быстро направилась в спальню.

Мужчины переглянулись. Марине тоже стало интересно. В той-то комнате она, кроме цветов в горшках да покрывала вышитого на кровати, ничего и не видала. Неудобно как-то было рассматривать. И, уж тем более, по шкафам лазить в голову не пришло.

А Елизавета Львовна вернулась быстро. В руках у нее прям костер полыхал, не сразу девушка и поняла, что это шелк вышитый. Алый с переливом в черный с одной стороны и в желтый — с другой. А по фону этому переливчатому летели аисты в окружении цветов и мелких птичек колибри.

— Вот! — Ланская расстелила ткань от спинки стула почти до полу, и оказалось, что это халат такой — с обширными рукавами, с глубоким запахом, с поясом широченным, который чуть ли не втрое вокруг талии обмотать можно. Красивая вещь — аж глазам больно! Но если присмотреться, было заметно, что не новая: кое-где и из вышивки нитки полезли, и цвет местами вылинял.

— По-кицунски это называется кимоно, но сделано оно в Шинджурии, в позапрошлом веке примерно. Отсюда и крой немного иной, и птички не совсем аутентичные для Кицунии. Стоит такая вещь сейчас рублей двести, не меньше. Я в свое время не продала из-за Сереженьки, уж очень ему нравилось, когда мама, я, в смысле, халат этот надевала и ввечеру сказки ему перед сном рассказывала. Говорил, что мама его — фея волшебная, — Елизавета Львовна светло улыбнулась. — А купила я халат этот у пьяного Цапкина за гривенный всего-то — ровно столько ему на водку не хватало. Потом, конечно, Нюре вернуть хотела, да она не взяла, раскричалась, что ее нищетой считают, в лицо дорогие вещи бросить норовят, будто она попрошайка какая. Ну да Бог ей судья.

— Та-а-ак! — протянул околоточный. — Это что же получается? Шинджурское сокровище у этой вонючки скандальной быть может?

Ланская зарделась от этого определения — вроде и некрасиво так о человеке, да точнее не скажешь, — но кивнула решительно.

— И как же проверить? — задумался Андрей Ильич.

— Да просто! — хмыкнул Скоринов. — Мое служебное положение используя. Зря я, что ли, околоточный? Вот поступил мне сигнал, что хранит гражданка Цапкина краденое. Так в обязанности мне вменяется проверить. Ты, Андрейка, за помощника моего сойдешь. Уж извини, дурака своего, Митяя, не позову, пусть и дальше скамейки во дворе просиживает. А вы, гражданки Ланская и Клюева, понятыми пойдете. Чем не решение?

— Наглеешь, Никита, — усмехнулся Звягинцев.

— А я за премию и не так понаглеть готов, — подмигнул Сторинов, и все засмеялись.

С тем и было решено к бабке Нюре отправиться. Уж больно любопытно всем оказалось сокровище найти. А вдруг и вправду у нее?

Старуха околоточному, конечно, открыла, но сразу в крик: мол, сволочи эти соседи опять напраслину на нее возвели, не было и нет у нее никакой антисанитарии, блох всех еще в прошлый раз повывели, а клопов отродясь не случалось. Но Никита брови насупил, усы подкрутил да как гаркнет:

— Вы, гражданка Цапкина, доблестную полицию за нос не водите! Сигнал нам поступил, что краденное скрываете! Извольте нас впустить, дабы проверить, так оно али нет.

Ой, что тут началось! Бабка Нюра на ор изошла: клеветники кругом, завистники, кошечек ее с ней вместе сгубить хотят, а сама она отродясь с ворами дела не имела.

Но околоточный был неумолим. Марина аж залюбовалась. Не знала бы, что спектакль Никита Степанович разыгрывает, поверила бы в злостное преступление склочной соседки. Да только, сколько ни ори, а не впустить в дом полицейского — это в вине своей сознаться. Пришлось Цапкиной от двери посторониться. Покричала еще, что привел ей тут соглядатаев, но околоточный строго статус каждого определил, как и планировал.

Вошли и чуть не задохнулись — так кошатиной воняло в квартире. Елизавета Львовна аж побледнела. Предложила ей Марина водички выпить. Хотела сама метнуться в кухню, принести, да Ланская с ней пошла — там все же форточка приоткрыта была, воздух посвежее. И вот тут-то старая учительница за сердце и схватилась. Рот приоткрыла, сказать ничего не может, только пальцем на пол показывает. Посмотрела туда Клюева и чуть не села, где стояла. Пара дюжин плошек с кошачьим кормом там была раскидана. Грязные все, большая часть сколотые, чуть ли не разбитые, и только восемь целехоньких — от почти белой до темно-синей, как ночь южная.

— Н-никита С-степанович, сюда, — прохрипела девушка. — Здесь.

— Чего тут у вас, Клюева? — заглянул в кухню околоточный.

— В-вон! — так же, как до этого Ланская, Марина ткнула пальцем в пол.

Посмотрел околоточный и тоже онемел. Зашел Звягинцев, окинул взглядом их скульптурную композицию, потом — пол. И засмеялся.

— Ну, чего уставились! — ввинтилась следом бабка Нюра. — Чем опять вам мои кошечки не угодили?!

— Да вот, — отмер Сторинов, — на антиквариат любуемся.

— Какой такой артиквариант?! Нет у меня этого вашего артикварианта! — продолжала наскакивать на него Цапкина.

— Выходит, есть, гражданочка. На полу вон стоит, голубой такой. И синий.

— Че? Вы еще и в плошках кошачьих меня обвините! Хорошие плошки, не бьются, как остальные. Жаль, батюшка в свое время из Шинджурии мало привез, восемь штук всего.

Андрей Ильич лицо рукой прикрыл, а плечи трясутся. Елизавета Львовна на него облокотилась и тоже беззвучно смеяться начала. И по Никите Степановичу видно было, что с трудом сдерживается. Одна Марина понять не могла, что в том смешного. Кота вон Геростратом прозвали за несколько чашек битых, которым цена — пятачок за пучок. А тут — историческая ценность, уникальный набор стоимостью в миллионы, и с него кошки жрут. А эти — хохочут.

— Антиквариат я изымаю, — справился с собой Сторинов. — Как вещественное доказательство по делу о хищении в особо крупных размерах. Эдакой ценности место в сейфе, пока хозяин достойный не найдется. А не вот так — на полу, для кошек.

— Какой еще ценности?! — взвилась скандалистка. — Мои плошки! Не отдам!

— Так и будете зверье свое с набора за два миллиона рублей кормить? — хмыкнул околоточный.

— Чего?! Какие еще два миллиона?!

Тут уже Звягинцев в себя пришел, посмотрел на Цапкину, по плечу похлопал — та аж шарахнулась.

— Столько, Анна Панфильевна, вот эти восемь маленьких мисочек стоят. Старинные они, редкие.

— Ч-чего?.. — старуха стала стремительно бледнеть, губы посинели, а там и на пол оседать начала.

Андрей в последний момент подхватить успел.

— О господи! — ахнула Елизавета Львовна. — У нее же сердце больное, кажется!

— Скорую надо! — сыщик на Марину посмотрел. — Бегите, Клюева, до тревожного столба. Быстро, а то не отмажемся, еще решат, что мы тут все во главе с околоточным старуху ради антиквариата пришибли.

И понес Цапкину в комнату.

Девушка с места сорвалась, а за ней — Сторинов. Пока добежала до арки, что на Карайского выводит, услышала, как тот помощника своего в околоток отправляет за самоходкой, чтобы, значит, ценности вывезти.

Карета скорой помощи и плюющаяся во все стороны паром приметная самоходка полиции подъехали почти одновременно. Событие для тихого двора неординарное, так что все соседи, кто на службе не был, во двор высыпали да в окна повылазили.

У бабки Нюры и впрямь сердечный приступ приключился, в больницу ее укладывали. Только не болезнь старую скандалистку беспокоила, а коты ее приблудные. Раскудахталась, что из-за полиции злобной питомцы ее голодными да брошенными остаются. Хотя при чем здесь полиция? Но целитель со скорой озаботился, сказал, что старой женщине волноваться нельзя. Пришлось Никите Степановичу помощника в звериный приют отправлять, чтобы отловили всех Цапкинских кабыздохов да присмотрели, пока та в хворает.

На этом Панфильевна не успокоилась. Попыталась вопить, что околоточный ее грабит, но тут уж совсем дурь выходила. Сторинов расписку ей выдал, что изымает для нужд следствия «Синюю радугу». А саму керамику даже мыть в квартире не стали, сложили в ящики, опилками пересыпали, чтобы не дай бог не попортилась. Так-то она вроде не бьющаяся, а все равно наборов почти не осталось в мире.

Марине интересно было посмотреть, как специалисты из полиции работают, она в квартире Цапкиной задержалась. Елизавета Львовна к себе давно ушла, сказала, что дышать здесь не может. А девушка как-то принюхалась. Да, именно из-за работы полиции задержалась, уверяла она себя, а не потому, что и Звягинцев здесь же оставался, о чем-то со спецами беседовал. Но вот и «Синюю радугу» вынесли, а Сторинов велел им с Андреем Ильичом из квартиры убираться, чтобы закрыть ее и опечатать до возвращения хозяйки.

Девушка нашла в себе силы произнести уже в дверях:

— Спасибо вам за все, Андрей Ильич. Вы не думайте, когда папа… Папа!

Виктора Клюева она разглядела, как только из подъезда шагнули, и рванулась к нему, едва не плача от радости. Вернулся! Вот теперь будет к кому за советом пойти, кто во всем разберется и всегда поможет. Кинулась отцу на шею, тот ее на руки подхватил, смеясь. А слезы все же вырвались, потекли по щекам. Но кому какое дело, если папа рядом?

— Ну, Маринка, я смотрю, ты в центре событий! — хохотал он. — Все зрителями, одна ты на сцене.

— Не, пап, — шмыгнула она носом, — я тут не звезда. Тут бабка Нюра чуть ли не главной исполнительницей оказалась.

— Ну, пошли уже домой тогда, расскажешь. И отчего мать шипит, тоже поведай. А то она мне с порога на тебя наговаривать начала. Что вы на этот раз не поделили?

— Ой, пап, а… — девушка обернулась, собираясь познакомить отца со Звягинцевым, но того во дворе уже не было. — Ай, ладно! Потом…

Ангелина Всеславна внезапно обиду свою на дочь забыла. То ли при муже продлевать конфликт не захотела, то ли любопытство загрызло: как же, и полиция, и скорая во дворе, дочь в курсе происходящего, а ей не известно ничего! На стол она уже собрала, сели обедать, и пришлось Марине все с самого начала рассказывать, с той самой памятной записки кровью. Ванька как раз из гимназии воротился, тоже подключился к повествованию, хвастался, как Бурлакова нашел. Отец, к удивлению девушки, сына похвалил. Конечно, многие детали истории и не вспомнились точно, а чего-то девушка и вовсе не знала, но суть в рассказе отразилась.

Виктор Афанасьевич слушал, хмурился, но вопросов не задавал. Будто мог догадываться обо всем том, что недосказано было. А после, когда Марина ушла уже к себе, собиралась за уроки сесть, постучался в комнату.

— Ну что, дочь, расскажешь теперь про жениха? Или сбежал уже? — спросил вроде бы в шутку.

— Никакой он мне не жених, пап, — Марина вздохнула. — А что назвался так, это только чтобы защитить меня. Он же дворянин, если что, и убить может — за оскорбление. Ну, чтобы боялись и меня не трогали. Он ведь меня спас, когда Бурлаков этот чуть не придушил.

— Та-а-ак, — протянул Виктор Афанасьевич. — Ну, с Бурлаковым я сам, по-своему разберусь, ты мне про Звягинцева расскажи, что да как.

— Не надо по-своему, — поморщилась девушка. — Елизавета Львовна обидится. Она его защищать взялась. Всем говорит, что прятал ее Мишенька, даже околоточному. А на самом деле он ее похитил и в подвале держал. Просто жалеет она его. Бурлакова-то тоже подставили — Артур Уваров.

— Это, дочь, не повод моего ребенка обижать, — старший Клюев пальцем погрозил. — Что с Елизаветой Львовной по-человечески обошелся — низкий поклон ему. А вот на девчонок нападать — не дело. Так чего ты грустишь-то, Маринка? Никак, по дворянину этому?

— Ой, пап! — Марина почувствовала, что на глаза слезы наворачиваются. — Хороший он, но не про меня.

— Что, гонору много?

— Нет, что ты! Он не чинится совсем. Да только меня лишь чудовища какого-то достойной считает.

— Какого чудовища?! — опешил Виктор.

— Этого, как его… педофила, вот! Это, наверное, что-то из античной мифологии… — пробормотала она, опустив голову.

А звук, который в ответ услышала, показался ей странным. Взглянула на отца, да могла бы и не смотреть. Он хохотал уже в голос. До слез буквально. А как отсмеялся да начал объяснять, что сие слово значит, у Марины не то что лицо, вся кожа заполыхала. Ну что вот ей бы самой подумать, а? Понимала же, что Андрей Ильич к ней, как к младшей сестренке, относится. Эх…

— А сколько лет-то твоему Звягинцеву? — спросил Клюев.

— Не знаю. Он молодой, но женат был, развелся. Что да как, я не в курсе, противно сплетни собирать.

— Эх, Маринка, Маринка! — отец погладил девушку по голове. — Ребенок ты еще, потому не удивляет, что не смотрит на тебя всерьез сыщик этот.

— Я же вырасту, пап! — шмыгнула она носом.

— Обязательно! Хоть мне этого совсем и не хочется.

— Да и бог с ним, с Андреем Ильичом, — решительно тряхнула головой Клюева-младшая. — Тут такое дело, пап. Я вот с ним пообщалась, о себе рассказывала, о том, какую магию развивать хочу. Помогала в сыскном деле. И знаешь, поняла, что мне это нравится. А еще сказал Андрей Ильич, что хорошо бы, чтобы в сыщиках кто прознавать суть вещей умел. В общем, я подумала и решила, что не буду на исторический поступать. Хочу в юристы. А потом — в сыщики. Вот, — Виктор Афанасьевич, погладил бороду, задумчиво глядя на дочь. Помолчал. — Считаешь, это глупо? — робко спросила Марина.

— Считаю, что не такая уж ты и маленькая, — вздохнул он. — Решение твое… взрослое оно, хоть, может, и сама этого не понимаешь. Ну вот окончишь ты исторический факультет. Куда тебе дорога, особенно, если в Ухарск вернуться захочешь?

— Захочу, — уверенно кивнула девушка.

— И что делать будешь? Думаешь, тебя прям вот так в музей возьмут? А если и возьмут, как часто туда интересные древности привозят? Будешь сидеть, сплетничать со столь же бесполезными дамами, раз в год по обещанию работу получая. А скорее всего, определят тебя детей учить, — Марина поморщилась: при всем уважении к Ланской, сама бы она так не смогла. — Не нравится? А как иначе? Чай, не дворянка, чтобы самой выбирать. Зато юристы везде нарасхват. Даже если в суде, а не в полиции, поработать придется какое-то время, не беда. Подсоберешь денег, свое дело откроешь. Как твой Андрей. Ну и я помогу, если надо будет.

— Это что, я ему конкуренцию составить должна буду, что ли?

— А почему нет?

— Ой, пап, я, может, о том и мечтала, но да где он, а где я!

— А он прям так и родился сыскарем, как же, — засмеялся Клюев. — Но вот что я тебе скажу, дочь. Чтобы на юридический проще поступить было, неплохо бы тебе справку предоставить о том, что успела в этой сфере поработать. А где? Не в полиции же. Не возьмут. Ты вот сама говоришь, Сторинов — мужик упрямый и недобрый временами…

— Да нет, пап, нормальный он, — тут же кинулась защищать околоточного девушка. — Правда. Это поначалу он мне не поверил, но нашел же расхитителя этого.

— А еще поорать любит, подчиненных в хвост и в гриву гоняет и все жалуется, что бездари да неумехи. Хочешь среди них оказаться? Нет, дочь, с таким и я тебя работать пока не отпущу. Вот подрастешь, научишься сдачи давать — и на словах, и на кулаках, тогда уж сама разбирайся. А пока — нечего! Потому, думаю, проще пойти к Звягинцеву и все ему объяснить. Пусть хоть уборщицей возьмет, но оформит как помощницу. Думаешь, откажет?

— Пап, я и сама об этом думала, Стеша Конищева, Кузьмы жена, надоумила. Только… не возьмет он, — горько вздохнула Марина. — Он теперь от меня прятаться будет, чтобы история с помолвкой забылась поскорее. Я… подслушала я, о чем они с Розой Фернандовной беседовали. Стыдно, конечно, зато точно знаю, не возьмет.

— Ну, это мы еще посмотрим, — хмыкнул Виктор Афанасьевич.

А после велел дочери за уроки садиться и ушел.

Она и села. Только вместо учебников смотрела в стену и мечтала, мечтала…

А потом решительно достала дневник.

«Все я правильно решила! Я не глупая! Раз папа считает, что нужно мне у Андрея Ильича поработать, значит, буду! Сплетничать станут? Плевать! Папа меня в обиду не даст, да и Андрей тоже. Он, конечно, едва ли рад будет, да только папа же сказал: посмотрим. А папа зря не обещает! Уговорит он Звягинцева. Уж не знаю, как, но уговорит. Он сумеет.

Ну, а если нет… Что ж, все равно я на юридический поступлю и сыщицей стану. Еще всем докажу, что не хуже Андрея Ильича преступления раскрывать могу. Еще пожалеет, что я ему конкуренцию составляю! Зато, может, тогда…»