Ошибочка вышла

Глава 7

Из гимназии Марина прямо домой не пошла, завернула на набережную. Вспомнилось ей, что любовалась Елизавета Львовна обливными горшками у торговца, промышлявшего на барахолке почти каждый день. Купить не купила — тяжелые они, а домой спешить не хотелось. Вот теперь как раз и пришел черед парочке таких, надо же сансеверию с бегонией, которую на кухне опрокинули, спасать. Болотник, кстати, тоже от нового дома не откажется: горшок не разбился, но тесно растению в старом, надо бы заменить.

Торговец — ох и ушлый же мужичонка! — заболтал девушку так, что сама не заметила, как купила у него еще и мешок с богатой жирной землей, и черепки на дренаж. То копейки, конечно, но нести-то такую тяжесть как? Но дядька и тут подсуетился: гикнул, свистнул да сосватал ей своего знакомца с двуколкой. Хорошо, тот хоть сам на нее все погрузил, а то бы Марина в жизни не дотащила.

Так и подъехала она прямо к подъезду старой учительницы. Возница ношу сгрузил, но и только — уехал сразу. Пришлось самой все в квартиру затаскивать. Ну и Панфильевна, разумеется, тут как тут нарисовалась и давай Ланскую грязью поливать по извечной своей привычке. Вот, мол, и сама на ерунду всякую сыновние деньги тратит, и Маринку к тому приучает. Нет чтобы в ведро какое ненужное кусты свои дурацкие воткнуть, так она вон какие горшки для них покупает!

А Марина — сдуру, не иначе — возьми да ответь:

— А вы что, кошек своих с черепков кормите, посуды им жалеете?

Ох, лучше бы промолчала! Такого наслушалась! Мол, и рачительной хозяйки из нее не выйдет никогда, а значит, замуж никто не возьмет, и таким растратчицам две дороги — в тюрьму или на панель. А сама-то бабка Нюра домовита хоть куда, у нее ничего в хозяйстве не пропадает, и кошечки с нормальных мисочек кушают, только стареньких, еще батюшкой ее покойным заведенных. А посудку новую она и сама попользовать рада.

Схватила Марина мешок с землей и потащила поскорее в квартиру, чтобы от старой склочницы скрыться. Вот вроде знает про себя, что не такая она вовсе, как Панфильевна твердит, а все равно обидно подобное выслушивать.

В кухне вчера прибрали они с Андреем вместе, пол вымыли, осколки выкинули, растения временно пристроили в кастрюли с водой. Марина расстелила на столе старую газету, втащила на стул мешок с землей, дренаж — и принялась устраивать для начала бегонию: ей явно было хуже, чем сансеверии.

Посадив растение, срезав, как учила Елизавета Львовна, листья и соцветия, что вчера поломались, девушка потянулась поставить горшок на его законное место и тут только увидела, что стекло в углу окна отколото, а задвижки и вовсе нет — вырвали с мясом да, наверное, выкинули потом. Ищи ее теперь. Да и стекло менять надо. Нет, нельзя так оставлять! Это ж кто угодно влезть может!

И Марина помчалась к деду Пантелеймону. Задвижку он точно поставит, а стекло, если не сможет, то хоть дыру эту жестяным листом каким прикроет. Все лучше, чем, считай, нараспашку окно.

Дед Пантелеймон скучал в своей лавке и на просьбу откликнулся с радостью. Покопался, все нужное собирая в огромный мешок, да и пополз следом за Мариной.

В квартире Ланской подошел к окну, языком поцокал.

— Це хто такой нахабный влиз сюды? — спросил возмущенно.

— Да парни какие-то молодые, говорят, — не стала вдаваться Марина в подробности.

— Взялы щось? Багато чого дорогого забрали?

— Нет, вообще ничего. Я проверила. Перевернули только все. А потом, видно, спугнул их кто-то.

Она снова застелила стол газетой и занялась наконец несчастной сансеверией.

— О! То я слухал, Андрийко тут крычав, порядок наводыв!

— Андрейка? — переспросила девушка, пряча улыбку.

Вот уж не вязался у нее Андрей Ильич с детским именем.

— Хороший хлопец, наш, ухарський, сын Елены Марковны покойной. Жаль её, светлая була жинка, болезная тильки. Одного сына Ильюшке народила, и все, не змогла бильше. Але як мужа ее залетны розбойнычки вбыли, здаваты стала. А тут ще Андрийко додав: жонку прывез из Властынецу.

— Жену?! — ахнула Марина, но дед Пантелеймон не заметил ее ужаса.

— Так с погляду — фу ты ну ты красуня столычна, а нутром — хабалка хабалкою. Скильки ж вона крови попила и Андрийки, и матери ёго! Та и то вже развелися зовсим, а все ездыть, нервы ёму мотаэ.

Марина нахмурилась. С одной стороны, хорошо, конечно, что Андрей все-таки не женат. Уже не женат. А с другой — как так вышло, что распалась семья? Отец не раз говорил, что в любой ссоре да разладе всегда двое виноваты. Оттого, когда матушка начинала претензии ему какие предъявлять, он все в шутку переводил, а потом подарками ее задабривал. Нет, ссорились родители, конечно, бывало, чего уж там. Но и маменька, если батюшка срывался, кричать начинал, умолкала тут же, а после ластиться к нему начинала. Отчего же не сложилось у Андрея Ильича? У кого терпения да любви не хватило?

Хотя, чего из досужих слухов правду просеивать? Наверняка же что-то в семье было, что со стороны не видать. И так вдруг неприятно стало, не то даже, что дед Пантелеймон сплетни разносит, а то, что она их слушает. Принялась Марина придумывать, как бы разговор на что другое перевести, да само случилось: достал старик из своего мешка необъятного стекло. Не сразу и поняла, что это, пока дерюжку не развернул на столе.

— Ой, дедушка, вы что же, и стекло поставите?

— А то как же! Ты не думай, я и скло поставыты, и кран подлататы, все можу, — усмехнулся он в усы удивлению девушки. — Це по металлу я мастер, а с чего ишо так, пидмастерий. Тольки я пидмастерий с опытом, а це бильше иншой мастерности.

— Да я хотела вас попросить просто жестянкой какой заменить. Временно. Потом бы стекольных дел мастера позвала. Не ожидала, что вы и за такое дело возьметесь.

— Ех, молодисть! Ось ты любишь историю, а тебе в гимназии твоей тильки ей одной учать? Кем ты будешь, якщо ни в чому иншому розбиратися не станешь? — он хитро покосился на девушку. — А я тоби скажу: неучем ты будешь. Пошов, прийшов, повоював, с победою возвернулыся — где ж це история? Лиза тебе учить такому?

У Марины уголки губ невольно опустились.

— Що, загуляла Лиза, кинула тебе? — заметил дед ее расстройство. — От и я думаю, куды це вона с Мишанею податыся могла?

— С каким Мишанею? — растерялась девушка.

— Та е тут один, у нас на районе где-то мешкае. Поганый чоловичок, за що не берется, все йому не до рук дело. Ось с ним Лизка и поехала на наемной пролитке. Дни три тому це було.

— Дедушка Пантелеймон, а это точно? — Марина напряглась.

Неужели след?! Вот будет что Андрею Ильичу сообщить!

— Як же не точно, якщо я на собственны очи бачыв?

— А как он выглядит, Мишаня этот?

— Як виглядае? Як шаромыжник! Ручищи — во, а бездельные! Борода лопатою. Зуб где-то потерял. А я всегда сказувал: не вмеешь дратыся — не пий!

Сразу Марина поняла, о ком речь, вспомнила Михаила. Еле дождалась, пока дед Пантелеймон все починит. Забежала домой, бросила сумку с книгами и помчалась на Каменистую, молясь, чтобы Андрей Ильич дома оказался. Не повезло, не было его. Какая-то женщина лет пятидесяти из дома напротив выглянула через забор и принялась выспрашивать, кто такая да зачем ломится. Марина честно ответила, что ищет Андрея Ильича, потому что получила важную информацию по делу, которое он ведет. Еще передать попросила, что Клюева заходила, мол, может, Андрей Ильич сам ее найдет. С тем и распрощалась.

Но настроение лучше не стало: уж очень увидеться хотелось. Да и как Звягинцеву ее искать? Он и квартиру-то не знает, чтобы зайти. А тут представила, что с матушкой будет, если к Марине молодой красивый сыщик заявится. С порога же поженит! Ужас! Может, догадается Андрей Ильич к Елизавете Львовне вечером заглянуть. Если, конечно, до того домой вернется да соседку расспросит.

Так и пришла домой удрученная, а с порога Ангелина Всеславна начал морали читать: мол, носит ее неясно где вместо того, чтобы матери помочь. А пуще всего претензии свои объясняла тем, что Марина повадилась в квартиру Ланской ходить, а там — о ужас! — воры ночью побывали, все вынесли, даже мебели не оставили. Небось, Анфиска наболтала. И когда только сплетня гулять пошла? Спорить Марина не стала, не поверит же. Отмолчалась и ушла к себе.

Хотела за уроки сразу сесть, а тут Ванька к ней поскребся. Вид у братца тоже был невеселый.

— И тебя довела? — вздохнула Марина.

— Скорее бы уж батя вернулся, — Иван плюхнулся на кровать. — Совсем без него она житья не дает. Может, мне из дому сбежать?

— Я тебе сбегу! — замахнулась на него тонкой тетрадкой любящая сестра. — Меня хоть пожалей. Это ж все ее недовольство на меня выльется. Мало мне своих проблем, так еще и ее домыслы выслушивать.

— Да какие у тебя проблемы!

Наверное, сказалось напряжение последних дней, и Марина вдруг выложила брату историю с похищением Елизаветы Львовны. Все рассказала: и про записку, кровью написанную, и про то, что частный сыщик без денег ей помогать взялся, и про вчерашний налет на квартиру гимназистов, и про то, что узнала сегодня, а раньше Михаил их разговор с учительницей подслушивал. Умолчала лишь о том, как сердечко ее трепещет рядом со Звягинцевым.

Ванька слушал, глазищи распахнув, вздыхал завистливо: вот у сестры жизнь — приключение!

— Надо теперь этого Мишаню искать, а как? Ни фамилии не знаю, ни адреса. Мне не справиться. Вот Андрей Ильич смог бы. Только где он? Не хочется мне опять ночью к нему в контору идти, некрасиво как-то, да и в темноте по улицам бегать…

— Я провожу! — солидно заверил братец.

— Да иди ты, провожальщик! Сам от горшка два вершка.

— Все равно провожу, — буркнул братец и поднялся. — Погуляю пока, а то потом еще уроки делать. Ты, если искать станет, матери скажи, что я пошел к Саньку арифметикой заниматься.

Иван ушел, а Марина действительно села за уроки. Управилась быстро — история с землеописанием, изящная словесность да язык иглитанский и пары часов не заняли. Только собралась дневник достать, чтобы все события сегодняшнего дня, да и вчерашнего вечера страшного, записать, как снова дверь в комнату приоткрылась.

Брат проскользнул внутрь и тут же снова створку прикрыл. Вид у него был довольный донельзя.

— Пляши, Маринка! Нашел я твоего Мишаню! — сообщил гордо, а у самого глаза сияют от самодовольства.

— Как?! — ахнула девушка.

— Уметь надо! — солидно поднял палец кверху малец — совсем, как батюшка, когда что-то важное сообщал.

— Вот ты сумасшедший! Рассказывай!

— Ну, слушай! — братец снова на кровать плюхнулся и заговорил: — Дед Пантелеймон же про него сказал, что бездельный мужичок. А где все бездельники обычно топчутся? В пивной али в рюмочной! Вот я и пошел сначала в рюмочную, что на Генерала Карайского — туда ближе было. Смотрю, мужики сидят, и один из них ну прям похож, как ты описала, — и борода, и ручищи огромные. Пьяные они там уже были, подходить боязно стало. Но надо же проверить — он, не он.

— Ванька! — воскликнула девушка. — Ты совсем сдурел? А если бы они тебе наваляли спьяну?!

— Ага, так они меня пьяные и поймают, как же! — самоуверенно отмахнулся мальчишка. — И что, я дурак, что ли, попадаться? Ты дальше слушай. Пролез я под столами в дальний угол темный, стал наблюдать. Тут, видно пошутил кто-то, этот бородатый и заржал. А зубы у него целые все. Не он! — от возмущения мальчишка даже по ляжкам себя хлопнул. — Я тогда выбрался и отправился в пивную на Столетова. Знаешь, там еще столы такие высокие прямо на улице, под навесом спроворили, чтобы, значит, мужики только стоя пиво попить могли, не засиживались. Еще издалека увидел: стоит один очень уж подходящий. Я подошел, на бордюрчик присел, вроде как камешек из ботинка мне вытрясти понадобилось. Сам слушаю, что они там меж собой говорят. А второй как раз и спрашивает: «Ты, Мишаня, пиво еще будешь?» — и ушел за добавкой. Ну, думаю, точно он! Я тогда подошел, поздоровался.

— Что?! Ванька, он же преступник! А если бы он тебя убил на месте?!

— Да прям! Делать преступнику больше нечего, кроме как на виду у целой улицы пацана убивать. Да и с чего? Я ж не с обвинениями к нему подкатил. Я вежливо. «Дяденька, — говорю, — вы мне не поможете? Мне сочинение задали на тему «Жители нашего города» и про родителей писать запретили, а я и не знаю, к кому обратиться. Вот, может, вы о себе расскажете? Как вас зовут, где живете, работаете». Мужик прям аж возгордился, просиял весь. И зуба верхнего у него не было! Тут он и понес: и кто он, и сколько лет ему, и все прочее. Вот, я записал! — он вытащил из кармана и протянул Марине смятую тетрадь.

Та за голову схватилась.

— Ты хоть понимаешь, как рисковал? А если бы он догадался, что ты не просто так сведенья собираешь? Он, между прочим, гимназию заканчивал. Так что мозги должны быть.

— Ой, ну, началось! Я ей доброе дело сделал, чтобы перед сыщиком своим могла похвастаться, а теперь еще и виноват оказываюсь! Совести у тебя, Маринка, нет. Будто мало меня маменька песочит.

— Он не мой! — отреагировала девушка на наболевшее.

— Ага, то-то у тебя глазки блестели, когда о нем рассказывала! — захохотал братец, вскочил и, ловко увернувшись от полетевшего в него карандаша, скрылся за дверью.

А потом голову просунул обратно и предупредил:

— Чтоб не смела без меня ночью к зазнобе своей таскаться! А то отцу нажалуюсь.

Марина уронила голову на руки. Ну, Ванька, ну, прохиндей! Вот что с ним делать? И ведь правда нажалуется. Придется с собой взять. Заодно сам Андрею Ильичу расскажет, как сведения добывал. Может, хоть тот ему мозги вправит, авантюристу эдакому. Скорее бы уж папенька вернулся, при нем Иван поскромнее себя ведет.

«У меня чувство такое, будто меня, как волка в охоту зимнюю, флажками обложили. После вчерашнего взлома, несмотря на уверения Андрея Ильича, страшно мне, что придут Казик со товарищи мстить. Нет, Андрей Ильич меня, конечно, не выдаст, только разве ж трудно догадаться, кто из соседей мог их в лицо узнать?

Маменька нынче как с цепи сорвалась: то винит меня во всем, то замуж сватает. Не дай Бог узнает, что я со Звягинцевым часто видеться стала. Позору же не оберусь.

Теперь еще и Ванька ввязался. Братец у меня, конечно, вредный, но за него тоже страшно. Вдруг как догадается Михаил этот, откуда ветер дует. Это Ванечка сам себе думает, что дюже умный да шустрый, а на самом деле-то что стоит пацаненка мелкого поймать. Ну как и его похитят да в подвал какой засунут, как Елизавету Львовну!

А пуще всего страшно именно за нее. Получается, четвертые сутки пошли, как она в том подвале одна. Скорее всего, ранена — кровь же на записке была. А тут еще дожди зарядили, в подвалах нынче сыро, небось. Что стоит старому человеку простудиться да умереть? Даже думать о таком боязно — как бы не накликать…»

Перечитав написанное, Марина поморщилась. И впрямь что-то все в жизни совсем уж мрачным получается. А ведь это не так. Хорошее тоже происходит.

«Когда вспоминаю, как Андрей Ильич вчера испугался за меня, как обнимал да по спине гладил, взлететь хочется. Понимаю, что не интересна я ему сама по себе, нужна только пока похищение Елизаветы Львовны расследует, но ведь не все равно ему было, что со мной станется. Беспокоился. В самоходку свою повел — греться, чтобы не простудилась. Хороший он все же. Внимательный. Самый лучший…»

За окном стемнело. Девушка глянула на часы — было лишь начало девятого. Отчего бы не полить цветы прямо сейчас, чтобы пораньше сходить к Андрею Ильичу? Главное, чтобы маменька панику поднимать не стала, куда они с Ванечкой в ночи делись. Так что лучше бы по-быстрому. Лишь бы дома застать.

Марина оделась поприличнее, предупредила брата, чтобы спускался через полчаса к подъезду Елизаветы Львовны, и отправилась в соседний дом.

А как вошла в темную квартиру, накатил вчерашний ужас. Прикрыла входную дверь, прислонилась к ней спиной, уговаривая себя успокоиться. Только собралась нашарить выключатель, чтобы свет зажечь, как дверь толкнулась в спину — неожиданно, страшно. Марина закричала, шарахнулась прочь.

В следующий миг дверь распахнулась, впуская свет тусклой подъездной лампочки, и в квартиру ворвался клубок из двух человек. Почти сразу же Марина поняла, что это Звягинцев прижимает кого-то к опасно зашатавшейся вешалке.

— Андрей Ильич! — с облегчением вскрикнула она.

— Марина, вы в порядке?

— Да! Да-да! Я испугалась просто.

— Свет включите. Ну что вы опять в темноте, честное слово!

— Я не успела просто, а он…

— И дверь закройте. Нечего всем соседям наши приключения показывать.

Девушка по широкой дуге обежала сыщика и его пленника, захлопнула дверь, щелкнула выключателем. На миг зажмурилась от яркого света, лишь потом обернулась.

— Ой! Здравствуйте… Андрей Ильич, а что?..

— Вот сейчас и разберемся, с чего это Аркадий Илларионович по вашему двору шастал да выспрашивал и про Ланскую, и про вас, Марина Викторовна, между прочим, — произнес Андрей, отстраняясь от старика, но не выпуская его. — И чего это он так испугался, когда услышал, что вашу учительницу похитили.

— Разберемся, разберемся, — проворчал Доничев, даже не пытаясь вырваться. — В комнату пройдемте, что ли. Хоть поговорим нормально. Мариночка, детка, вы бы чайку заварили. За чайком любой разговор задушевнее. А что, Лизонька все еще делает тот сбор со зверобоем и жасмином?

— Да, — растерянно ответила девушка.

— Вот его и заварите. А вы, Андрей Ильич, уж отпустили бы меня. Никуда я не побегу, раз уж сам пришел.

Марина чайник поставила на кухне, а в комнате — чистый рушник из ящика достала и на столик журнальный накрыла, раз уж вчера прежний изгадили. Как раз в креслах перед ним Андрей Ильич с Аркадием Илларионовичем расположились.

Чашки из горки вынимать не стала: не помнила она такого, чтобы Елизавета Львовна ими пользовалась. Принесла с кухни те, что сама любила — тоненькие, легкие и яркие такие, с маками и незабудками. И сахарницу такую же. Заварила любимый сбор старой учительницы, как Доничев попросил, разлила мужчинам по чашкам и себе одну взяла. К столу не села, пристроилась в уголке на диване.

Аркадий Илларионович чай сначала нюхал долго, с наслаждением, лишь потом глоток сделал.

— Запах юности моей, счастья не случившегося, — вздохнул печально, на Андрея глядя. — Вы вот, молодой человек, в преступники меня сразу записали, в похитители. А и похитил бы я Лизоньку. Столько раз о том мечтал! Да вот не сложилось. Любил я ее. И сейчас люблю. Полвека без малого прошло, старик совсем, а как о ней подумаю, снова молодым себя чувствую, на подвиги способным. Я ведь пришел сюда затем, чтобы о ней разузнать, а там, если Бог даст, то и найти. Сглупил, каюсь. Куда уж мне за вами, молодыми, угнаться. Вы живете быстро, решаете споро, действуете стремительно, да и судите сгоряча. А только, Андрей Ильич, прежде чем судить, вы меня выслушайте.

— Выслушаю, — кивнул Звягинцев. — Только объясните сначала, зачем вы в квартиру полезли, Марину напугали.

— Да не полез! — отмахнулся старик. — Войти хотел, дверь толкнул. Кто ж знал, что девочка там стоит? Я за ней и шел, как увидел, что она сюда направляется. Расспросить хотел. Я бы по имени ее позвал, представился бы. Только она закричала сразу. А тут и вы подоспели. Следили за мной?

— Следил, — не стал спорить Андрей. — Очень уж странно вы себя повели, когда про похищение Ланской услышали.

— Понимаю… — вздохнул Доничев. — Для вас, конечно, странно. Только мы с Лизонькой знакомы с детства, росли вместе. У Плещеевых имение было под Чунигом, дом городской.

— У кого? — невольно спросила Марина, удивившись фамилии: вроде же о Елизавете Львовне речь идти должна.

— Эх, деточка! — усмехнулся Аркадий Илларионович. — Вот историей ты увлекаешься, а того не знаешь, что библиотека, где матушка твоя служит, находится не где-нибудь, а в старом особняке родового имения предков твоей учительницы. Оттого и улица так прозывается. Отсюда они родом, из Ухарска. И дом этот когда-то за городом был. Это потом уже, как болото подошло, город сдвинулся, ну и выкупил у Льва Алексеевича землю вместе с особняком. У Плещеева молодая жена не наша была, из-за климата местного болеть начала: жара по лету, влажность. Не на пользу ей все это было. Вот он и переселился с семьей на запад. А я сам оттуда, из Чунига. Из мастеровых. На тех землях, что Плещеевы купили, как раз заводик стекольный стоял. Отец мой был мастером-стеклодувом. Ох, и красоту он создавал! Ну да не о том речь, — он отпил подостывшего чая, посмотрел на Андрея, на Марину, усмехнулся чему-то и лишь после продолжил: — Лет десять мне было, когда я Лизоньку впервые увидел, в церкви на воскресной службе. Такая вся боярышня, нос кверху задран. Хорошенькая, как картинка. А потом, смотрю, она из складок юбки своей тростинку достает, жует что-то да как плюнет в затылок дядьке какому-то — дородному, лысому, солидному. Потом уже узнал, что то гувернер брата ее старшего, Владимира, такого особого отношения заслужил. Ох и разбойница она была в детстве! Быстро мы с ней сошлись в проказах разных. Ох и бедокурили! — он замолчал надолго.

— А потом? — тихо спросила Марина, не выдержав ожидания.

— Потом мне четырнадцать исполнилось. Сверстники в реальное училище подались, а мне науки интереснее были, ремесло как раз не давалось. Отец и решил определить меня в гимназию. Только не в Чуниге, все же день пути до него из нашего села, а в Светлозельске. Сестра его, тетка моя, замужем там была, ну и чтобы я без пригляду не оставался, туда меня и отправили. А это, если не знаете, далече на юге, я пять дней добирался то по чугунке, то на перекладных. За четыре года всего раз домой выбраться вышло, и Лизоньку я тогда не увидел — не было ее в имении отцовском. Закончил гимназию с отличием, меня сразу в губернский университет приняли. Пока экзамены, пока обустроился, то да се, снова в Чуниг не поехал — отец с матерью сами меня навестили. А уже после первого курса дали мне рекомендацию на перевод в столичный университет. И опять переезд, опять обустройство. В общем, приехал я домой на побывку уже лбом двадцатилетним, взрослым себя считал. Ту-то я Лизоньку и встретил. Шестнадцать ей как раз исполнилось. Расцвела, похорошела. Я голову потерял. Да и она, чего уж там. Два месяца тайком встречались, а перед отъездом я к отцу ее пошел, просить руки. И ведь по уму просил: хотел, чтобы обручили нас, а как закончу университет, начну работать, так и поженимся. Но куда там! Где я, а где Плещеевы. Лев Алексеевич так и сказал: за безродного дочь не отдаст. Старой закалки дворянин был, древнего рода.

Вился и вился рассказ о разлученных влюбленных, и понимала Марина, что дар у Аркадия Илларионовича такой же, как у Елизаветы Львовны — оживлять историю. Словно воочию видела она ту Лизоньку, что пыталась бежать из-под отцовской руки к любимому, да была поймана. Обручение ее с Ланским видела. И следующие четыре попытки побега до свадьбы, что задержалась аж на шесть лет — отправили молодого Александра Вениаминовича на шинджурскую границу, неспокойно там тогда было, и Лев Плещеев дочку отпускать отказался.

И саму свадьбу видела, как шла, опустив глаза, невеста, как кусал губы за колонной в храме Доничев. А еще случайную встречу пять лет спустя: Елизавета Львовна вела маленьких дочек гулять, когда столкнулась с Аркадием Илларионовичем. Остановились оба и смотрели друг на друга долго-долго. Ничего не сказали, так и разошлись.

Видела и то, как перспективный сотрудник делового приказа добровольцем на фронт уходил, когда Двинляндская война началась, и как беременная сыном Ланская за руки его хватала, молила: «Аркашенька, хоть ты останься». И как унтер-офицер Доничев с взводом своим супруга государыни императрицы с другим штабным составом из плена вызволял, за что и получил личное дворянство позднее. И был среди тех штабных Александр Ланской, раненый, чуть живой. На себе его Аркадий Илларионович вынес, до целителей дотащил и так тех застращал, чтобы выходили, что через месяц отправили Лизонькиного мужа домой — больного еще, но целого.

С содроганием смотрела девушка на руины Чунига и на выжженную землю бывшего имения Плещеевых. Никого там в живых не осталось: ни Льва Плещеева с женой и двумя внучками, ни мастеров-стеклодувов с семьями. И казалось, это ее, а не Доничева, злость и ненависть, боль и отчаянье заставляют вгрызаться в работу, изыскивать пути и средства восстановления родной страны. И даже как-то мимо прошло известие, что еще до окончания военных действий Елизавета Львовна с мужем и маленьким сыном уехала в имение Ланских.

— Не знал я, что она овдовела. Не знал! — рвано вздохнул Аркадий Илларионович. Глаза его блестели. — Война Ланского через два года догнала. Видит бог, я бы женился. И Сережку бы как своего вырастил. А там, может, и своих завели бы. Хоть бы написала, чай, не чужие. Но она же гордая, — он махнул рукой, потом плечами пожал. — А может, и не знала, что я жив остался. О судьбе ее это я потом уже, от Сергея в Китеже узнал. Ланской, он же широкой души дурак был, деньгами сорил. Досорился. Сам помер и жене одни долги оставил. И брат ее тоже, наследник Плещеевых. На той же войне. Лизоньке все продать пришлось: и землю под Чунигом, и драгоценности, и старину всякую, что предки ее хранили. А она сына подняла, хорошего человека вырастила. Я его как увидел — сразу узнал. Весь в отца, одно лицо. От матери ничего не взял. Я, когда спросил, не сын ли, не надеялся ни на что. А он, вы представьте, сказал, что слышал обо мне от матушки, мол, дружили в детстве, а после отцу его я жизнь спас. Славный он, — Доничев снова замолчал, но на этот раз никто не мешал ему вспоминать. — Я как узнал, что Лизонька снова одна осталась, покой потерял. Вот и как пришел мне срок пенсиона, так и уволился из университета. Отпускать не хотели. А только душа уже к ней летела. Вы думаете, я из-за дочери в Ухарск переехал? Да с чего бы. Мирослава моя замужем в Свийске. Оно, конечно, ближе, чем до Китежа, кто ж спорит, но хотел бы — к ней подался бы. Из-за Лизоньки я здесь, из-за нее одной. Почитай, третий год вокруг хожу, сопли жую, все боюсь к ней подойти. Ну как погонит. А вот подошел бы вовремя, глядишь, и защитить сумел бы.

Возникшее неловкое молчание прервал стук в дверь — громкий такой, словно ногой тарабанили.

— Это еще кто? — нахмурился Звягинцев.

— Ой, — подскочила Марина, — это же брат мой, Ванька, наверное. Андрей Ильич, мы вам сейчас такое расскажем!