Останься со мной

1

Сегодня я уезжаю из этого города и возвращаюсь к тебе. Сумки собраны, пустые комнаты напоминают, что надо было ехать еще неделю назад. Мой водитель Муса с прошлой пятницы спит на посту охраны, ждет, что я разбужу его на рассвете — и мы поедем. Но сумки по-прежнему собирают пыль в гостиной.

Я раздала стилистам из салона почти все, что приобрела, пока жила в Джосе, — мебель, электронику, даже лампы. Уже неделю нечем скоротать бессонницу: ворочаюсь в кровати даже без телевизора.

В Ифе меня ждет дом. Дом стоит возле университета, где мы с тобой познакомились. Представляю его сейчас: он похож на этот, в нем много комнат для большой семьи — мужа, жены, детей. Я должна была уехать на следующий день после того, как демонтировали сушильные колпаки. Планировала неделю обустраивать новый салон и обставлять дом. Привыкнуть к новой жизни, прежде чем снова увидеться с тобой.

Дело не в том, что я привязана к старому дому, нет. Я не стану скучать по немногим друзьям, которых тут завела, по тем, кто не знал меня до того, как я сюда приехала, по тем, кому годами казалось, что они меня любили. Уехав, я даже не вспомню того, кто просил моей руки. Тут никто не знает, что я все еще замужем за тобой. Я рассказывала лишь часть истории: я была бесплодна; муж взял другую жену. Никто не допытывался, и про своих детей я ничего не говорила.

Я задумала уехать, когда убили трех ребят из Национальной молодежной программы[2]. Решила закрыть салон и ювелирный магазин, не имея дальнейшего плана, еще до того, как пришло приглашение на похороны твоего отца — карта, указавшая мне путь. Я запомнила имена этих ребят, знала, на кого они учились в университете. Моей Оламиде было бы сейчас примерно столько же лет; она тоже сейчас оканчивала бы университет. Я читала о них, а думала о ней.

А ты вспоминаешь Оламиду, Акин?

Я мучаюсь бессонницей, но каждую ночь все равно лежу, зажмурившись, и перед глазами встают фрагменты прежней жизни. Я вижу наволочки с батиковой росписью в нашей спальне, наших соседей и твою семью, которую я некоторое время ошибочно считала своей. Я вижу тебя. А сегодня вспомнила лампу для прикроватного столика, которую ты подарил мне через несколько недель после свадьбы. Я не могла спать в темноте, а когда мы включали верхний свет, тебе снились кошмары. И ты купил лампу. Не предупредил, что нашел компромисс, не спросил меня, нужна ли мне лампа. Помню, я поглаживала бронзовое основание и любовалась абажуром из разноцветных стеклышек, а ты спросил, что бы я вынесла из горящего дома. Я с ходу ответила: «ребенка», хотя тогда у нас еще не было детей. «Я имел в виду вещь, а не человека», — уточнил ты. Но, кажется, обиделся, что я выбрала ребенка, а не тебя.

Заставляю себя встать с кровати, снять ночнушку и одеться. Не хочу больше тянуть. Вопросы, на которые ты должен мне ответить, те, что больше десяти лет не давали мне покоя, гонят меня вперед. Я беру сумочку и иду в гостиную.

Семнадцать сумок выстроились в ряд и ждут, пока их отнесут в машину. Смотрю на них и вспоминаю, что в каждой. Если бы этот дом загорелся, что бы я вынесла в первую очередь? Приходится как следует напрячься, потому что первым делом в голову лезет «ничего». Выбираю сумку с вещами на один день, которую планировала взять на похороны, и кожаный саквояж с золотыми украшениями. Остальное привезет Муса.

Вот, значит, как — прожила здесь пятнадцать лет, и, хотя мой дом не горит, с собой готова унести лишь смену одежды да сумку с золотом. Все самое ценное — внутри, заперто в груди, как в могиле. Все незыблемое, что есть в моей жизни, — там; там, как в гробу, хранятся мои сокровища.

Выхожу на улицу. Солнце встает над горизонтом, окрашивая небо в фиолетовый. Холод собачий. Муса стоит, прислонившись к машине, и чистит зубы палочкой. Увидев меня, сплевывает в чашку и кладет палочку в нагрудный карман. Открывает дверь машины; мы здороваемся, и я сажусь на заднее сиденье.

Муса включает радио и щелкает каналы. Выбирает тот, где вещание начинается с государственного гимна. Мы выезжаем из нашего квартала; охранник у ворот машет на прощание. Впереди расстилается дорога, окутанная мраком. Мрак постепенно редеет; занимается заря. Дорога ведет меня обратно к тебе.

2

Увидев их, я сразу поняла, что они готовы к бою. Я видела их сквозь стекло в двери. Слышала их голоса. Они не заметили, что я почти минуту стояла по ту сторону двери; я хотела уйти, оставить их, подняться в комнату и снова уснуть. Думала, вдруг они растают на солнце и превратятся в мутные коричневые лужицы. У Ийи[4] Марты был такой толстый зад, что, если бы он растаял, эта лужа залила бы все наше бетонное крыльцо.

Ийя Марта была одной из четырех моих мачех и старшей женой отца. Она стояла на крыльце с Бабой[5] Лолой, дядей Акина. Оба ссутулились под палящим солнцем; на лицах застыли хмурые отталкивающие гримасы. Впрочем, стоило мне распахнуть дверь, и разговор затих, а лица расплылись в улыбках. Не успела Ийя Марта и рот открыть, как я догадалась, что она скажет: что-то нарочито ласковое, как будто мы с ней близки, хотя это было не так.

— Йеджиде, дочка! — просияла она и прижала к моим щекам свои влажные мясистые ладони.

Я улыбнулась и преклонила колени в знак приветствия.

— Добро пожаловать, добро пожаловать. Видать, Господь сегодня проснулся и вспомнил обо мне. Поэтому вы и пришли, — сказала я и еще раз присела, когда они вошли и уселись в гостиной.

Они рассмеялись.

— Где твой муж? Дома? — спросил Баба Лола, оглядываясь по сторонам, будто я прятала Акина под стулом.

— Да, сэр, он наверху. Сейчас принесу вам попить и тут же позову его. А чем вас угостить? Толченым ямсом?

Дядя взглянул на мою мачеху растерянно, будто такого в сценарии не было предусмотрено и он не знал, что говорить.

Ийя Марта покачала головой:

— Ямс мы не будем. Позови мужа. Есть важное дело.

Я улыбнулась, вышла из гостиной и направилась к лестнице. Кажется, я догадывалась, что это за важное дело. Накануне родственники мужа уже приходили и обсуждали со мной ту же проблему. Впрочем, обсуждали — громко сказано: говорили они, а я стояла на коленях и слушала. Акин притворялся, что слушает и записывает, а на самом деле составлял список дел на завтра. Его родственники не умели читать и писать и благоговели перед теми, кто умел. Думали, что Акин за ними записывает. Это производило на них сильное впечатление. Бывало, стоило ему перестать записывать, тот, кто говорил, даже жаловался, что Акин проявляет неуважение и ничего не пишет. За время этих визитов муж часто успевал составить план на целую неделю, а у меня потом весь день ужасно болели колени.

Приход родственников раздражал Акина, и он хотел сказать им, чтобы не лезли не в свое дело, но я ему не позволяла. Пускай от долгих разговоров у меня болели колени, я, по крайней мере, ощущала себя частью семьи. Никто из моих родственников не навестил меня после свадьбы ни разу, вплоть до сегодняшнего дня.

Поднимаясь по лестнице, я поняла, что раз пришла Ийя Марта, значит, дело примет новый оборот. Я не нуждалась в советах посторонних. В моем доме все было в порядке без их важных замечаний. Я не хотела слушать грубый голос Бабы Лолы и его натужный кашель, не хотела смотреть, как сверкает зубами Ийя Марта.

Все, что они собирались сказать, я и так уже слышала, и муж наверняка тоже. Я с удивлением обнаружила, что Акин не спит. Он работал шесть дней в неделю и по воскресеньям обычно отсыпался. Но когда я вошла в спальню, он ходил взад-вперед.

— Ты знал, что они собирались сегодня прийти? — Я вгляделась в его черты, надеясь увидеть знакомую смесь ужаса и досады, что возникала на его лице всякий раз, когда к нам являлась специальная делегация.

— Они уже здесь? — Он замер и сложил руки за головой. Ни ужаса, ни досады. В спальне стало душно.

— Ты знал, что они придут? И не сказал мне?

— Пойдем вниз. — Он вышел из комнаты.

— Акин, что происходит? В чем дело? — крикнула я вслед.

Я села на кровать, уронила голову на руки и попыталась ровно дышать. Сидела так, пока Акин меня не позвал. Тогда я спустилась в гостиную. Зашла с улыбкой — не широкой, открывающей зубы, а едва заметной, краешками губ. Эта улыбка говорила: хотя вы ничего не знаете о моем браке, я рада — нет, я вне себя от счастья, что вы пришли, и с удовольствием выслушаю все ваши важные советы. Я же хорошая жена.

Сперва я ее не заметила, хотя она сидела на подлокотнике кресла Ийи Марты. Светлокожая, желтая, как мякоть незрелого манго. Тонкие губы накрашены кроваво-красной помадой.

Я наклонилась к мужу. Тот окаменел и не обнял меня, не притянул к себе. Я недоумевала, откуда взялась желтая женщина; поначалу в голову даже пришла дикая мысль, не прятала ли ее Ийя Марта все это время под юбкой.

— Наша жена, говорят, что, если имущество мужчины вдруг удвоится, это не повод злиться, верно? — спросил Баба Лола.

Я кивнула и улыбнулась.

— Что ж, наша жена, вот ваша новая жена. Говорят, один ребенок призывает другого; как знать, может, царь наш небесный ответит на ваши молитвы благодаря этой жене. Когда она понесет и родит, у вас тоже может быть ребенок, — сказал Баба Лола.

Ийя Марта согласно кивнула:

— Йеджиде, дочка, мы — семья твоего мужа, я и другие твои матери — хорошо подумали и не торопились с решением.

Я зажмурилась. Сейчас проснусь, и окажется, что это сон, подумала я. Но, открыв глаза, увидела, что желтая женщина по-прежнему на месте; она слегка плыла перед глазами, но никуда не делась. Меня будто огрели чем-то тяжелым.

Я ждала, что они будут говорить о моем бесплодии. Заранее заготовила улыбки. Виноватые, жалостливые, благочестивые улыбки. Все виды фальшивых улыбок, что помогли бы пережить день в обществе людей, которые твердят, что желают тебе добра, а на самом деле рады ткнуть палкой в открытую рану. Я была готова выслушивать их бесконечные «надо что-то делать». Советы сходить к новому пастору, подняться на священную гору и там помолиться, съездить на прием к лекарю из глухой деревни или далекого города. Улыбки для губ, слезы для глаз, всхлипы для носа — я была готова встретить их во всеоружии. Закрыть салон на неделю и потащиться со свекровью на поиски чудес. Чего я никак не ждала, так это увидеть в своей гостиной другую улыбающуюся женщину, желтую женщину с кроваво-красными губами, сияющую, как невеста.

Я пожалела, что свекровь не пришла. Единственная женщина, которую я называла «муми»[6]. Я навещала ее чаще, чем родной сын. Она стояла рядом, когда священник окунул меня в реку, испортив мне свежую завивку, — он предположил, что мать прокляла меня перед смертью, сразу после моего рождения. Муми была рядом, когда я три дня сидела на молитвенном коврике и повторяла слова, смысл которых не понимала; на третий день я упала без чувств, на чем мое очищение закончилось, а надо было не спать и голодать неделю.

Я очнулась в палате больницы Уэсли Гилд; свекровь держала меня за руку и повторяла, что я должна молиться, чтобы Господь дал мне сил. Жизнь хорошей матери трудна, сказала она; можно быть плохой женой, но плохой матерью быть нельзя ни в коем случае. Муми сказала, что, прежде чем просить Господа, чтобы тот дал мне ребенка, я должна попросить его дать мне сил перетерпеть страдания, которые принесет мне этот ребенок. Она сказала, что я не готова быть матерью, раз падаю в обморок спустя всего три голодных дня.

Тогда я поняла, что сама муми не падала в обморок на третий день, потому что проходила это очищение несколько раз, пытаясь умилостивить Господа ради своих детей. С тех пор я иначе стала смотреть на морщины, врезавшиеся в кожу вокруг ее глаз и рта, поняла, что это не просто признаки старости. Я разрывалась меж двух огней. Хотела стать той, кем никогда не была, — матерью. Хотела, чтобы мои глаза светились тайными радостями и мудростью, как у муми. Но ее разговоры о страданиях внушали ужас.

— Она намного моложе тебя. — Ийя Марта наклонилась ко мне. — Потому что семья твоего мужа уважает тебя, Йеджиде, и знает твою ценность. Они считают тебя хорошей женой.

Баба Лола откашлялся.

— Йеджиде, я хочу похвалить тебя как человека. Я вижу, как сильно ты стремишься, чтобы наш сын оставил после себя наследника. Потому мы и знаем, что ты не станешь воспринимать эту новую жену как соперницу. Ее зовут Фумилайо; мы знаем и верим, что ты примешь ее и станешь относиться к ней как к младшей сестре.

— Подруге, — добавила Ийя Марта.

— Дочери, — кивнул Баба Лола.

Ийя Марта похлопала Фуми по спине.

— Ойя[7], ступай и поздоровайся со своей ийяле[8].

Я вздрогнула, когда Ийя Марта назвала меня ийяле. Аж уши затрещали от этого слова: ийяле — первая жена. Вердикт, что меня одной оказалось для мужа недостаточно.

Фуми подошла и села рядом на диван.

Баба Лола покачал головой:

— Фуми, встань на колени. Твой поезд только отошел от станции и отстает на двадцать лет. В этом доме Йеджиде опережает тебя во всем.

Фуми послушалась, положила руки мне на колени и улыбнулась. У меня зачесались ладони: хотелось влепить ей пощечину, чтобы она перестала лыбиться.

Я повернулась и посмотрела на Акина, надеясь, что он не знал об этой засаде. В его взгляде читалась молчаливая мольба. Натянутая улыбка стерлась с моего лица. Гнев сомкнулся вокруг сердца огненным кулаком. Кровь застучала в голове прямо между глаз.

— Ты знал об этом, Акин? — спросила я по-английски, заведомо исключая из разговора двух старших родственников, говоривших только на языке йоруба.

Акин промолчал и почесал указательным пальцем переносицу.

Я огляделась в поисках точки, где сосредоточить взгляд. Белые кружевные занавески с голубой каймой, серый диван, ковер того же цвета с пятном от кофе, которое я больше года никак не могла вывести. Пятно было не в центре и не с краю: на него нельзя было поставить ни столик, ни кресла. Бежевое платье Фуми было того же цвета, что и это пятно, и моя блузка. Она положила руки мне чуть ниже колен и обхватила мои голые ноги. Я уставилась на эти руки и никак не могла заставить себя посмотреть выше, выше широких и длинных рукавов ее платья. Я не могла заставить себя посмотреть ей в лицо.

— Обними ее, Йеджиде.

Я не поняла, кто это сказал. В голове пылало пламя, разгораясь все сильнее; я закипала. Любой мог это сказать — Ийя Марта, Баба Лола, сам Господь. Мне было все равно.

Я снова повернулась к мужу:

— Ты знал об этом, Акин? Знал и не предупредил меня? Знал? Знал? Ах ты ублюдок. После всего, что я пережила. Гребаный ублюдок!

Я не успела отвесить ему пощечину: Акин поймал мою руку.

Ийя Марта возмущенно вскрикнула, но не это заставило меня прекратить, а нежность, с которой Акин провел большим пальцем по моей ладони. Я отвернулась, не в силах вынести его взгляд.

— Что она сказала? — спросил Баба Лола у новой жены.

— Йеджиде, прошу. — Акин сжал мою ладонь.

— Что он ублюдок, — шепотом перевела Фуми, будто слова жгли ей рот.

Ийя Марта закричала и закрыла лицо руками. Эта показуха меня ничуть не одурачила. Я знала, что внутри она злорадствует. Наверняка неделями будет пересказывать эту историю другим отцовским женам.

— Нельзя оскорблять мужа и эту девочку. Ты можешь думать что угодно, но он по-прежнему твой муж. Он и так слишком много для тебя делает. Из-за тебя он нашел Фуми квартиру, хотя в вашем доме всем бы хватило места. — Ийя Марта окинула взглядом гостиную и развела руками, будто показывая мне мой собственный дом, за который я, между прочим, каждый месяц платила половину аренды. — Ты, Йеджиде, должна быть благодарна мужу!

Ийя Марта замолчала, но рот не закрыла. Я знала, что у нее изо рта отвратительно воняет старой мочой и, если приблизиться, можно уловить эту вонь. Баба Лола специально сел от нее подальше.

По правилам мне надо было встать на колени, склонить голову, как виноватой школьнице, несущей наказание, и извиниться за то, что оскорбила мужа и заодно его мать. Меня бы простили: я могла сказать, что дьявол меня надоумил, погода сказалась или косички слишком туго заплели, отчего у меня разболелась голова и потому я неуважительно отозвалась о муже в присутствии посторонних. Но мое тело окаменело, как скрюченная артритом рука, и я просто не могла заставить его принять другую, нежеланную форму. Я впервые проигнорировала недовольство родственников и встала, хотя должна была преклонить колени. Выпрямившись в полный рост, я почувствовала себя выше.

— Пойду приготовлю еду, — сказала я, не удосужившись спросить, что они хотят. Они познакомили меня с Фуми; теперь по правилам можно было подать угощение. Я была не в настроении готовить отдельно для каждого и подала то, что было: бобовую кашу. Смешала трехдневные бобы, которые планировала выбросить, со свежими, только что приготовленными. Я знала, что они заметят несвежий вкус, но рассчитывала, что Баба Лола продолжит есть из-за чувства вины, которое он маскировал возмущением, а Ийя Марта — из-за тайного злорадства, которое она скрывала под притворной заботой. Чтобы им лучше глоталось, я села на колени и извинилась перед ними. Ийя Марта улыбнулась и сказала, что отказалась бы от угощения, если бы я продолжила вести себя как уличная девка. Я снова извинилась и для пущего эффекта обняла желтую женщину. Та пахла кокосовым маслом и ванилью. Я смотрела, как они едят, и пила солодовый напиток[9] прямо из бутылки. Акин есть не стал, а я надеялась.

Когда гости пожаловались, что предпочли бы толченый ямс с овощным рагу и сушеной рыбой, я проигнорировала взгляд Акина. А ведь в другой день бросилась бы на кухню толочь ямс. Но сейчас мне хотелось сказать, что, если им хочется ямса, пусть встают и сами толкут свой ямс. Я проглотила дерзкие слова, обжигавшие горло, запила их солодом и ответила, что не могу толочь ямс, так как накануне повредила руку.

— Но когда мы пришли, ты ничего не сказала. — Ийя Марта почесала подбородок. — Ты сама предлагала угостить нас толченым ямсом.

— Наверно, забыла. Вчера у нее очень болела рука. Я даже думал отвезти ее в больницу, — сказал Акин, подтвердив мою явную ложь.

Они глотали бобы, как голодные дети, и повторяли, что мне надо в больницу показать руку врачу. Только Фуми, проглотив первую ложку бобовой каши, крепко сжала рот и подозрительно на меня посмотрела. Но когда наши взгляды встретились, улыбнулась красными губами.

Я убрала пустые тарелки, а Баба Лола сказал, что не знал, долго ли они пробудут у нас в гостях, потому не договорился с таксистом, чтобы тот заехал и отвез их обратно. Как свойственно родственникам, он рассчитывал, что Акин их отвезет.

Вскоре Акину пришлось развозить всех по домам. Я проводила гостей до машины; Акин, звякнув ключами в кармане, спросил, довольны ли все выбранным маршрутом. Он хотел высадить Бабу Лолу на улице Иладже, а потом отвезти Ийю Марту в Ифе. Я заметила, что он не упомянул, где живет Фуми. Ийя Марта похвалила маршрут, Акин отпер машину и сел на место водителя.

Увидев, что Фуми заняла пассажирское кресло рядом с мужем и спихнула на пол маленькую подушечку, которую я всегда держала там, я чуть не вцепилась ей в мелкие кудряшки. Руки сжались в кулаки. Акин уехал, оставив меня одну в облаке пыли.

— Чем ты их накормила? — заорал Акин, вернувшись.

— С возвращением, женишок. — Я только что поужинала, взяла тарелки и понесла их на кухню.

— У них теперь понос. Мне пришлось остановиться, чтобы они под куст сходили. Под куст! — Он пошел за мной на кухню.

— Подумаешь, под куст. Разве у твоих родственников дома есть туалет? Разве они всю жизнь не срали под кустом и на навозной куче? — крикнула я и с грохотом бросила тарелки в металлическую мойку. За звуком бьющегося фарфора последовала тишина. Одна из тарелок треснула посередине. Я провела пальцем по трещине. Порезалась. Острый край окрасился кровью.

— Попытайся понять, Йеджиде. Ты знаешь, я тебя не обижу, — проговорил он.

— На каком языке ты говоришь? Это хауса[10] или китайский? Я тебя не понимаю. Скажи на понятном языке, женишок.

— Хватит меня так называть.

— Как хочу, так и буду называть. Что ж, по крайней мере, ты все еще мой муж. Или уже не мой? Может, эту новость мне тоже сообщить забыли? Пойду включу радио или телевизор, а то пропущу. Или ее напечатали в газетах? — Я выбросила разбитую тарелку в пластиковое ведро возле раковины и повернулась к нему.

Капельки пота, блестевшие на его лбу, скатывались по щекам и собирались в углубление на подбородке. Он стучал ногой под ожесточенный ритм, звучавший в его голове. Тот же ритм управлял его мимикой: он мерно сжимал и разжимал челюсти.

— Ты назвала меня ублюдком при родном дяде. Это неуважение.

Гнев в его голосе потряс и возмутил меня. Я-то думала, он нервничает: обычно он дергался из-за этого. Надеялась, что ему жаль и он раскаивается.

— Ты привел в дом новую жену, а злишься на меня? Когда ты на ней женился? В прошлом году? Месяц назад? Когда планировал мне рассказать? А? Ах ты…

— Не смей так со мной говорить, женщина, не смей произносить это слово! Тебе замок на рот повесить надо.

— Что ж, замка у меня нет, поэтому я все скажу, ты, чертов…

Он зажал мне рот рукой.

— Ладно, прости. Я оказался в сложном положении. Ты знаешь, что я никогда тебе не изменю, Йеджиде. Я не смогу, просто не смогу. Клянусь. — Он бессильно и грустно рассмеялся.

Я убрала его руку, зажимавшую мне рот. Он взял меня за руку, провел ладонью по моей ладони. Мне захотелось плакать.

— Ты взял другую жену, заплатил выкуп и стоял на коленях перед ее родственниками. Ты мне уже изменил.

Он положил мою ладонь себе на грудь. Его сердце билось быстро.

— Это не измена; нет у меня никакой другой жены. Поверь, так будет лучше. Мать не станет больше донимать тебя из-за потомства, — прошептал он.

— Чушь собачья. — Я выдернула руку и вышла из кухни.

— Если тебе станет легче, Фуми не успела добежать до кустов. Испачкала платье.

Легче мне не стало. И станет еще не скоро. Тогда все и началось: нити, скреплявшие мой разум, начали ослабевать, как небрежно завязанный узел шарфа, который прямо на глазах хозяина развязывается и падает под ноги.

3

Бог создал Йеджиде в субботу. Иначе как бы ему хватило времени покрасить ее в такой безупречный черный цвет? Нет, сомнений быть не могло: Йеджиде появилась на свет в субботу. Завершенное изделие Божье — веское тому доказательство.

Когда я впервые ее увидел, мне захотелось коснуться ее обтянутого джинсами колена и на том самом месте и в тот самый миг произнести: «Меня зовут Акин Аджайи. Я хочу на тебе жениться».

Она отличалась природным изяществом. Единственная во всем ряду сидела, не развалившись. Подбородок вздернут, спина прямая; сидит и даже не думает опереться на оранжевые подлокотники. Плечи расправлены, сплетенные пальцы лежат на голом животе. И как я не заметил ее еще внизу, в очереди в кассу?

За пару минут до того, как выключили свет, она посмотрела налево. Наши взгляды встретились. Я думал, она отвернется, но нет; я приосанился под ее взглядом. Она оценивающе оглядела меня с головы до ног. Улыбнулась и повернулась к большому киноэкрану. Но мне этого было мало. Хотелось больше.

Она, кажется, не замечала, как подействовала на меня. Не видела, что я таращился на нее во все глаза, завороженный, как подбирал в уме слова, чтобы уговорить ее пойти со мной на свидание.

Увы, поговорить с ней получилось не сразу. Как только нужные слова нашлись, свет в зале погас. Вдобавок между нами сидела девушка, с которой я тогда встречался.

Я порвал с ней тем же вечером, сразу после кино в фойе кинотеатра «Одудува Холл» в Ифе, в толпе людей, спешивших к выходу.

Я тогда сказал: «Ты же сможешь сама дойти до общежития? Увидимся завтра». Я сложил ладони в извиняющемся жесте, хотя совсем не чувствовал себя виноватым. Ни тогда, ни сейчас. Она так и осталась стоять с открытым ртом.

Я протиснулся сквозь толпу. Поискал взглядом красотку в голубых джинсах, сандалиях на платформе и белой футболке, не скрывающей пупок. И нашел. К концу того же года мы с Йеджиде поженились.

Я полюбил ее с первого взгляда. Я никогда в этом не сомневался. Но любви подвластно не все. До женитьбы я думал, что любовь все превозможет. Но вскоре понял, что четыре года бездетности не снесет даже она. Если груз слишком велик и слишком долго отягощает душу, любовь прогибается, трескается и почти ломается, а иногда и не почти. Но, даже разбившись на тысячу осколков и рассыпавшись под ногами, любовь остается любовью.

Через четыре года про любовь уже никто не вспоминал. Моя мать уж точно. Мать говорила об ответственности перед ней, ведь я был ее первенцем. Напоминала о девяти месяцах, когда я жил в ее утробе и другой жизни не знал. Особенно ярко описывала сложности последних трех, когда ей никак было не устроиться удобно на кровати и приходилось спать в кресле с подушками.

Вскоре разговор зашел о моем сводном брате Джавоне, первом сыне второй жены отца. Муми уже давно не приводила его в пример, хотя в детстве делала это постоянно: «Вот Джавон никогда не пачкает форму; почему ты вечно в грязной рубашке? Джавон ни разу не терял сменку, а ты уже третий раз за четверть свою посеял! Джавон всегда в три уже дома, а ты где после школы пропадаешь? Почему Джавон получил медаль, а ты нет? Ты — первый сын; знаешь, что это значит? Ты вообще понимаешь, что это значит? Хочешь, чтобы Джавон занял твое место?»

Она перестала упоминать Джавона, когда после окончания средней школы тот решил освоить ремесло: его матери университет оказался не по карману. Муми, верно, подумала, что какой-то подмастерье плотника не чета ее деткам с университетским образованием и тут конкуренции бояться нечего. Много лет она не вспоминала о Джавоне и, кажется, совсем потеряла к нему интерес, пока не возникла эта история со второй женой. Она заявила, что, мол, у Джавона уже четверо детей, и все мальчики. Будто я этого не знал. В этот раз она не ограничилась Джавоном и напомнила, что у всех моих сводных братьев есть дети.

Когда с нашей свадьбы с Йеджиде прошло два года, мать стала заявляться ко мне в офис в первый понедельник каждого месяца. Приходила не одна. Всякий раз приводила с собой новую женщину — кандидатку во вторые жены. Ни одного понедельника не пропустила. Даже болезнь ее не останавливала. И мы договорились: я разрешу ей приводить женщин, но она не станет позорить мою жену и приводить своих кандидаток домой. И никогда не расскажет об этом Йеджиде.

Когда мать пригрозила, что начнет каждую неделю водить кандидаток к Йеджиде, если в ближайший месяц я не выберу себе невесту, пришлось решать. Я знал, что моя мать зря грозить не будет. Я также знал, что Йеджиде не справится с таким давлением. Она сломается. Из вереницы девушек, что побывали в моем офисе за это время, только Фуми не настаивала на совместном проживании со мной и Йеджиде. Выбор был очевиден: Фуми ничего от меня не требовала. По крайней мере, вначале.

Договориться о компромиссном решении было легко. Она согласилась на отдельную квартиру в нескольких милях от нас с Йеджиде. Попросила проводить с ней одни выходные в месяц, много денег не требовала. Не возражала, когда я сказал, что на праздники и общественные мероприятия со мной всегда будет ходить только Йеджиде.

После того как я согласился жениться на Фуми, я не видел ее несколько месяцев. Сказал, что у меня много работы и некоторое время мы не сможем встречаться. А ей, видимо, внушили, что сердце мужа в конце концов можно завоевать терпением. Она не стала спорить, просто ждала, пока я смирюсь с тем, что теперь она — часть моей жизни.

С Йеджиде все вышло куда естественнее. Первый месяц после знакомства я каждый день проводил по два часа в дороге, лишь чтобы с ней увидеться. Выезжал из офиса в пять и полчаса ехал в Ифе. Еще пятнадцать минут стоял в пробках до университетских ворот. И через час после отъезда из Илеши входил в комнату Ф-101 в корпусе Мореми женского общежития.

Я делал это каждый день, пока однажды Йеджиде не вышла в коридор, затворив за собой дверь. В комнату она меня не пустила и велела больше не приходить. Сказала, что не хочет больше меня видеть. Но я ее не послушал. Я продолжал приезжать в общежитие еще одиннадцать дней, улыбался ее соседкам и пытался уговорить их меня впустить.

На двенадцатый день дверь открыла она. Вышла и встала со мной в коридоре. Мы стояли рядом. Я попросил объяснить, что сделал не так. Из маленькой кухоньки и туалетов доносилась смесь запахов.

Оказалось, что к Йеджиде пришла моя бывшая девушка и стала ей угрожать. Заявила, что мы с ней поженились по традиционному обряду.

— Я против полигамии, — сказала Йеджиде, наконец объяснив, что происходит.

Другая девушка сформулировала бы это иначе: сказала бы, что хочет быть единственной женой. Но Йеджиде выразилась прямо, без обиняков.

— Я тоже, — ответил я.

— Послушай, Акин. Давай просто забудем об этом. О нас. Об… этом.

— Я не женат. Посмотри на меня. Брось… посмотри на меня. Если хочешь, пойдем к этой девушке прямо сейчас, я заставлю ее во всем признаться. Пусть покажет свадебные фотографии.

— Ее зовут Бисаде.

— Неважно, как ее зовут.

Йеджиде ненадолго замолчала. Прислонилась к двери, глядя, как по коридору снуют люди.

Я коснулся ее плеча; она не отшатнулась.

— Значит, я сглупила, — ответила она.

— Стоит извиниться, — сказал я. Я не хотел, само вырвалось: на том этапе наших отношений еще неважно было, кто прав, кто виноват. Это потом мы начнем выяснять, кто виноват, и эти разбирательства всякий раз будут становиться началом новой ссоры.

— Извини, но знаешь, извиняться можно по-разному. — Она потянулась ко мне.

— Знаю. — Я улыбнулся. Она водила пальцем по моей руке, рисуя невидимые круги.

— Итак, Акин, теперь можешь признаться мне во всех своих тайнах, грязных и не очень. Может, у тебя и дети есть от какой-нибудь женщины?

У меня были тайны, о которых я мог рассказать. И должен был рассказать. Я улыбнулся:

— Есть у меня пара грязных носков и немного белья. А у тебя? Есть грязные трусишки?

Она покачала головой.

Наконец я произнес слова, что рвались с языка со дня нашей встречи, ну или нечто подобное. Я сказал:

— Йеджиде Макинде, я собираюсь на тебе жениться.

4

Я долго не желала мириться с тем, что стала первой женой, ийяле. Ийя Марта была первой женой моего отца. В детстве я считала ее самой несчастной женой в нашей семье. С возрастом мое мнение не изменилось. На похоронах отца она стояла у свежевырытой могилы, прищурив свои узкие глазки, и осыпала проклятиями всех женщин, которых отец взял в жены после нее. Начала, как всегда, с моей матери, которая сто лет как умерла, но была второй, на ком папа женился, той самой, из-за которой Ийя Марта стала первой среди неравных.

Я отказывалась воспринимать себя как первую жену.

Легче было притвориться, что Фуми не существует. Я продолжала просыпаться рядом с мужем; тот лежал, распростершись на кровати и накрыв лицо подушкой, чтобы свет от моей лампы не попадал в глаза. Я щипала его за шею, пока он не вставал и не шел в ванную, отвечая на мое приветствие кивком или взмахом руки. По утрам, до первой чашки кофе и холодного душа он плохо соображал и не мог связать двух слов.

Через пару недель после первого появления Фуми в нашем доме незадолго до полуночи зазвонил телефон. Когда я села в кровати, Акин уже бежал к телефону. Я дважды дернула за шнур лампы, и включились все четыре лампочки, залив комнату светом. Акин снял трубку и, нахмурившись, стал слушать.

Он положил трубку, вернулся и сел рядом со мной.

— Звонил Алийю, директор головного офиса в Лагосе[11]. Говорит, завтра банк открывать нельзя. — Он вздохнул. — Был военный переворот.

— О боже, — ахнула я.

Некоторое время мы сидели молча. Я думала о жертвах и о том, что ждет нас в грядущие месяцы. Охватит ли страну хаос и кровопролитие? Я была тогда слишком маленькой и ничего не помнила, но знала, что военные перевороты 1966 года привели страну к гражданской войне. Я утешала себя, вспоминая, что волнения после недавнего переворота, случившегося всего год и восемь месяцев назад, утихли за несколько дней. Тогда главой государства стал генерал Бухари. Тогда нигерийцы решили, что им надоело коррумпированное гражданское правительство, которое сместил Бухари с товарищами по оружию.

— А Бухари точно свергли?

— Похоже на то. Алийю говорит, его уже арестовали.

— Надеюсь, никто не погиб. — Я дернула за шнур; три лампочки из четырех погасли.

— Что за страна, — вздохнул Акин и встал. — Пойду спущусь, проверю двери.

— И кто теперь главный? — Я откинулась на подушку, хотя знала, что уснуть уже не смогу.

— Алийю не сказал. Утром узнаем.

Утром мы ничего не узнали. В шесть утра по радио выступил военный офицер, осуждавший действия предыдущего правительства. Но про новое он ничего не сказал. Акин ушел на работу, чтобы успеть до протестов. Я осталась дома, зная, что после сегодняшних новостей мои стажерки вряд ли явятся в салон. Не выключая радио, обзвонила всех знакомых в Лагосе: хотела удостовериться, что они живы. Но военные отключили лагосские телефоны, и я не дозвонилась. В полдень послушала новости и, наверно, уснула. Акин вернулся, когда я проснулась; от него я узнала, что новым главой государства назначен Ибрахим Бабангида.

В последующие недели Бабангида стал называть себя не только главой государства, но и президентом, как будто вооруженный переворот приравнивался к выборам. А главное, что и другие его так называли. В остальном наша жизнь шла как обычно; как и вся страна, мы с Акином быстро вернулись к привычному распорядку.

В будни мы с мужем чаще всего завтракали вместе, ели вареные яйца с поджаренным хлебом и пили много кофе. Мы любили пить кофе из одинаковых красных чашек с такими же маленькими цветочками, что на столовых салфетках, без молока и с двумя кусочками сахара. За завтраком обсуждали планы на день. В ванной протекала крыша, и надо было вызвать кого-нибудь ее починить. Бабангида только что назначил новый совет министров; мы обсудили их по очереди. Соседская собака лаяла всю ночь; мы жаловались друг другу, что, если это не прекратится, придется ее прикончить. Новый сорт маргарина, кажется, оказался слишком жирным. О Фуми не говорили никогда, даже случайно не упоминали ее имя. После завтрака относили тарелки на кухню и оставляли в раковине, мыли руки, целовались и возвращались в гостиную. Акин брал пиджак, перекидывал его через плечо и уходил на работу. Я поднималась в комнату, принимала душ и шла в салон. Так продолжалось днями, неделями и месяцами, как будто в браке нас по-прежнему было двое.

А потом однажды Акин ушел на работу, а я поднялась на второй этаж и увидела, что крыша обвалилась. Тем утром шел дождь, и промокший асбест, видимо, не выдержал давления скопившейся воды; квадратик кровли, где была протечка, прорвало ровно посередине, и вода хлынула в ванную. Я решила все равно помыться здесь, потому что с тех пор, как мы поженились, ни разу не пользовалась другими ванными в доме. Но дождь не прекращался, а дыра в асбесте располагалась таким образом, что какое бы положение я ни заняла, мне никак было не укрыться от воды, щепок и кусков металла, летевших в ванную вместе с водой.

Я позвонила в офис Акина и велела его секретарше передать, что крыша лопнула, после чего впервые приняла душ в гостевой ванной в конце коридора. В этой непривычной ванной я вдруг подумала, что, если Фуми решит приходить к нам и ночевать в хозяйской спальне, мне придется все время принимать душ в этой крошечной душевой кабинке. Я смыла мыльную пену, вернулась в хозяйскую спальню — которая все еще была моей — и стала одеваться на работу. Перед тем как спуститься, проверила протечку: хуже не стало, но вода по-прежнему стекала в ванную.

Я открыла зонтик и бросилась к машине. На улице начался настоящий потоп; ветер бушевал и пытался отнять у меня зонтик. Туфли промокли насквозь, не успела я добежать до машины. Я сбросила их и надела шлепки, в которых водила машину. Повернула ключ в зажигании и услышала бесполезный щелчок. Машина не заводилась. Я пробовала снова и снова, но безуспешно.

С тех пор как Акин подарил мне машину на свадьбу, у меня ни разу не возникало проблем с моим верным голубым «жучком». Акин регулярно возил его в сервис, проверял масло каждую неделю и делал все, что нужно. Дождь лил как из ведра, идти пешком в салон не было никакого смысла, хотя он находился не так уж далеко от нашего квартала. В соседском дворе ветер сломал несколько веток; мой зонтик не продержался бы и пары минут. Я осталась сидеть в машине, глядя, как зеленые сильные ветки сопротивляются ветру, ломаются и падают.

В такие минуты — когда что-то шло вопреки распорядку — в голову лезли мысли о Фуми. Я думала о том, что стала одной из тех женщин, кому рано или поздно скажут, что она слишком стара и не может больше сопровождать мужа на мероприятия. Но тогда мне еще удавалось запереть эти мысли, затолкать их в дальний угол ума, туда, где они не смогут расправить крылья и повлиять на мою жизнь.

Я достала блокнот и стала записывать, что нужно купить для салона. Составила бюджет расширения бизнеса: я планировала открыть еще несколько новых точек. Думать о Фуми не было смысла; Акин сказал, что проблем от нее не будет, и пока у меня не было причин ему не верить. Но своим подругам я про нее не рассказывала. Я звонила Софии и Чимди, и мы говорили о работе, их детях и продвижении Акина по службе. Чимди была матерью-одиночкой, София — третьей женой. Ни одна из них не могла дать мне дельный совет.

Крыша обвалилась, машина не завелась — если бы у Ийи Марты утро началось так, она бы вернулась домой и весь день просидела, заперев окна и двери. Решила бы, что Вселенная хочет ей что-то сказать. Вселенная вечно ей что-то нашептывала. Но то Ийя Марта, а то я; когда дождь стих, я повернула ключ в зажигании и вышла из машины в шлепках. Повесила сумку на плечо, взяла в другую руку зонтик и мокрые туфли и пошла на работу пешком.

Мой салон согревало женское тепло. Женщины сидели в мягких креслах, отдавшись на милость деревянного гребешка, сушильного колпака, моих рук и рук моих стажерок. Женщины молча читали книжки, называли меня «дорогой сестрой», рассказывали анекдоты, над которыми я потом смеялась несколько дней. Я любила свой салон: гребешки, бигуди, зеркала на всех стенах.

Я начала зарабатывать прическами в первый год учебы в Университете Ифе. Общежитие первокурсниц находилось в корпусе Мозамбик. В первую неделю после переезда я каждый вечер обходила комнаты и говорила девчонкам, что могу заплести им косы вдвое дешевле, чем в парикмахерской. Из инструментов у меня был лишь маленький деревянный гребешок; за время учебы в университете я купила еще и пластиковый стул для клиенток. На втором курсе я переехала в корпус Мореми и первым делом взяла с собой этот стул. Фен был мне не по карману, но к третьему курсу я зарабатывала достаточно и могла сама себя содержать. Если Ийя Марта решала оставлять себе месячную дотацию, что посылал мне отец, мне уже не приходилось голодать.

После замужества я переехала в Илешу и в будни ездила в Ифе на лекции. Но продолжать заниматься парикмахерским делом уже не могла. Некоторое время я ничего не зарабатывала. В деньгах я не нуждалась: помимо денег на хозяйство, Акин выдавал мне щедрую сумму на личные расходы. Но я скучала по работе, и мне не нравилось думать о том, что, если по какой-то причине Акин решит не давать мне деньги, я не смогу купить даже жвачку.

В первые месяцы после свадьбы сестра Акина Аринола была единственной, кому я заплетала косы. Она часто предлагала мне заплатить, но я отказывалась. Ей не нравились сложные прически; она всегда просила сделать ей классические «кукурузинки» — суку[12]. Вскоре мне стало скучно плести прямые косы до темечка, и я уговорила ее посидеть со мной десять часов и сделать тысячу тонких кос. Через неделю ее подруги из педагогического колледжа стали умолять Аринолу познакомить их с ее парикмахером.

Вначале я принимала женщин под кешью на заднем дворе. Потом Акин нашел помещение, идеально подходящее для салона. Я не хотела открывать салон: знала, что смогу работать только по выходным, пока не окончу университет. Но Акин уговорил меня взглянуть на помещение, и, ступив за порог, я сразу в него влюбилась. Я попыталась сдержать волнение и сказать Акину, что нецелесообразно тратить деньги на салон, который будет простаивать пять дней в неделю. Но он знал, что на самом деле я этого хотела, и через несколько часов мы сидели в гостиной арендодателя, взявшись за руки, и Акин торговался за арендную плату.

Когда он женился на Фуми, я все еще снимала это помещение. Тем утром я опоздала из-за дождя и проблем с машиной, но все равно пришла первой. Отперев дверь, увидела пустой зал. Обычно стажерки приходили раньше и начинали готовиться к работе, но сегодня я включила свет и услышала, как дождь на улице усилился и застучал по крыше, словно тысяча копыт. В такой ливень никто не поедет с другого конца города.

Я включила радиоприемник, который подарил мне папа, когда я уехала в университет. Он сломался в нескольких местах, но я склеила его изолентой. Я покрутила регулятор и нашла станцию с незнакомой музыкой. Потом принялась расставлять шампуни и помады, раскладывать гели и утюжки, пузырьки с выпрямителями волос и лаком.

Я не проверила, испортились ли кудри от дождя, несмотря на зонт. Если бы я посмотрела в зеркало, то начала бы оценивать форму лица, маленькие глаза и большой нос, думать, что не так с моим подбородком, губами и внешностью в целом и отчего мужчины, а конкретно — Акин, могли счесть Фуми более привлекательной. Жалеть себя было некогда, я работала. Занимаясь делом, я думала только о волосах.

Дождь прекратился, и стали приходить стажерки. Последняя зашла незадолго до первой клиентки. Я взяла деревянный гребешок, разделила волосы женщины на прямой пробор, запустила два пальца в баночку с липкой помадой, и день начался. У клиентки были густые плотные волосы; косички слегка похрустывали, когда я заплетала их тонкими рядками до затылка. Четыре клиентки ждали в очереди. Я переходила от одной головы к другой, разделяла волосы пробором, заплетала косички, ложившиеся фигурным орнаментом на коже, отрезала секущиеся кончики и давала советы стажеркам. К обеденному перерыву заболели запястья: почти все клиентки пришли на плетение, легкого мытья и укладки почти никто не требовал.

Я выскочила на улицу и купила рис в листьях маранты с рагу на пальмовом масле. Одна женщина на нашей улице так хорошо готовила это блюдо, что, доев последние кусочки копченой рыбы и говяжьей шкурки, я всегда боролась с желанием облизать листья. После такого обеда хотелось минуту посидеть, ничего не делая, — это вызывало такое удовлетворение, что я некоторое время могла лишь смотреть в одну точку, пока вокруг продолжалась людская суета. Дождь перестал, но небо по-прежнему было окрашено в угрожающий темно-синий цвет. В салон врывался холодный ветер, сражаясь с теплым воздухом из фенов. Температура в зале постоянно менялась.

Когда она вошла, я сперва решила, что это очередная клиентка. Она немного постояла на пороге на фоне пасмурного неба, темневшего за ее спиной, как дурная примета, хмуро огляделась и наконец увидела меня. Тогда она улыбнулась и опустилась передо мной на колени. Она была очень хороша собой. С такими чертами к лицу любая прическа. Женщины на рынке наверняка с завистью оборачивались ей вслед и спрашивали, кто ее парикмахер.

— Доброе утро, наша мама, — произнесла Фуми.

Я вздрогнула от ее слов. Никакая я ей не мама. У меня не было детей. Все называли меня Йеджиде. Никто не называл меня Йия. Я по-прежнему была просто Йеджиде. Я не знала, что ей ответить; мне захотелось вырвать ей язык. Несколько лет тому назад я бы не постеснялась влепить ей по зубам. В старшей школе для девочек в Ифе у меня было прозвище Террористка Йеджиде. Я каждый день ввязывалась в драки. Тогда мы ждали окончания занятий и устраивали стычки. За школьным двором находили укромную тропинку, по которой никто из учителей не шел домой. Я всегда побеждала и не проиграла ни разу. Ни одного разочка. Мне отрывали пуговицы, однажды сломали зуб, много раз разбивали нос, но я все время побеждала. Ни разу не упала на землю и не проглотила ни песчинки.

Когда я приходила домой с большим опозданием и в крови после очередной драки, мачехи громко меня отчитывали и обещали наказать за безобразное поведение, а по ночам, обернув обвисшие груди застиранными покрывалами, шептали своим детям, что ни в коем случае не надо быть как я. Ведь у их детей были матери, живые женщины с волосатыми подмышками, женщины, которые ругались, готовили и вели бизнес. Лишь те, у кого не было матери, — дети вроде меня — вели себя подобным образом. И дело даже не в том, что у меня не было матери: моя мать, которая умерла через несколько секунд после того, как вытолкнула меня в мир, была женщиной без роду без племени! А кто заводит детей с женщиной без роду без племени? Только дурак согласится стать мужем такой женщины. Впрочем, даже не в этом крылась главная проблема, а в том, что ребенок, рожденный от матери без роду без племени, мог происходить от кого угодно. В его роду могли быть собаки, ведьмы, неизвестные племена с дурной кровью. У детей третьей отцовской жены тоже была дурная кровь: в ее роду встречалось несколько случаев умопомешательства. Но об этом хотя бы было известно, а мое родовое проклятие могло оказаться любым, и это было намного хуже, а своим поведением я это подтверждала — позорила отца и дралась, как уличный пес.

Мои сводные братья и сестры потом пересказывали мне все, что им нашептали матери. Меня их слова не обижали: все жены играли в эту игру, соревновались между собой, чьи дети лучше. Меня тревожило другое — никто из них ни разу не осуществил угрозы, даже когда я начала драться каждый день. Меня не пороли, не заставляли делать лишнего по дому, не оставляли без ужина. И это было еще одним напоминанием, что им до меня нет дела.

— Наша мама? — повторила Фуми. Она по-прежнему стояла на коленях.

Я проглотила воспоминания, как большую горькую пилюлю. Фуми положила руки мне на колени; у нее был идеальный маникюр, ногти выкрашены в цвет красного гибискуса, в цвет наших чашек, из которых мы с Акином пили кофе тем самым утром.

— Наша мама?

Я перестала красить ногти. В университете красила. Может, его ногти привлекли? Что он чувствовал, когда она царапала его грудь своими красивыми коготками? Напрягались ли его соски? Стонал ли он? Я хотела… нет, я должна была узнать об этом немедленно и во всех подробностях. Давал ли он ей то, что я прежде считала только своим? Даст ли то, чего мне так и не дал? Ребенка?

— Наша мама?

— Какая я тебе мама? Брось этот детский сад, — процедила я.

Рядом со мной было свободное кресло, но она села на мой подлокотник.

— Зачем пришла? Кто тебя сюда направил? — прошептала я, потому что клиентки и стажерки вдруг замолчали. Кто-то выключил радио, и в салоне воцарилась тишина.

— Решила зайти и поздороваться.

— В такое время дня? Ты не работаешь? — Я намеревалась ее оскорбить, но она не обиделась и подумала, что это обычный вопрос.

— Не-ет. Не работаю, ведь наш муж хорошо обо мне заботится. — Она произнесла «наш муж» чуть громче, и все в зале ее услышали. Заскрипели кресла; клиентки откинулись назад и выгнули шеи, прислушиваясь к нашему разговору.

— Чего?

— Наш муж — очень заботливый человек. Он дает мне все, что нужно. Мы должны благодарить Господа, что у него на всех нас хватает денег. — Она улыбнулась, глядя на меня сверху вниз.

Я злобно посмотрела не ее отражение в зеркале напротив.

— Хватает денег на что именно?

— На нас, мама. Для этого мужчине и нужна работа, аби[13]? Мужчина работает ради своих жен и детей.

— У некоторых из нас тоже есть работа. — Я плотно стиснула кулаки и прижала их к бокам. — Выметайся отсюда, не мешай мне делать мою.

Она улыбнулась, глядя в зеркало.

— Я зайду вечером, ма. Может, тогда ты не будешь занята.

Неужели она ждала, что я улыбнусь в ответ?

— Фуми, чтобы я больше не видела твою тощую задницу в этом салоне ни разу.

— Наша мама, зачем ты так? Нам надо дружить. Хотя бы ради будущих детей. — Она снова встала на колени. — Я знаю, ходит слух, что ты бесплодна, но пути Господни неисповедимы. Я чувствую, что, когда понесу, семя ляжет и в твою утробу. И если ты велишь мне не приходить, я больше не приду, но хочу, чтобы ты знала: злой характер может вызывать бесплодие. До встречи, ма.

По-прежнему улыбаясь, она встала и повернулась к выходу.

Я тоже встала и схватила ее за платье.

— Ты! Эгбере[14], мерзкая гномиха! Кого ты назвала бесплодной?

Я была не готова к конфликту. Даже обозвала ее неудачно. Фуми совсем не походила на эгбере: рост у нее был нормальный, она не носила с собой коврик и не плакала. Напротив, повернувшись ко мне, она улыбалась. Клиентки и стажерки окружили нас кольцом. Я уже собиралась ей вмазать, как одна из женщин сказала:

— Оставь ее. Отпусти. — Они схватили меня за руки, заставили отцепиться от Фуми и усадили в кресло. — Дорогая сестра, успокойся. Не кипятись.

5

Я купила новые чашки.

— Знаешь, почему мне не нравятся белые чашки? — спросил Акин за завтраком.

— Прошу, просвети меня, — ответила я.

— Пятна от кофе видны.

— Да что ты говоришь.

Он потеребил галстук и нахмурился.

— Ты злишься. Что-то случилось?

Я размазала по тосту маргарин, размешала сахар в кофе и стиснула зубы. Вообще-то я собиралась помалкивать о причине своего недовольства, но Акин уже в пятый раз спрашивал, что случилось. Впрочем, он так и не дал мне возможности ответить.

— Мне не нравятся эти чашки. — Он поднял указательный палец и глотнул воды. — А куда делись старые?

— Я их разбила.

Его губы сложились буквой О, но он ничего не сказал, лишь откусил кусочек хлеба. Он, видимо, решил, что я случайно разбила чашки, уронила, когда ставила на место. С чего бы ему знать, что я со всей дури шмякнула обе чашки цвета красного гибискуса об стену, пока часы с кукушкой в гостиной отсчитывали полночь. С чего бы ему знать, что я смела осколки, высыпала их в маленькую ступку и растирала в пыль, пока не вспотела, как мышь, и не испугалась, что сошла с ума.

— Вчера приходили внутренние аудиторы из головного офиса, я был занят. Забыл прислать человека починить крышу. Сегодня я…

— Твоя жена вчера приходила в салон.

— Фуми?

— А кто еще? — я наклонилась к нему. — Или у тебя есть еще одна жена, о которой я не знаю? — С тех пор как Фуми вчера ушла, эта мысль непрерывно крутилась у меня в голове. Вдруг у него еще жены? В Илеше, в другом городе? Другие женщины, которых он любил, другие, из-за которых мне нельзя было считать его совсем своим?

Акин прикрыл ладонью половину лица.

— Йеджиде, я же объяснил, как мы с Фуми договорились. Не позволяй ей мешать тебе на работе.

— Она сказала, что ты «хорошо о ней заботишься». — Это прозвучало не так язвительно, как я хотела; весь гнев и презрение вылились на Фуми вчера, теперь у меня ничего не осталось. Но я хотела дать ему понять, что злюсь, поэтому продолжила говорить, стараясь, чтобы мои слова отразили не мои истинные чувства, а гнев, который я должна была испытывать. — Что это значит? Объясни, что значит «хорошо заботишься».

— Дорогая…

— Стоп. Вот этого не надо. Перестань называть меня «дорогая». — На самом деле я хотела, чтобы он называл меня «дорогая», но только меня и никого другого. Хотела, чтобы он потянулся через стол, взял меня за руку и сказал, что все у нас будет в порядке. Я по-прежнему верила, что он найдет выход; он всегда знал, как поступить и что сказать, ведь он был моим Акином.

— Йеджиде…

— Ты где вчера был? Я ждала до ночи. Где ты был?

— В спортивном клубе.

— Серьезно? В спортивном клубе? Думаешь, я идиотка? Когда клуб закрывается? Когда, скажи.

Он вздохнул и взглянул на часы.

— Теперь ты будешь меня допрашивать?

— Ты обещал, что между вами ничего не будет.

Он взял пиджак и встал.

— Мне пора на работу.

— Ты меня обманываешь, аби? — Я пошла за ним к выходу, подбирая слова. Мне не хотелось с ним ссориться и объяснять, что я боюсь, что он бросит меня и я снова останусь одна на всем белом свете. — Акин, Господь обманет тебя, клянусь. Господь обманет тебя, как ты сейчас обманываешь меня.

Он закрыл дверь, а я взглянула на него через стеклянные вставки. Все было не так. Он не держал портфель в руке, а прижимал к боку левой рукой; его фигура скособочилась на левую сторону, он выглядел так, будто вот-вот сложится пополам. Он не перебросил через плечо пиджак, а сжимал его в правой руке; край рукава волочился по земле, скользил по ступеням крыльца и по траве всю дорогу до черного «пежо».

Он поехал задним ходом. Я отвернулась. Он не притронулся к кофе, чашка стояла полная до краев. Я села на его стул, доела свой тост и его, выпила его кофе. Убрала со стола и отнесла грязную посуду в раковину. Помыла посуду, проследив, чтобы на белых чашках не осталось пятен от кофе.

На работу идти не хотелось: я была не готова к новой встрече с Фуми. Я понимала, что она не перестанет приходить в салон лишь потому, что я запретила. Я знала таких женщин — те, кто по своей воле становился второй, третьей, седьмой женой, никогда так легко не шли на попятный. В отцовском доме их было много — моих неродных матерей. Они приезжали и менялись, у них всегда была заготовлена стратегия, и, если поначалу они казались глупыми и покорными, вскоре выяснялось, что это совсем не так. А вот у Ийи Марты не было стратегии и плана, поэтому ее всегда заставали врасплох.

Мне стало ясно, что только дура могла вообразить, будто Акин и Фуми у нее под контролем. Я взяла выходной, чтобы все обдумать. Заглянула в салон на несколько минут и отдала распоряжения Дебби, старшей стажерке, а потом взяла такси в Одо-Иро и пошла к Сайласу, механику, который обычно ремонтировал моего «жука».

Сайлас удивился, что я пришла одна, и спросил, где Акин. Пока мы ехали ко мне домой, он несколько раз повторил, что предпочел бы обсудить починку автомобиля с Акином, прежде чем начинать.

Я пошла готовить, а он ремонтировал «жука». Когда он закончил, я предложила ему пообедать. Он вымыл руки на улице и быстро съел пюре из ямса. Я сидела и наблюдала за ним, разговаривала, а он таращился на меня и время от времени хмыкал в ответ, но в основном лишь удивленно таращился, будто не знал, что можно ответить на мою непрерывную болтовню. Потом он встал, я отсчитала деньги, протянула ему банкноты и проводила до машины, по-прежнему непрерывно болтая. Он уехал.

Я села на крыльцо и здоровалась, когда кто-то из соседей проходил мимо. Пришла Дебби и отчиталась, сколько мы сегодня заработали. Я пригласила ее в дом, предложила поесть, но она отказалась и заявила, что не голодна. Я настояла, чтобы она хотя бы выпила «Мальтину»[15]. Она ушла, и я поняла, что делать больше нечего: машина отремонтирована, посуда вымыта, ужин готов. Я знала, что Акин вернется не раньше полуночи. Мысли о Фуми полезли в голову.

Я прокрутила в голове несколько стратегий от «избить ее до полусмерти, когда она в следующий раз явится в салон» до «попросить переехать к нам и пристально следить за каждым ее шагом». Но вскоре поняла, что оптимальное решение проблемы не имело к Фуми никакого отношения. Мне просто нужно было забеременеть как можно скорее и раньше, чем она. Только так я могла быть на сто процентов уверена, что Акин меня не бросит.

Я считала себя любимой снохой своей муми. В детстве мне полагалось называть мачех «муми», даже отец просил, чтобы я их так называла, но я не соглашалась. Я звала их мамами. Когда отца не было рядом, некоторые из них отвешивали мне оплеухи, потому что я отказывалась проявить уважение и назвать их «моя мать». Отказывалась я не из упрямства и не назло, как некоторые из них считали. Просто моя собственная мать представлялась мне существом святым; я была ею одержима и не представляла, что назову другую женщину матерью. Это казалось святотатством, предательством женщины, которая отдала жизнь, чтобы я жила.

Наша семья ходила в англиканскую церковь, и однажды там устроили специальную службу в День матери. После проповеди викарий позвал всех моложе восемнадцати выйти вперед и спеть песню в честь наших мам. Мне тогда было лет двенадцать, но я не встала, пока служка не ткнул меня в спину. Мы спели песню, которую все знали, ее слова начинались с известной поговорки. Я сумела пропеть лишь первую строчку — «ийя ни вура, ийя ни вура ийебийе ти а ко ле фовора», — после чего мне пришлось прикусить язык, чтобы не заплакать. Ни одна проповедь никогда не вызывала у меня такого сильного отклика, как эти слова. «Мать — это золото, мать — драгоценное золото, что за деньги не купишь». К тому времени я уже догадалась, что никакими деньгами и мачехами мою маму не заменишь, и знала, что нет такой женщины, которую я согласилась бы называть «муми».

И все же всякий раз, когда мама Акина прижимала меня к своей полной груди, мое сердце пело: «муми», и, когда я называла ее этим уважительным словом, оно не царапало горло и не стремилось остаться внутри, как бывало, когда мачехи пытались выбить его из меня пощечинами. Мама Акина имела полное право так называться: когда у нас с мужем возникали конфликты и она об этом узнавала, она всегда вставала на мою сторону и заверяла, что скоро я непременно смогу зачать и чудо ждет меня буквально за углом.

Когда моя беременная клиентка миссис Адеолу рассказала о Победоносной Горе, я в тот же день побежала к муми, чтобы обсудить это с ней. Мне надо было проверить информацию, а муми знала все о таких вещах. Даже если она лично ничего не слышала об этих чудесах, она знала, кого спросить, и, проверив слухи, была готова сопровождать меня хоть на край земли в поисках нового решения моей проблемы.

Еще недавно я бы не обратила внимания на слова миссис Адеолу; еще недавно я не верила в ясновидящих, живущих на вершине горы, и жрецов, поклонявшихся богам на берегах рек. Но это было до того, как я сдала все на свете анализы в больнице и все показали, что мне ничто не мешает забеременеть. В какой-то момент я даже начала надеяться, что врачи обнаружат во мне какой-то изъян и найдется объяснение, почему спустя годы замужества месячные по-прежнему случались как по часам. Я жалела, что они не обнаружили ничего, что можно было бы вылечить или вырезать. Я была здорова. Акин тоже сдавал анализы, и врачи опять-таки ничего не нашли. Тогда я перестала отмахиваться от предложений свекрови и перестала считать женщин вроде нее примитивными и немного чокнутыми. Я открылась альтернативным методам. Если не получается достичь выбранной цели привычными средствами, почему бы не попробовать что-то другое?

Свекры жили в Айесо, старом квартале, где еще оставались глинобитные дома. Их дом был построен из кирпича, а двор частично огорожен низким цементным забором. Когда я пришла, муми сидела на низком табурете во дворе и чистила земляные орехи; у нее на коленях стоял ржавый противень, и она складывала туда очищенные ядра. Она взглянула на меня, а потом снова сосредоточилась на орехах. Я сглотнула и замедлила шаг. Что-то было не так.

Муми всегда приветствовала меня бурно, кричала: «Йеджиде, моя жена!» За словами следовали столь же бурные объятия.

— Добрый вечер, муми. — Я опустилась перед ней на колени. Колени дрожали.

— Ты беременна? — спросила она, не поднимая взгляда от противня с орехами.

Я почесала затылок.

— Ты теперь не только бесплодная, но и глухая? Ты беременна, спрашиваю? Ответ может быть «да» или «нет, я так и не была беременна ни единого дня в своей жизни».

— Я не знаю. — Я встала и попятилась, отходя подальше, чтобы мой сжавшийся кулак ее не достал.

— Почему ты не разрешаешь моему сыну иметь детей? — Она бросила противень на землю и встала.

— От меня это не зависит. Все в руках Господа.

Она подошла ко мне и заговорила, когда пальцы ее ног коснулись носков моих туфель.

— Ты когда-нибудь видела Господа в родильной палате? Видела, чтобы он рожал? Отвечай, Йеджиде: видела ли ты Господа в родильной палате? Детей рожают женщины, а не Господь, а если ты не можешь родить, ты не женщина. Никто не должен называть тебя женщиной. — Она схватила меня за запястье и заговорила шепотом: — Все просто, Йеджиде. Не можешь дать моему сыну детей — пусть заведет их с Фуми. Видишь, мы даже не просим тебя уступить ей место; мы просим подвинуться, чтобы и ей хватило места.

— Я ему не запрещаю, муми, — ответила я. — Я приняла ее. Она даже приходит к нам и остается на выходные.

Она схватилась за свои толстые бока и расхохоталась.

— Я тоже женщина. По-твоему, я вчера родилась? Скажи, почему Акин так до нее и не дотронулся? Они женаты больше двух месяцев. Почему он ни разу не снял с нее покрывало? Ответь, Йеджиде.

Я сдержала улыбку.

— А мне какое дело, чем Акин занимается со своей женой.

Муми приподняла мою блузку и положила морщинистую руку мне на живот.

— Плоский, как стена, — сказала она. — Мой сын проторчал в твоей постели два с лишних месяца, а твой живот по-прежнему плоский, как стена. Прекрати раздвигать перед ним ноги, Йеджиде. Если ты не прогонишь его, он не притронется к Фуми. И умрет бездетным. Молю тебя, не порти мне жизнь. Он мой первенец, Йеджиде. Именем Бога молю. Йеджиде, сжалься надо мной. Пощади.

Я зажмурилась, но слезы все же просачивались из-под век.

Тогда она обняла меня, притянула к себе и пробормотала слова утешения. Но в ее объятиях не было тепла. Ее холодные жестокие слова застыли в моем животе в том самом месте, где должен был находиться ребенок.

6

С подкашивающимися от страха ногами я взбиралась на Победоносную Гору. Рядом шел проводник с густой бородой, но его присутствие ничуть не облегчало мою тревогу. Его прислали с вершины, где другие верующие пели молитвы. Звуки их голосов то усиливались, то уносились ветром. Их было около сотни, все в зеленых накидках и таких же зеленых колпаках.

— Не останавливайся, — велел проводник.

Он, должно быть, заметил, что я замедлила шаг. Крутая горная тропа была безлесой: ни деревца, чтобы хотя бы на миг укрыться в тени. Хотелось пить, в горле пересохло, и слюны во рту совсем не осталось. Но мне никто не собирался потакать. Я приехала держать пост. Ни еды, ни воды, и, как сообщил проводник, встретив меня у подножья горы, если я остановлюсь отдохнуть во время подъема, меня тут же отошлют домой, не разрешив помолиться и встретиться с Верховным Жрецом.

Миссис Адеолу заверила меня, что пророк Джозайя, лидер этой общины, в самом деле умеет творить чудеса. Ее выпуклый живот был тому подтверждением. Мне нужен был чудодейственный пост. Я могла спастись от полигамии, лишь забеременев раньше Фуми; тогда Акин отпустит ее восвояси. Но, ступая по горной тропе и таща за собой маленькую козу, я мечтала лишь об одном чуде — чтобы из скалы забила вода и я могла утолить жажду. Проводник пялился на мою грудь; меня это настораживало. Я дрожала не только от усталости, но и от страха. Всякий раз, когда мой взгляд встречался с его недвусмысленно похотливыми глазами, мне хотелось бежать вниз к машине, но я продолжала идти вперед, к вершине. Фуми по-прежнему жила в отдельной квартире в городе, но я знала, что как только она забеременеет, то сразу переедет в мой дом, к бабке не ходи.

— Поможете вести козу? — спросила я проводника и пожалела, что за мной прислали не женщину.

— Нет, — ответил он и потянулся к моему лицу. Я уже хотела его ударить, но он согнул кисть и вытер пот с моей щеки.

Потом он придержал меня за талию, якобы для равновесия. Я попыталась ускориться, но коза встала. Я подергала ее за веревку, которая врезалась в ладони. Я бы потащила эту козу волоком, да только в инструкции было написано, что животное должно быть белым, целым и без пятнышка.

— Это коза. Я не отдыхаю. — Я испугалась, что он заметит, что я остановилась, и отошлет меня обратно.

— Я вижу.

Через некоторое время коза сдвинулась с места. Вскоре мы добрались до вершины. Верующие расселись широким кружком. Их глаза были закрыты.

— Садись, — велел проводник, сел рядом с остальными и закрыл глаза.

В центре круга стоял мужчина. Его борода была еще длиннее, чем у проводника; за ней почти не было видно лица. Поварской колпак на его голове был больше, чем у остальных, и был чем-то набит: так он не падал на спину, а торчал вертикально.

— Подвиньтесь, освободите место для нашей сестры, — велел он.

Двое верующих передо мной встали и отошли чуть дальше, не нарушая круг и не открывая глаза. Я вошла в круг, подтащив за собой козу, и встала рядом с человеком в большом колпаке. Оглядела собравшихся и поняла, что это сплошь бородатые мужчины. Вспомнила похотливые взгляды проводника, и мне поплохело. Тут будто по сигналу мужчины начали стонать и дрожать, будто их ласкали невидимые женщины. Я попыталась сосредоточиться на мыслях об Акине и наших красивых будущих детях.

— У тебя будет ребенок, — выкрикнул мужчина, сидевший рядом, и стоны прекратились. Он открыл глаза. — Смотри, вот твой ребенок, — указал он на козу.

Я переводила взгляд с козы на безумные глаза этого мужчины. Думала броситься бежать, но представила, как они толпой ринутся за мной, истекая слюной, словно бешеные псы, с развевающимися на ветру полами зеленых накидок. Я скачусь с крутого склона и умру.

— По-твоему, я сумасшедший? Пророк Джозайя сумасшедший? — Он обхватил мой затылок и разразился каркающим хохотом. — Ты не сбежишь от нас, пока мы не закончим. Ты уйдешь от нас с ребенком.

Я кивала, пока он не отпустил мою голову.

Стоны возобновились. Мужчина склонился над козой и снял с ее шеи веревку. Затем завернул козу в кусок зеленого полотна так, что снаружи осталась лишь голова, и сунул сверток мне.

— Это твой ребенок.

Я взяла у него сверток.

— Прижми его к груди и танцуй, — велел он.

Стоны прекратились; мужчины запели. Я переступала с ноги на ногу, прижимая сверток к груди и сгибаясь под его весом. Пение ускорилось; я тоже ускорила шаг и запела вместе с ними.

Мы танцевали, пока от сухости в горле не стало почти невозможно глотать. Моргая, я всякий раз видела перед собой цветные вспышки, похожие на осколки разбившейся радуги. Мы танцевали, пока мне не почудилось, что я переживаю божественный опыт. В лучах ослепительного солнца мне показалось, что коза — на самом деле ребенок, и я в это поверила. У меня заболели ноги; я мечтала преклонить колени. Должно быть, прошло несколько часов. Наконец пророк Джозайя произнес:

— Покорми ребенка. — Звук его голоса действовал на мужчин, как кнопка на пульте управления. В этот раз своим голосом он выключил пение. Я посмотрела на его руку, думая, что он даст мне траву.

Он дернул мою блузку.

— Покорми грудью.

Он прошептал эти слова, и я как загипнотизированная завела руки за спину и расстегнула кружевной лифчик цвета слоновой кости. Задрала блузку и приподняла чашечки бюстгальтера. Села на землю, вытянув ноги, стиснула грудь и прижала сосок к открытому рту козы.

В тот момент я не думала об Акине, о том, что он принял бы меня за сумасшедшую, если бы это увидел. Я не думала о муми, напомнившей мне, что без ребенка в доме ее сына я на птичьих правах. Не думала даже о Фуми, которая, возможно, уже понесла. Я смотрела на сверток в своих руках и представляла личико своего ребенка, вдыхала свежий запах детской присыпки и верила.

Когда пророк Джозайя забрал у меня сверток, я ощутила пустоту.

— Ступай, — сказал он. — Даже если в этот месяц у тебя не будет мужчины, ты забеременеешь.

Я приняла его слова и сохранила в сердце. Они избавили меня от пустоты и согрели. Я спускалась с горы одна и улыбалась. Я чувствовала мокрые губы на своей груди. Сердце билось и отчаянно верило.

7

В воскресенье Йеджиде сообщила, что беременна. Разбудила меня в семь и сказала, что вчера свершилось чудо. На горе, подумать только. Чудо на горе.

Я попросил ее выключить лампу. Поутру свет резал глаза.

Тогда она еще не растеряла свое чувство юмора. Иногда могла и пошутить. Я решил, что она меня разыгрывает. Хотя, наверно, надо было догадаться, что о беременности она шутить не станет.

Она выключила лампу, и я сел. Стал ждать: мол, сейчас она скажет, что пошутила, и тогда я смогу снова лечь спать. Но она стояла возле кровати и улыбалась. А мне было не до улыбок. Она нарушила воскресное правило: я свято соблюдал воскресный отдых и по доброй воле никогда не открывал глаза раньше полудня. Она об этом знала.

— Принесу тебе кофе. — Она немного раздвинула шторы, впустив тонкий лучик солнечного света.

Когда она вышла, я встал. Пошел в ванную, включил холодную воду и пару минут подержал голову под струей. Вернулся в спальню, не вытираясь полотенцем. Вода стекала по груди и спине. Промочила резинку на трусах.

Она уже вернулась в спальню, когда я зашел. Сидела на кровати, скрестив лодыжки. Я заметил, что она не в ночной рубашке, а в шортах и голубой футболке: видимо, давно уже встала.

Возле нее на кровати стоял поднос с двумя тарелками жареного ямса, миской рыбного рагу и двумя чашками кофе. Женщина, которая неделями жаловалась, что я ел бутерброд в кровати, сама притащила в спальню миску рагу. Надо было уже тогда догадаться: что-то не так.

Я сел на кровать и отхлебнул кофе.

— Когда проснулась?

— Акин, кажется, будет девочка.

Я не был к этому готов. Йеджиде вбила себе в голову, что забеременела, поднявшись на гору, — к такому нельзя было подготовиться. Я не знал, что ответить. Я завтракал и пристально за ней наблюдал. Слушал, что она рассказывала. Когда последний кусочек жареного ямса исчез с тарелки, мне стало ясно, что она вовсе не предполагала, что забеременела на этой чертовой горе. Она была уверена.

Я поставил поднос на столик и притянул ее к себе.

— Слушай, — сказал я, — тебе надо отдохнуть. Побольше поспать.

— Ты мне не веришь.

— Я этого не говорил.

Она высвободилась из моих рук.

— Но ты и не сказал, что веришь; все это время ты жевал. Ты не взволнован и не рад. Ты меня не поздравил, а кофе выпил, значит, дело не в этом.

Она хотела, чтобы я ее поздравил. С тем, что она забеременела на горе.

— Акин? — Она схватила меня за руку. Ее ногти вонзились мне в ладонь. — Ты мне веришь? Скажи, веришь ли ты мне?

— Так не бывает, Йеджиде. Ты должна прекратить ходить по этим колдунам с муми. Я тебе говорил. Это лгуны, мошенники.

Она выпустила мою руку.

— Твоя мать со мной не ходила.

— Что? Теперь ты одна шастаешь по этим проходимцам?

— Ты должен поверить. — Она нахмурилась и покачала головой. — Иногда мне тебя жаль.

— Что?

— Ты ни во что не веришь.

— Что происходит? Да, я не верю, что мужчина в зеленой накидке махнул волшебной палочкой и ты забеременела.

Она вздохнула.

— У него не было волшебной палочки, я взяла с собой… ладно, ты решишь, что все это очень странно.

— Я и так думаю, что все это очень странно. Что ты взяла с собой? Боже, не верится, что мы это обсуждаем.

— Неважно. — Она улыбнулась и положила руку на живот. — Знаешь что? Я пойду и сдам анализы, и тогда ты поверишь, что на горе произошло нечто особенное. По-моему, я правда беременна.

— Господи. — Я будто говорил с незнакомкой. — Йеджиде, послушай меня внимательно. Ты не могла забеременеть на горе. Если ты не была беременна перед тем, как взобраться на гору, ты и спустилась не беременной. — Я коснулся ее колена. — Ты меня поняла?

— Акин. Через девять месяцев ты поймешь, что они не мошенники. — Она взяла меня за подбородок и чмокнула в нос. — Вот увидишь. А теперь давай поговорим о чем-нибудь другом.

Поцелуй в нос все решил. Я понял, что надо что-то делать, иначе она совсем умом тронется. Тем утром я решил, что пора сделать так, чтобы она забеременела. Раз и навсегда покончить с этими безумными походами к жрецам и пророкам. Но сначала я должен был убедиться, что она готова.

— В следующие выходные я, возможно, поеду в Лагос, — сказал я.

— Зачем тебе в Лагос?

— Надо встретиться с Дотуном насчет инвестиций.

— Дотун и инвестиции? Поосторожнее с братом; иногда мне кажется, от него одни неприятности.

Насчет беременности она ошибалась, но насчет Дотуна оказалась права.

8

Месячные должны были начаться через неделю после похода на гору. Они не пришли. К концу месяца чувствительность в груди усилилась настолько, что я возбуждалась, надевая лифчик. Каждое утро в семь утра меня тошнило, как по часам.

Я не сомневалась, что беременна, и считала, что тело сообщает мне все то, что скоро подтвердят анализы. Я знала, что, прежде чем ликовать и праздновать, надо сдать анализы, но с огромным волнением предвкушала, какой чудесной станет наша жизнь, когда врачи подтвердят беременность. Я не рассказывала Акину о своих симптомах, так как не хотела, чтобы он лишил меня надежды. Мы едва разговаривали. Он проводил почти все вечера в квартире, которую снял для Фуми. Я рассматривала свой живот с разных углов в зеркале ванной.

— Что ты делаешь? — спросил Акин, когда с начала беременности прошло уже несколько недель. Я не заметила, как он зашел в ванную.

— Как твоя жена? — спросила я, опуская блузку.

Он приблизился и поднял мою блузку.

— Что с тобой?

Я опустила ее.

— Почему ты решил, что со мной что-то не так?

— Волнуюсь. Почему ты…

— Говорю же. Я беременна.

Акин попятился, будто я ударила его в челюсть. И вытаращился на меня так, будто у меня рог вырос. А потом рассмеялся. Этот отрывистый смешок потом являлся мне во сне.

— Ты занималась сексом с другим мужчиной? — Смех оборвался, сменившись бульканьем в горле.

— Не понимаю, о чем ты.

Его кадык яростно перекатывался под кожей. Я даже испугалась, что кожа лопнет и забрызгает кровью белый кафель на полу.

— Ты не можешь быть беременна. Мы оба это знаем. Я не прикасался к тебе уже несколько месяцев. Разве что ты… ты… — Он разинул рот, но ничего не говорил.

Я вышла из ванной, бросилась вниз и выбежала из дома, прежде чем он успел меня догнать. Мне нужно было подышать воздухом, прочистить голову и посмотреть на луну в небе, чтобы снова поверить.

Когда наутро я поздоровалась с мужем, он не ответил. Когда он размешивал сахар в кофе, его рука дрожала.

— Я сегодня иду в женскую консультацию, — сказала я.

Рука с чашкой застыла на полпути к губам. Он выронил чашку; коричневая жидкость пропитала белую скатерть.

— Как ты могла изменить мне, Йеджиде?

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — ответила я и откусила кусок тоста.

Он рассмеялся.

— Значит, это непорочное зачатие? И как назовем ребенка? Маленьким Сатаной? Когда ждать демона, который обо всем сообщит мне во сне?

Я бросила хлеб на тарелку.

— Ах, теперь ты заговорил? Теперь тебе есть что сказать? Кто женился на другой? Кто женился на другой и привел ее в этот самый дом, скажи мне? Отвечай! Что за изменщик это сделал?

Он провел пальцем по коричневому пятну от кофе.

— Мы же об этом говорили. Мы все решили.

Я задыхалась от ярости. Встала, потянулась через стол, заглянула ему в глаза.

— Значит так. Теперь решим по-другому. Я хочу ребенка, а поскольку ты все время торчишь у новой жены и не можешь сделать мне ребенка, я имею право обратиться за этим к любому мужчине, к какому захочу.

Он встал и схватил меня за руки чуть выше локтей. У него вздулись вены на лбу.

— Не имеешь, — процедил он.

Я рассмеялась.

— Я могу делать что захочу!

Его ногти вонзились мне в руки сквозь рукава рубашки.

— Нет, Йеджиде, не можешь.

— Могу! Могу! Могу! — Я замотала головой.

Он встряхнул меня; голова дернулась вперед, стукнули зубы. Потом он резко меня отпустил. Я рухнула на стул, ухватившись за стол для равновесия.

Он взял стоявшее на столе блюдце и высоко поднял. Я испугалась, что сейчас он разобьет его о мою голову. Но он швырнул блюдце через кухню и сдернул скатерть со стола. Тарелки, чашки, блюдца, вакуумные контейнеры — все с грохотом полетело на пол. Мой муж никогда не проявлял агрессии. Человек, поднявший стул и грохнувший им об стол так, что стул сломался, был мне незнаком.

В больнице Уэсли Гилд пахло антисептиком. Я дважды выбегала из комнаты, где проходили курсы по подготовке к родам, и меня выворачивало на улице. Вот уж не думала, что можно радоваться рвоте. Но сейчас при виде содержимого своего желудка в сточной канаве мне хотелось окликнуть прохожих и подозвать их, чтобы посмотрели. Неспособность удерживать в себе еду, повышенная чувствительность к прикосновениям и общее недомогание — все это казалось ритуальным испытанием для перехода к материнству, обрядом инициации в статус, о котором я всегда мечтала. Я наконец стала женщиной.

Медсестра на курсах объяснила, что происходит с нашими организмами. Мы выучили песенку про кормление грудью и обсудили питание и физические упражнения.

После занятия, когда все ушли, ко мне подошла медсестра.

— Мадам, поздравляю! Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, ма. Ну, сами знаете, — усмехнулась я. — Меня все время тошнит, ем мало. С прошлой недели — только ананасы и бобы, представьте себе такое сочетание, сестра. Ананасы и бобы на пальмовом масле. Пытаюсь съесть что-то другое, но больше ничего не задерживается.

— Аби, что поделать. С младшим ребенком я могла есть только маниоковые шарики: без рагу, без овощей, без всего. Только маниоковые шарики и воду. Представьте. Стоило попробовать что-то еще, меня рвало через нос.

Мы рассмеялись.

— И спать тяжело, могу только на одном боку, — продолжала я. — Просыпаюсь всякий раз, когда надо переворачиваться.

Медсестра уставилась на мой живот.

— Но у вас еще живот маленький. — Она нахмурилась. — На таком маленьком сроке проблем со сном быть не должно. Надеюсь, все в по…

— Со мной все в порядке. Беременность проходит нормально.

— А давно у вас это? Давно неудобно лежать на боку?

— Тетушка, не беспокойтесь. Я же сказала, все хорошо; наверно, дело во мне.

— Ха-ха. Вы назвали меня тетушкой. Вы разве меня не помните? Я хожу к вам в салон делать прическу. Раз в две недели.

— О. Да, да. — Я попыталась вспомнить ее лицо и не смогла.

— Теперь вспомнили? — спросила она.

Я улыбнулась и кивнула.

— Конечно, — ответила я, хотя совершенно ее не помнила.

— Что ж, сестра, поздравляю. Мужчины ничего не понимают, но слава богу, теперь вы сможете поставить своих врагов на место. Все винят женщин. А бывает, что и мужчины виноваты. — Она крепко меня обняла, будто мы с ней состояли в одной команде, играли против невидимого соперника и только что забили ему гол.

Когда я вернулась из больницы, у входа в салон меня поджидала Фуми. После ее прошлого визита я запретила стажеркам пускать ее внутрь. Но сегодня сама обрадовалась, что она пришла. Сегодня я была бы рада увидеть всех своих мачех, выстроившихся в ряд у входа в салон. После курсов по подготовке к родам я преисполнилась безусловной любви ко всем живым существам.

— Заходи, дорогая, — сказала я.

Я принесла ей кока-колу, но она не притронулась к ней, пока я не забрала у нее бутылку и не отхлебнула сама, подтвердив, что не подсыпала ей яду.

— Я пришла умолять тебя, — сказала она.

Но стиснутые зубы свидетельствовали о том, что она пришла драться, а не умолять.

— Наш муж сегодня поссорился со мной из-за тебя. Сказал, что больше не станет приходить ко мне из-за тебя. Прошу, разреши ему приходить; я старалась ради тебя. Старалась держаться в стороне, хотя мое место — с семьей. Прошу. — Она говорила тихо, будто не хотела, чтобы нас подслушали, но при этом достаточно громко, чтобы стажерки и клиентки услышали все. Те специально замолчали, чтобы не пропустить ни слова. В тот момент я поняла, что Фуми — опасная женщина, та, что обзовет тебя ведьмой, чтобы нарваться на драку, чтобы упечь тебя за решетку за убийство.

В тот день я была в великодушном настроении. Готова была раздавать всем шампуни бесплатно. Я наконец забеременела. Ходила на курсы по подготовке к родам, и там со мной обращались очень бережно, твердили, что я должна есть фрукты, отдыхать и заниматься спортом. Больше ничего меня не волновало. Господь проявил ко мне щедрость; теперь мне было ни к чему жадничать и не пускать к ней мужа. Да и кому нужен муж, когда скоро у меня будет ребенок, мой собственный? У мужчины может быть много жен и любовниц, а мать у ребенка одна.

— Я с ним поговорю. Вы увидитесь уже на этой неделе, — ответила я.

Фуми разинула рот — видимо, от удивления. Она пришла драться, думала, что у нее будет материал для истории, которую потом можно будет пересказывать снова и снова в доказательство того, что я — исчадие ада. Но она не получила ничего. Стараясь не выказывать разочарования, она встала и попрощалась. Уже на пороге я ее окликнула:

— Моя дорогая, пусть ты узнаешь первой: сегодня я ходила на первое занятие курсов по подготовке к родам. Господь меня услышал.

Она резко обернулась и вытаращилась на меня. В ее глазах вспыхнуло осознание, что теперь я представляю для нее угрозу, а не наоборот. Она схватилась за лоб и, не в силах изобразить радость, вышла.

Мои стажерки обезумели, бросились обнимать меня, смеяться, петь хвалебные песни. Даже клиентки присоединились ко всеобщему ликованию. Свершилось чудо; я своим примером подтвердила, что для добрых женщин вроде меня существует справедливость. Я сидела в кресле и не поднималась; мне казалось, что я стала выше, что, если встану, пробью головой потолок.

Слухи о моей беременности распространились быстро, как я и планировала. Тем вечером ко мне явилась свекровь в сопровождении Фуми. Последняя, видимо, решила играть роль послушной молодой жены, ведь теперь мое положение в жизни Акина укрепилось. Когда я вернулась с работы, они ждали на крыльце.

Я улыбнулась, позволила муми себя обнять и несколько раз кивнула в ответ на ее вопросы:

— Это правда? Это правда?

Фуми так широко улыбалась, что от одного только взгляда на нее у меня заболели щеки.

— Роди нам близнецов. Двух упитанных мальчиков, двух пухлых маленьких мальчиков! Я знаю, так и будет, — заявила муми, войдя в дом и сев на стул с мягкой обивкой.

— Я рожу вам шестерню, если захотите, — ответила я.

— Начнем с малого — сначала близнецов, роди сначала двух мальчиков. А дальше твори любые чудеса.

— Чем вас угостить? — спросила я.

Муми покачала головой:

— Не сегодня. Ради таких новостей я готова несколько дней голодать. Вдобавок не хочу, чтобы ты лишний раз вставала. Ты должна отдыхать; не наклоняйся, не подметай, не поднимай тяжесть. Не утруждай себя готовкой. Толченый ямс больше не готовь. Может, пригласить тебе помощницу по дому?

— Мне не нужна помощница, — ответила я. — Я справлюсь…

— Я могу приходить и помогать, — предложила Фуми.

— Что?

— Не надо никого нанимать. Я могу переехать к вам и помогать по дому. — Она улыбнулась. — Тебе нужно больше отдыхать.

— Она права, — ответила муми. — Думаю, так и надо сделать.

— Если ты не против, ма. — Фуми наклонилась ко мне. — Ты же не против?

Меня снова одурачили. Я почему-то решила, что эти двое пришли в мой дом, не продумав все заранее. Да, из-за беременности я один раз согласилась впустить Фуми в салон, но вовсе не собиралась впускать ее в свой дом! Я знала, что если она переедет под предлогом помощи, то мне уже никогда не удастся ее отсюда выгнать.

Я не знала, как отказать Фуми. Что бы я ни сказала, муми решила бы, что я проявляю неуважение. А я вопреки всему хотела, чтобы семья Акина меня любила. Я не хотела, чтобы мой ребенок рос в семье, где его мать ненавидели, как было со мной. Меня должны любить, и, если я умру, эта любовь побудит оставшихся в живых заботиться о моем ребенке. Я собиралась стать матерью. Ставки удвоились; я должна была казаться спокойной и покорной, хоть и не была такой на самом деле. От этого зависела судьба моего нерожденного ребенка.

И я ответила, что спрошу Акина; ответила с улыбкой, хотя внутри кипела. Муми улыбнулась с удовлетворением, Фуми — предвкушая победу. А у меня от улыбки лицо заболело; я не могла дождаться их ухода, чтобы можно было наконец перестать. Если бы в тот момент кто-то нас сфотографировал, картинка получилась бы идеальная: все три женщины лучезарно улыбались.

9

Все началось с ультразвука. Аппарат показал, что никакого ребенка нет.

Первое УЗИ делала доктор Уче. Ее маленькие глазки слезились, но слезы не падали, а скапливались стоячей лужей. С блестящими от слез глазами она сообщила новость.

— Миссис Аджайи, вы не беременны.

— Я слышала вас в первый раз и во второй тоже, — ответила я.

Она так и продолжала смотреть на меня блестящими глазами, будто ждала моей реакции. Может, думала, что я заплачу? Закричу? Прыгну на стол и начну танцевать?

Она наклонилась ко мне.

— Когда вы забеременели?

— Вы же сказали, я не беременна.

Доктор Уче осторожно улыбнулась. Эта улыбка была мне знакома: я видела ее у отца. Едва заметная улыбка, готовая в любой момент смениться криком о помощи. Он улыбался так третьей жене, которая однажды пошла на рынок голой. Той, что говорила с невидимыми собеседниками.

— А можно мне результаты исследования? — спросила я.

— Я хотела бы обсудить с вами эту беременность, — ответила она.

Видимо, решила, что я сошла с ума.

— Вы знаете «Косички и кудри»? — спросила я.

Она кивнула.

— А банк «Капитал»?

— Да, у меня там счет.

— Я хозяйка «Косичек и кудрей», а мой муж — управляющий банка «Капитал». У меня диплом Университета Ифе. Я не психичка с улицы. Зачем обсуждать беременность, если я не беременна, вы же сами только что сказали?

Доктор Уче прижала ко лбу ладонь.

— Мадам, простите, если вас обидел мой тон. Я просто беспокоюсь о вашем здоровье. Психическом здоровье.

Она произнесла «психическое здоровье» таким тихим шепотом, будто боялась сама себя услышать. Я задумалась, а сама-то она нормальная?

— Доктор, со мной все хорошо. Просто отдайте результаты. У вас там очередь.

Она протянула мне протокол.

— Это не редкость, такая… беременность. Такое случается с людьми, которые не могут… не могут иметь детей. Симптомы беременности есть, а ребенка нет. Мы обе видим, что вы не беременны, так? Предлагаю еще раз сходить к гинекологу. В вашей карте указано, что вы сдавали анализы несколько раз, но, может, стоит их повторить?

— Я подумаю.

Я вышла в коридор, положив руку на слегка увеличившийся живот. Сомнения Акина и слова доктора Уче меня ничуть не убедили. Я парила, как воздушный шарик, полный надежды, и не сомневалась, что мой чудо-ребенок внутри. Казалось, вот-вот и я взлечу над коридорами больницы Уэсли Гилд.

Акин рассмеялся, когда я сказала, что Фуми хочет переехать к нам на время моей беременности. Мы готовились спать; я переоделась в белую ночную рубашку. Он все еще снимал офисную одежду.

— Эта девчонка? И что с беременностью? В больнице подтвердили? — Он с силой дернул ремень; тот щелкнул о кровать, как кнут.

— Я была у врача, но она ничего не понимает. Ей нужны очки — она не видит ребенка на УЗИ, а? Ребенка, который уже начал толкаться!

— Толкаться?

— Ну да, вот только что толкнулся. И хватит качать головой. Хотя нет, качай сколько влезет; качай, пока она не отвалится. — Я залезла под простыню. — Когда я возьму ребенка на руки, тебе будет стыдно — тебе и всем, кто считал меня бесплодной. Даже эта дура врач сгорит со стыда.

— Ты в курсе, что со стороны кажется, будто ты спятила?

— О чем ты говоришь? — Я обхватила живот и стала ждать ответа.

Он разделся до трусов и лег рядом.

— Йеджиде, пожалуйста, убавь свет.

— Что ты до этого сказал?

Он перекатился на живот и отвернулся.

— Акин? Ты считаешь, я спятила?

— Ты не беременна, а Фуми не переедет. Можно мне теперь поспать? — Он натянул покрывало на голову.

Его слова расползлись по комнате и затаились, как муравьи-солдаты, а под утро, когда я проснулась и захотела в туалет в десятый раз за ночь, без предупреждения ужалили. Я села на кровати и глотнула воды из почти пустой бутылки, которая теперь всегда стояла у меня на прикроватном столике. Прокрутила в голове его слова. У меня возникли вопросы.

Я была на четвертом месяце беременности; живот рос день ото дня, но муж предпочитал верить некомпетентному врачу и повторял, что я спятила. Он что же, ослеп? Не видел мой живот и опухшее лицо? Даже незнакомые люди их замечали. Повсюду меня приветствовали словами «лоджо икунле а гбохун ийя а гбохун омо о» — «да будет слышен голос матери и ребенка, когда ты родишь». Незнакомые люди желали мне добра, молились, чтобы мы с ребенком пережили роды. Мне уступали место в набитом такси; мне больше не приходилось стоять в очереди в банк, меня всегда пропускали вперед. Неужели Акин считал, что я ненормальная, что я подхожу к прохожим на улице и говорю, что беременна? Со дня нашей свадьбы я ни разу не говорила ему, что беременна, так почему ему было трудно мне поверить теперь?

Я лежала в кровати, сложив руки на животе. В голове ощущалось напряжение; начиналась мигрень. Акин пошевелился и потянулся во сне. Я смотрела на его чисто выбритый подбородок; мне хотелось его погладить, и я сжала кулак, борясь с искушением. Я все еще смотрела на него, когда он открыл глаза.

Он потер глаза руками.

— Ты не спала?

— Почему ты меня так ненавидишь?

Он почесал затылок.

— Ну вот опять. Поспи, Йеджиде.

— Если я сдам анализ и выяснится, что я беременна, ты мне поверишь? — Я попыталась дотянуться до его лица в рассветной дымке. И не смогла.

— Йеджиде, тебе надо выспаться. Еще рано.

Я обустроила детскую в пустой комнате рядом с кухней. Создала особое пространство, где могла быть со своим ребенком, где нам никто бы не помешал. Вообще-то я не планировала обустраивать детскую; я сделала это, потому что Акин перестал со мной разговаривать. Он больше не ходил к Фуми по вечерам, а садился в гостиной, смотрел вечерние новости, читал газеты, но обычно просто сидел молча и не говорил со мной, даже если я сидела рядом. На все вопросы отвечал хмыканьем, в ответ на оскорбления молчал.

Я перестала провоцировать его и убеждать со мной поговорить и начала проводить вечера в свободной комнате, а не в гостиной. Разложила на полу игрушки, купленные для ребенка, поставила мягкое кресло, брала себе газеты, чтобы было что почитать, дожидаясь, когда зазвонит кухонный таймер. В этой комнате в окружении плюшевых мишек и ярких погремушек я читала о военных, которых обвиняли в планировании вооруженного переворота. Меня привлекло описание одного из них, подполковника Кристиана Оче, собиравшегося защищать диссертацию в Университете Джорджтауна в США, когда его вызвали в Генштаб. Я задумалась, как сложилась бы его жизнь, если бы он остался и защитил свою диссертацию. Возможно, сейчас он читал бы о событиях на родине в нижнем правом углу страницы какой-нибудь американской газеты. А еще мне стало любопытно, испытывал ли он обессиливающую грусть, садясь в самолет до Лагоса; думаю, да, но он ее проигнорировал, и вскоре она сменилась радостным волнением от возвращения домой.

В заметке также говорилось о человеке, чья судьба занимала всю страну, — генерал-лейтенанте Маммане Ватсе, действующем министре, лауреате поэтических премий и близком друге главы государства. Ватса и Бабангида были друзьями детства, в средней школе учились в одном классе, их призвали в армию в один день, а во время гражданской войны они командовали соседними батальонами. Бабангида был шафером на свадьбе Ватсы.

В то время я чаще всего сидела в детской, но в день, когда прочитала, что Ватсу, Оче и еще одиннадцать человек приговорили к смертной казни, села с Акином в гостиной и попыталась обсудить события. Но Акин переводил разговор на мой округлившийся живот, поэтому я пошла в детскую и не стала спрашивать его мнения насчет встречи Воле Шойинки, Чинуа Ачебе и Джона Пеппера Кларка[16] с Бабангидой. Мне казалось вполне логичным, что писатели подали апелляцию, ведь никакой попытки переворота не было — Ватсу и прочих судили за намерения. На следующий день, узнав о казни десятерых военных, включая Ватсу и Оче, я заплакала. Ватса до самого конца не признавал свою вину, но лишь много лет спустя нигерийские военные поставят под сомнение улики, которые привели к вынесению смертного приговора. Тогда Нигерия все еще была очарована Бабангидой и, как невеста в медовый месяц, не задавала каверзных вопросов.

Когда министр обороны объявил о казнях, я не пошла в гостиную, но слышала его заявление: Акин увеличил громкость. Мне хотелось подойти, пусть даже не разговаривать, а просто сесть рядом и чтобы он взял меня за руку. Но я боялась, что он молча уставится на мой живот с видом человека, увидевшего лужу рвоты.

В конце концов ледяное молчание Акина сменилось редкими теплыми словами. Несколько раз он даже заходил в детскую. Его слова занимали в комнате слишком много места, и мне становилось трудно дышать. С тех пор как я сказала, что беременна, он ни разу не спрашивал о ребенке, но в детской хотел говорить только об этом. Он пытался меня образумить, но облекал свои проповеди в форму вопросов, и вскоре я перестала на них отвечать. Пару раз он спросил, считала ли я своего ребенка спасителем; являлся ли мне этот ребенок в видениях; просил описать ангелов, которые мне являлись, хотя я в жизни не видела ангела, ни одного. Как-то вечером он спросил, считаю ли я, что мой ребенок будет обладать суперсилой, и тогда я решила: с меня хватит. Наутро я пошла в салон и сообщила стажеркам, что меня не будет до завтра, а потом отправилась в учебную больницу в Ифе.

Когда я приехала, в больнице не было электричества. Медбрат записал меня на прием и сказал, что генератор включат только в два часа, а поскольку до меня еще очередь, врач сможет принять меня не раньше трех. Было одиннадцать. Я решила пойти на рынок и купить кое-что для салона — обычные шампуни и лосьоны для фиксации, которыми мы пользовались. Потом зашла в сувенирный магазин и купила деревянную вазу, подумав, что та будет хорошо смотреться в детской.

Я уже выходила с рынка, когда кто-то схватил меня за руку. Я обернулась — это была Ийя Тунде, четвертая жена отца. Мы не виделись с отцовских похорон.

— Йеджиде, это ты? Я тебя издалека заметила и решила: нет, не может быть, что это Йеджиде, Йеджиде не ушла бы с рынка, не заглянув в мой ларек. Значит, так теперь принято? Дочь приходит на рынок и не заглядывает к матери? — запричитала Ийя Тунде.

— Добрый день, Ийя Тунде. — Я не удержалась и напомнила, что она — Ийя Тунде, а не моя мать. — Как торговля?

— Молимся Господу и надеемся на хороший день. И благодарим Господа, что не голодаем.

После свадьбы с отцом Ийя Тунде несколько месяцев торговала фруктами в маленьком сарайчике за домом. Потом она забеременела, и отец велел ей торговать в ларьке, который построил на рынке для Ийи Марты; мол, негоже беременной женщине сидеть на солнце без тени и тесниться в маленьком сарае. Он пообещал Ийе Марте, что построит ей новый ларек. Не знаю, как ей это удалось, но к концу года Ийя Тунде захватила ларек, а Ийя Марта со своим товаром переместилась в сарайчик. Ей отдельный ларек отец так и не построил.

— Передай всем привет, — сказала я. — Мне пора.

— Погоди, погоди, дай порадоваться за тебя! Вижу, ты теперь не одна, вас двое! Ты же беременна!

— Хвала Господу нашему.

— Видать, твоя матушка в раю не ленилась, а молилась за тебя! Значит, она хорошая мать, хоть и без роду без племени — по крайней мере, мы не знали никого из ее предков. — Ийя Тунде не могла не уколоть меня на прощание. Отец говорил, что мать была из фулани, кочевников, и, когда забеременела, отказалась кочевать со своим народом. Но мачехи, видимо, собирались до гроба называть ее женщиной «без роду без племени».

— Мне пора.

— Заходи к нам иногда, а то забудем, как ты выглядишь. Это же дом твоего отца.

Всякий раз, когда отец брал новую жену, он говорил нам, детям: семья — люди, которые станут искать вас, если вас украдут. И добавлял, что готовит собственную армию на случай, если нас украдут. Это было совсем не смешно; никто, кроме меня, и не смеялся. Я смеялась над всеми его шутками. Кажется, он верил в миф о большой и дружной семье. Думал, что после его смерти я стану навещать мачех.

— До свидания, Ийя Тунде.

— До свидания. Передавай привет мужу.

Полиэтиленовые пакеты в моих руках вдруг потяжелели. Я села в автобус и с благодарностью кивнула кондуктору, который помог их занести. Я оставила машину у больницы, чтобы лишний раз не напрягать старый двигатель. Отгоняя мысли о своем одиноком детстве, я потерла живот и успокоилась. Бояться было нечего. Даже если Фуми заберет у меня Акина, скоро у меня будет свой человек, моя собственная семья.

Я вернулась в больницу вовремя.

После УЗИ доктор Джунаид кашлянул.

— Давно вы беременны?

— Шесть месяцев.

— А когда в последний раз делали УЗИ? — Он написал что-то в открытой папке, лежавшей перед ним на столе.

— В три месяца, то есть три месяца назад. УЗИ проводила молодая врач, неопытная — думаю, поэтому она и ошиблась.

Он перестал записывать и взглянул на меня.

— Хм. Думаете, она ошиблась?

— Затем я и пришла. Подтвердить. Она сказала, что никакого ребенка нет. — Я похлопала по круглому животу. — Но вы же сами видите, и клянусь, я не от голода вспухла.

Я рассмеялась. Но доктор Джунаид не смеялся.

— Вы ходили к специалистам по бесплодию? До того, как… до того, как решили, что беременны? Вы сдавали анализы?

— Да, конечно. Я ходила к врачу в Илеше и сдавала анализы. Сказали, все со мной в порядке.

— А муж? Он ходил к врачу?

— Да.

Однажды мы вместе ходили в больницу. Акин сам отвечал почти на все вопросы. Когда врачи поинтересовались нашей половой жизнью, Акин взял меня за руку, погладил по большому пальцу и сказал: «С нашей половой жизнью все в полном порядке».

Доктор Джунаид захлопнул папку и наклонился ко мне чуть ближе.

— Значит, ваш муж тоже сдавал анализы? И что они показали?

— Сдавал, — ответила я. — Доктор, послушайте, как там малыш?

— Мадам, — он побарабанил пальцами по столу, — нет никакого малыша.

Я трижды хлопнула в ладоши и рассмеялась.

— Доктор, вы слепой? Не хочу вас обижать, но вы не видите?

— Позвольте объяснить. Такое случается. Иногда женщинам кажется, что они беременны, но это не так.

— Да вы себя послушайте. Это вам кажется, что я не беременна. Но я точно знаю, что беременна. У меня уже полгода не было месячных. Вы сами видите мой живот. Я даже чувствую, как ребенок толкается! Мне не кажется, что я беременна, доктор; я на самом деле беременна. Вы что, не видите? Я беременна!

— Мадам, успокойтесь, прошу.

— Я ухожу. То ли с вами что-то не так, то ли с вашим аппаратом.

Я вышла, хлопнув дверью.

На одиннадцатом месяце беременности я решила снова подняться на Победоносную Гору. Я пошла туда, когда Акин с коллегами уехали на совещание в Лагос на служебной машине. Я взяла его машину и доехала до пустыря у подножия горы. Внизу, в тени миндального дерева, стоял всего один автомобиль, «вольво». Я узнала номерной знак миссис Адеолу.

Я поднялась на гору. Вокруг царила тишина. Подъем занял два часа; я время от времени останавливалась, садилась на камни и пила воду из бутылки, которую прихватила с собой. Солнце пекло нещадно. Пот градом катился по спине и затекал в щелочку между ягодиц. Я оттянула ворот платья и стала обмахиваться им как веером, чтобы хоть немного охладиться.

На вершине никого не оказалось. Я немного побродила и нашла деревянную табличку с нацарапанной надписью: «Пророк Джозайя уехал в путешествие. Возвращайтесь за чудесами через месяц». Не повезло пророку, подумала я, ощупав толстую пачку банкнот в кармане. Я хотела дать ему денег. В первый раз он денег не просил, но я решила, что нелишне будет сделать ему подарок. Моя бутылка опустела, в горле пересохло и в глазах потемнело. Я испугалась, что на обратном пути упаду в обморок, и обошла вершину кругом, надеясь найти забытую кем-нибудь бутылку воды и молясь, чтобы та не оказалась заражена холерой. Тогда-то я и увидела сарай — четыре деревянных столбика, образующих неровный прямоугольник, с навесом из пальмовых веток.

Под навесом пророк Джозайя и миссис Адеолу занимались сексом. Я видела ее лицо: ее глаза были закрыты, вероятно, от наслаждения. Пророк был в своем колпаке, который грозил свалиться; накидка задралась до пояса, голый зад ходил туда-сюда. Его тощие ноги напоминали палочки.

Я ушла прежде, чем они меня увидели, и следующие два месяца просидела дома в ожидании родов. Перестала ходить в салон, а когда старшая стажерка приходила отчитываться о дневной выручке, отправляла к ней Акина. Я не готовила и не убиралась. Акин покупал еду у уличных торговцев, сидел со мной в детской и следил, чтобы я ела. Он покупал газеты, но я их не читала. Однажды утром я сказала, что берегу силы: когда ребенок захочет появиться на свет, я смогу тужиться. Он не стал говорить, что нет никакого ребенка, не стал спрашивать, почему я не родила после девяти месяцев беременности. Он лишь поцеловал меня в подбородок и ушел на работу, а вечером вернулся и сказал, что, если я хочу быть сильной и родить здорового ребенка, мне нельзя все время сидеть дома. Он не упоминал о психиатрах, его слова не были похожи на шутку, он не высмеивал свою сумасшедшую жену. Он говорил со мной так, как я хотела, — как счастливый будущий отец. Я послушалась и на следующий день пошла на работу.

Как-то раз в субботу вечером я открыла дверь своего дома и обнаружила на пороге Фуми в окружении сумок и коробок. Таксист высадил ее и уехал, подняв облако пыли.

— Отойди, дай пройти, — велела она.

Я встала у двери, как охранник, а она зашла и по очереди затащила свое барахло. Ее сумки и коробки заполонили всю гостиную. На ней было темно-синее бубу[17], голову она обвязала шарфом того же цвета. Светлая кожа сияла в солнечном свете, струившемся в дверной проем.

— Где моя комната? — спросила она, затащив все сумки.

— В этом доме? Ты бредишь?

— Послушай, женщина, я пыталась с тобой поладить. Но с меня хватит. Это дом моего мужа. С какой стати я не могу жить в доме своего мужа? — Она размотала шарф и обвязала его вокруг талии. — С какой стати? Ты, ведьма, я просила тебя подвинуться, чтобы нам обеим хватило места сесть. Но если продолжишь в том же духе, я столкну тебя с кресла.

— Не я же на тебе женилась. Твоего так называемого мужа нет дома. Вот вернется и задашь ему свои глупые вопросы. — Я указала на дверь. — А сейчас выметайся из моего дома.

— Знаешь что? Я вижу, что ты шевелишь губами, но не слышу ни одного слова! И я уйду из этого дома, когда увижу одну вещь!

— Выметайся, я сказала! — Я кричала и с каждым словом хлопала по бедру.

— Я уйду, если ты поднимешь блузку и покажешь свой живот! Ты беременна уже больше года! Покажи живот, а то в городе говорят, что ты носишь под платьем тыкву-горлянку! Да-да, тебя раскрыли. — Она рассмеялась. — Но ты можешь доказать, что злые языки клевещут зря. Покажи живот, чтобы я увидела его своими глазами, и я оставлю тебя в покое. Богом клянусь.

Я подперла рукой подбородок и положила другую руку на свой огромный живот.

— Чего молчишь?

А что я могла сказать? Что я беременна на самом деле? Что у меня до сих пор не было месячных и, подними я блузку, из-под нее не выпала бы тыква-горлянка или подушка. Фуми увидела бы мой круглый живот с натянутой кожей, крест-накрест покрытой растяжками. Я могла бы сказать, что не беременна, что на УЗИ ничего не видно, хотя ребенок толкается каждую ночь, не давая мне спать. Что мои стажерки решили, что я сошла с ума, а последний врач, у которого я побывала, направил меня к психиатру.

Но я не могла ей это сказать; я могла сказать лишь одно. То, чего она совсем не ожидала. Я закрыла дверь и повернулась к ней:

— Пойдем. Я покажу тебе твою комнату.

Я отвела ее в детскую.

Я не была дурой и понимала, что рано или поздно муми заявится и проверит, живет ли Фуми с нами. Если бы я начала с ней конфликтовать, стало бы только хуже. Муми попросила бы меня уйти, и, хотя Акин все время твердил, что любит меня, я больше ему не верила. Но мне хотелось ему верить. У меня не было ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестер. Акин был единственным, кто стал бы меня искать, если бы меня украли.

Сейчас я понимаю, что именно поэтому смирилась со всеми последующими унижениями: мне нужен был кто-то, кто заметил бы мое отсутствие, если бы я вдруг пропала.