Останься со мной

40

Я здесь. Дрожащими руками поправляю покрывало; сердце рвется из груди, но я здесь, и я никуда не уйду, пока не повидаюсь с тобой.

Сотни гостей собрались в дорогих шатрах с кондиционерами — на проводы твоего отца не поскупились. Для его поминок арендовали школьное футбольное поле. Повсюду растяжки с фотографиями покойного, дежурят полицейские, отлавливая нарушителей, а гирлянды лампочек будут подсвечивать торжество до поздней ночи. Повезло умереть тому, чьи дети могут устроить такой фестиваль в его честь. Но я пришла не из-за его смерти; я пришла из-за ребенка, которого оставила и чью смерть не хотела видеть.

Я хотела вернуться много раз, расспросить тебя о ее последних минутах. Надежда казалась слишком большой роскошью, и я отказалась от мысли, что она могла выжить. Я думала вернуться, но лишь для того, чтобы спросить, страдала ли она от боли.

Много раз я собирала сумку и велела водителю приготовиться к поездке в Илешу. Но когда наступало время уезжать из Джоса, замирала и не могла встать с кровати. Казалось, от малейшего движения я разобьюсь на миллион крошечных кусочков. Эти дни я проводила в кровати и беззвучно плакала; слезы стекали по щекам и щекотали ухо, потому что сил не хватало даже их вытереть. Через десять лет я перестала планировать эти поездки и целых пять лет не собирала сумку и не просила водителя приготовиться к поездке на юг.

А теперь я готова; теперь мне хватит сил выслушать, как прошли ее последние минуты, и узнать, где она похоронена. Нет смысла отрицать, что со мной случилось худшее, что только может случиться с человеком; факт, что я не видела могилы детей, не отменяет того, что я пережила их, ведь это они должны были стоять у свежевырытой могилы и бросать песок на крышку моего гроба. Акин, мне теперь плевать на уважение к традициям: я хочу увидеть могилу дочери.

В шатрах все оформлено в желтых и зеленых тонах. Зеленые скатерти и желтые атласные чехлы для стульев с зелеными бантами. Я сажусь на первый попавшийся стул в шатре, где значится твое имя; тут около тысячи гостей. Ты, должно быть, крупно потратился, но гостям этого мало. За столиком все жалуются; никому не подали угощение. Даже воду.

— Но шатер очень красивый, и эти банты на стульях, — я по привычке вступаюсь за тебя, будто речь о моей семье, будто я не сбежавшая блудная жена.

Сидящий рядом мужчина фыркает:

— И что прикажете есть, скатерти? Я и дома могу пообедать. Если им не по карману нас кормить, зачем позвали такую ораву? Их кто-то заставлял устраивать такие пышные похороны? Насильно заставлял?

— Официанты скоро подойдут, я уверена. — Я встаю и сажусь за другой столик. Я не нахожу себе места, барабаню пальцами по колену и ищу в толпе голову, похожую на твою. Шапочку ты наверняка снял; у тебя голова потеет. Я ищу непокрытую голову.

— Проверка микрофона, проверка микрофона. Раз, два, три. Проверка, проверка; раз, два, раз, два, — слышится голос в динамиках.

И тут я тебя вижу; ты стоишь через стол от меня. Я смотрю на твои губы: нижняя так и осталась ярко-розовой. Ты меня не видишь; твой взгляд скользит по рядам, ты рассеянно приветствуешь гостей. Я впиваюсь ногтями в ладони, так хочется протянуть руку и дотронуться до тебя. Я растеряла всю свою храбрость; мне уже не хочется ничего знать, неизвестность представляется куда более заманчивой, и я цепляюсь за нее. Что, если я не готова узнать, как умерла моя дочь? Что, если мне не нужно этого знать?

— Это Баба Ротими, банкир; вы только посмотрите на него, ходячий банковский счет, — говорит женщина за моим столом и хлопает себя по бедру. Она следит за тобой взглядом.

Я удивлена, что тебя по-прежнему называют папой Ротими; надеюсь, никто не говорит тебе это в глаза. Жестоко напоминать об утрате.

— А его брат здесь? Единственные сыновья своей матери; слышала, они даже не здороваются, — говорит ее соседка.

— Конечно, он здесь. Это же и его отец тоже, разве нет? Ради покойного отца можно и помириться, — отвечает первая.

— А слышали, что говорят — мол, они из-за его жены поссорились? Бывают же стервы, ни за что не хотят ладить с родственниками мужа.

Значит, так обо мне думают? Я стерва, а ты — святой. Я встаю, хожу по шатру кругами и наконец вижу тебя. Ты стоишь у столика с напитками.

Возле тебя девочка-подросток. Она похожа на меня, но у нее твой нос. Я моргаю, но она не исчезает: так и стоит рядом с тобой. Я приближаюсь, от изумления раскрываю рот. Я много раз представляла эту встречу, но никогда не думала, что увижу, как ты обнимаешь ее за плечи, не позволяла себе представлять, что она будет стоять и улыбаться тебе.

Почему ты мне не сказал?

Я смотрю ей в глаза, а ее взгляд рассеянно скользит по мне: она смотрит на меня как на постороннюю, как на человека, которого видит впервые. Слова рвутся наружу, заполняют грудь, вытесняя воздух, и мне становится трудно дышать. Ты поворачиваешься и видишь меня. Я перевожу взгляд с твоего лица на нее; голова идет кругом. Я думала, что проиграла эту битву, а вдруг оказалось, выиграла — не просто битву, а войну.

У нее глаза моей матери, ее длинная шея и тонкая черточка губ. Я хочу дотронуться до нее, но боюсь, что она отпрянет или испарится. Я делаю глубокий вдох, и в этот момент она тянется и дотрагивается до крестика на золотой цепочке.

Я подхожу ближе.

— Это моя дочь? Акинйеле, это моя дочь?

41

Йеджиде, каждый день с тех пор, как я послал тебе приглашение на похороны, я тревожился, как пройдет эта встреча. Тими несколько раз успокаивала меня и говорила, что все будет в порядке. Но что она знает? Она-то думает, у нас еще есть шанс стать счастливой семьей. А я знаю, что надеяться не стоит, — уверен, что надеяться не стоит, — но, когда дело касается тебя, я никак не могу перестать надеяться.

— Кто это? — повторяешь ты, указывая на Тими, но глядя на меня. — Это Ротими? Акин, кто это?

Дочь предпочитает, чтобы ее называли Тими; мол, она сама по себе, она не хочет быть памятником сестре и брату, которых даже не знала. Я с ней согласен. Она планирует официально сменить имя, но сперва хочет обсудить это с тобой. Она всегда верила, что мы тебя найдем, но с тех пор, как мы узнали твой адрес, отвергала все мои планы. Мы бронировали рейсы и так и не являлись на самолет. Я писал письма, а она рвала их. Она писала письма и рвала их.

«Что, если мама скажет, что я ей не нужна?» — спросила она однажды на выходе из аэропорта, бросая в мусорку разорванные письма, которые писала с таким старанием. Я отвечал, что ты ее любишь и никогда бы не ушла, если бы знала, что она жива. Что она тебе очень нужна. «Даже с анемией? — спросила она всего раз. — Знаешь, у меня есть друг в университете, у него та же болезнь, и его отец из-за этого ушел из семьи. Не вынес. Если мама поэтому ушла, так и скажи. Я переживу». Тогда я ответил, что, пока ты жила с нами, ты ни на миг не выпускала ее из виду и в день, когда уехала в Баучи, впервые вышла из дома, не держа ее на руках. Я рассказывал ей о тебе только хорошее; считал, что так правильно.

Это она предложила послать тебе приглашение на похороны после смерти деда. Сама выбрала курьерскую службу, а приглашение отправил я. С тех пор мы ждали и волновались, и вот ты приехала и стоишь перед нами.

Тими касается моей руки, наклоняется и шепчет:

— Это она?

Ты смотришь на нее и выглядишь так, будто упадешь в обморок. Гости косятся на нас и вытягивают шеи.

Я беру Тими за руку.

— Йеджиде, пойдем с нами.

Чья ладонь вспотела — Тими или моя? Ты идешь следом. Тими все время оборачивается и смотрит на тебя, хмурится, словно боится, что обернется, а ты исчезнешь. Мы отходим от шатра; музыка затихает, я слышу стук твоих каблуков по твердой земле. Мы стоим у школьного корпуса; его недавно покрасили.

Мы заходим в класс. Я откашливаюсь.

— Да, это Ротими, — говорю я, — но теперь мы зовем ее Тими.

— Боже! Мне нужно сесть.

Ты садишься за деревянную парту, наклоняешься и роняешь голову на руки. Мы с Тими смотрим на тебя. Тими крепче хватает меня за руку, и у меня немеют пальцы.

— Наконец мы тебя нашли, — говорит Тими. — Помнишь Болу? Она поступила в магистратуру в Университет Джоса. Зашла в твой магазин за золотом и узнала тебя.

Ты смотришь на Тими, приоткрыв рот. Я слышу, как ты дышишь.

— Если захочешь уйти, ничего страшного. Я… я просто хотела… я просто хотела тебя увидеть. Вот и все.

Но она хотела не только этого. И я. Она хочет, чтобы ты обняла ее и сказала, что не забывала о ней ни на минуту, хотя думала, что больше не увидишь ее никогда. Она хочет, чтобы ты осталась.

— Ротими. — Ты встаешь.

— Тими, — дрожащим голосом поправляет она. — Меня теперь все зовут Тими.

— Моя дочка. Омо ми.

Тими выпускает мою руку, а ты делаешь шаг ей навстречу.

Ты касаешься ее лица, будто хочешь вытереть слезы, но она не плачет. Твои щеки тоже сухие. Она опускает руки и ждет, пока ты ее обнимешь, а потом осторожно обхватывает тебя руками, словно боится сломать.

— Ротими… Тими, — говоришь ты, — ты можешь подождать снаружи? Пожалуйста? Мне нужно поговорить с Акином.

— Хорошо, — отвечает она, улыбается и добавляет: — Отпусти меня. Ты меня держишь, я не могу уйти.

Она высвобождается из твоих объятий и выходит. Идет с прямой спиной, высоко подняв подбородок, — совсем как ты. Она выходит из школы, встает боком к окну и расправляет желтое платье.

— Ты сказал, что она без сознания. — Ты стоишь ко мне спиной, но я знаю, что ты смотришь на Тими.

— Так и было. Я дошел до больницы пешком. Держал ее над головой на вытянутых руках, чтобы солдаты не стреляли. Мне не разрешили взять машину, даже когда увидели, что она без сознания.

Ты поворачиваешься ко мне и вглядываешься в мое лицо. Если ты мне не поверишь, я не стану тебя винить, но все было именно так. Ты хмуришься, прислоняешься к стене и поворачиваешься к открытой двери. Ты долго молчишь; минуты тянутся как часы. Тишину нарушает лишь тихая музыка из шатров. Я пытаюсь подыскать слова и нарушить молчание, но могу думать лишь о том, как ты красива даже спустя годы, а ты хочешь услышать совсем другое. И я решаю подождать твоих вопросов, прежде чем скажу слова, которые много раз репетировал перед зеркалом, твоим зеркалом, перед которым сидела ты, когда у нас была одна спальня.

— Что ты ей про меня рассказывал? Как объяснил мой уход?

— Я сказал, что позвонил тебе и сказал, что она умерла. Она считает, что ты ушла, потому что думала, что потеряла еще одного ребенка.

Ты собираешься уходить и направляешься к выходу. К Тими. Но вдруг останавливаешься и поворачиваешься ко мне:

— Ты рассказал ей про нас с Дотуном? Про то…

— А ей нужно это знать?

Ты выпячиваешь губы и киваешь.

— Как… как ее здоровье?

— Она храбрая девочка.

Ты повышаешь голос, будто ждешь, что я начну спорить.

— Сегодня я хочу побыть с ней.

— Конечно, — отвечаю я. — Я приготовил тебе комнату у нас дома. Можем прямо сейчас уйти, если хочешь.

Ты смотришь на меня так, будто я дал тебе нож и велел саму себя зарезать.

— Нет. Я не пойду к тебе в дом.

Услышав эти слова, я проглатываю все, что хотел сказать и так старательно репетировал: «Я хочу, чтобы ты жила со мной. Мы можем жить как друзья. Я скучал по тебе. Если захочешь завести любовника, я буду не против, просто мне ничего не говори. Мы можем все начать сначала, с новыми правилами».

— Если Ротими… то есть Тими, если Тими не против, я хочу пригласить ее в свою гостиницу, чтобы она переночевала у меня. Завтра мы приедем к тебе — и тогда обсудим, как все будет дальше.

— Конечно, — отвечаю я.

— Хорошо. — Ты отворачиваешься, ослабляешь узел на покрывале и крепче завязываешь его, а потом выходишь на улицу. Подходишь к Тими и берешь ее за руку; вы касаетесь друг друга лбами. Ты говоришь с ней. Она кивает. Ты обнимаешь ее за плечи, и вы уходите.

42

Я держу дочь за руки, вожу большим пальцем по ее ладоням, касаюсь ее запястья и нащупываю пульс. Мне это не снится. Дочь здесь, она стоит передо мной, повернувшись спиной к двери школы. На ней золотые сандалии, ногти на ногах накрашены зеленым лаком. Фестончатый подол желтого платья касается колен, на шее — золотая цепочка с крестиком, на губах — розовый блеск, глаза подведены черным карандашом. Она здесь. Я делаю шаг к ней, прижимаюсь лбом к ее лбу и чувствую ее дыхание на своем лице. Платок на ее голове касается моего платка.

— Ротими… Тими. Тими. — Больше у меня ничего не получается сказать.

Я пересчитываю ее пальчики, захватив их большим и указательным пальцами, и еле сдерживаюсь, чтобы не встать на колени и не пересчитать пальцы на ее ногах. Я Фома неверующий, я не верю глазам своим; прежде чем возрадоваться, мне нужно потрогать то, что я увидела. Дочь смаргивает слезы и улыбается.

Я касаюсь крестика.

— Это… тот самый?

— Папа сказал, ты мне его подарила. — Она откашливается. — Я все время его ношу.

Думая о годах, что моя дочь провела без матери, я не сдерживаю слез. Мне хочется обхватить ее лицо ладонями, чтобы и она дала волю слезам. Крепко прижимать ее к груди, пока ей не станет лучше, но я понимаю, что не знаю, будет ли она плакать. Я даже не знаю, сама ли она завязала этот красивый геле[44] или кто-то помог ей расправить края. Дитя, которое я оставила, превратилось в молодую женщину, которую я узнаю, но не знаю. Слезы накатывают новой волной; в этот раз я плачу за себя и годы, прожитые бездетной матерью. Все эти годы кто-то другой вел мою дочь в школу, держа ее за руку; кто-то другой научил ее чертить идеально ровные стрелки.

— Прости меня. Если бы я знала, что ты жива… если бы я только знала, клянусь, вернулась бы. Я бы вернулась за тобой.

— Но ты здесь. — Она утирает мне слезы. — Теперь ты здесь.

Ее слова омывают меня, даруя прощение за потерянные годы.

— Муми, — шепчет она.

Я оглядываюсь, думая, что она обращается к свекрови.

— Бабушка? Где она?

Дочь смеется. Я слышу ее чудесный смех и улыбаюсь. Мне хочется, чтобы он вечно звенел в моих ушах.

— Мама, как же я ждала, когда смогу назвать тебя «муми». Ты моя единственная муми. Бабушку я так не называю. — Она трогает крестик и пожимает плечами. — Никто меня не понимает. Такая уж я странная.

— Я тебя понимаю. — Я понимаю, как слово, которым другие бросаются походя, становится заклинанием, что ты шепчешь во тьме, пытаясь залечить незаживающую рану. Помню, я думала, что никогда не смогу произнести его вслух, слишком оно было личное. Я сомневалась, что смогу сказать его при всех. Поэтому я понимаю, каким даром является это простое слово, несущее в себе обещание нового начала.

— Можешь еще раз сказать? Еще раз назвать меня так? — прошу я и радуюсь, что моему ребенку никогда не придется искать замену своей муми.

Дочь меня обнимает.

— Муми, — дрожащим и ласковым голосом произносит она.

Я закрываю глаза, будто принимая благословение. Внутри распускается бутон, и радость разливается по телу. Незнакомое, но неоспоримое чувство, оно тоже сулит новое начало и наступление чудес.