Остров вечного лета

СОК КОКОСОВ

Наконец-то мы вырвались из Коломбо! Автобус пересек по мосту Виктории широкую зеркальную Келани-Гангу и покатился на север по длинному прямому шоссе. Оно параллельно берегу, но, как и улица Голль-Роуд, отделено от моря полосой кокосовых насаждений.

Взглянешь вперед — суживающаяся к горизонту лента асфальта. Справа и слева к той же точке сходятся треугольниками две зеленых стены; такую картину очень легко нарисовать. Совсем так и на прямых автомагистралях нашего севера видны уходящие к горизонту шпалеры елового или соснового леса. Здесь вместо елок ликующие громады кокосовых крон, но к горизонту и они сливаются в узкие полосы зелени — совсем по-русски.

Коломбо словно и не хочет кончаться. Через каждую сотню-две метров между кокосовыми пальмами видны коттеджи, крытые черепицей, с большими верандами, а часто окна и двери так широко открыты, что и весь дом напоминает веранду. Квартиры — точно сцены с открытым занавесом. Если бы мы не так мчались, видно было бы обыденное течение домашней жизни.

Изредка попадаются огромные купы хлебных деревьев — мы с нетерпением ждали первой встречи с ними. Ствол, и прямо на стволе растут… конечно не булки, нет, но крупные овальные плоды светло-зеленого цвета с шероховато-пупырчатой кожурой. Плоды прямо на стволах — значит, так же на стволах росли и цветы. Профессор Черепнин радуется: как прекрасно выражено явление к.а.у.л.и.ф.л.о.р.и. и!

Все-таки и наличие специального термина не спасает от впечатления, что плоды эти не растут на стволе, а просто подвешены на гвоздиках!

А вот и другое дерево — его тоже называют хлебным, но тут плоды вполне нормально висят на ветвях. Хлебных деревьев здесь два вида, из них лишь второе и в буквальном переводе называется хлебным («бредфрут»); первое же, с плодами на коре ствола, чаще именуется «джекфрут», или просто «джек».

Постройки так и не кончаются, только фешенебельные виллы стали перемежаться с, более бедными крестьянскими хижинами, крытыми чем-то вроде тростника.

— Смотрите-ка, пальмовые рогожи из цельных листьев!

Пальма и рогожа — какое, казалось бы, несозвучное сочетание. Но перед нами целая изгородь из рогожных щитов, каждый из них состоит всего из одного пальмового листа. Отдельные «перья» пальмовых вай, не оторванные от стержня и уцелевшие через одно перо нетронутыми, составляют как бы основу «ткани» этой рогожи. А соседние «перья» (тоже через одно) загибаются под 90 градусов, после чего их пропускают по всем правилам ткацкого дела в виде лент, поперечных к основе. Так живой лист превращается в рогожную ткань. Недаром столько рассказывают о разностороннем использовании кокосовой пальмы!

Близ староголландского городка Негомбо останавливаемся у широкой лагуны, на берегу которой расположен рестхауз. В переводе это означает «дом отдыха», но фактически— казенную гостиницу типа наших черноморских пансионатов.

Цейлон неплохо приспособился к своей роли «азиатской Швейцарии». Превосходные дороги обеспечивали английским колонизаторам не только осуществление власти над любой частью острова, но и способствовали развитию туризма.

Коломбо — узел великих трансокеанских маршрутов. От Суэца в Австралию и из Кэйптауна к Сингапуру любые корабли заходят сюда бункероваться углем, хотя своего угля и нет на Цейлоне. И за два-три дня, пока корабль грузится, его пассажиры рассыпаются по острову, спешат к ботаническому саду и храму Зуба в Канди, наслаждаются высокогорной прохладой Нувары-Элии а некоторые проникают и к древним городам Ланки — к руинам Анурадхапуры, Сигирии и Полоннарувы.

Во имя удобства путешествующих по острову и созданы на английский манер эти рестхаузы, удобные бенгалоу, которые встречаешь на любой дороге Цейлона каждые 20–30 километров пути. В любом из них полагается жить не более чем по трое суток, конечно, далеко не задешево. Обеспечен полный пансион в обстановке вполне европейского комфорта.

Рестхауз Негомбо был выбран хозяевами как база для еще одного дозволенного морского купания. Но перед купанием было очередное угощение. Цейлонцы знают, как возбуждает жажду непривычная для северян жара, и в любом месте устраивают нам прежде всего вкусные «водопои». Мы уже испробовали остро газированные оранжады и лимонады, забавно жгучее и чуть хмельное пиво «джинджё», несколько видов шипучих вод с громкими названиями «львиных» и «слоновых» напитков. Среди них, кстати, совсем затерялось и не произвело никакого впечатления пресловутое кока-кола, явно пасующее на Цейлоне даже в рекламе по сравнению с местными водами.

Но в Негомбо нас ждал новый напиток — молодое тодди, — чуть сбраженный кокосовый сок со льда. О нет, совсем не только потому, что любой глоток холода был счастьем после полуторачасовой поездки по экваториальной жаре, нам так понравилось тодди. Мутный молочно-серый напиток радовал освежающей остротой. Что он напоминал? Когда-то продававшийся на улицах Москвы и позабытый теперь молочно-кремовый оршад? Или крымскую бузу, при этом лучшие, наиболее острые и терпкие ее варианты?

Кто-то сравнивает этот кокосовый «квас» с кумысом, а еще кто-то называет кокосовым молоком. Но нас поправляют: это не молоко, а сок из соцветий, только уже забродивший. Соком ореха нас угостят сегодня же. Но европейцы часто ошибаются, называя молоком и сок кокосового ореха. Кокосовое молоко — это совсем другое: напиток, приготовленный из кокосовой мякоти — копры. Позже нас угостили и таким молоком, напоминающим миндальное.

У остатков староголландской крепости колокольня европейского типа. А внутри крепости — нечто вроде тюрьмы под названием «Школа малолетних преступников». Надо ознакомиться и с таким вариантом народного образования.

Пока мы ждем у входа, железнорешетчатые врата раскрываются, но не для того, чтобы впустить нас, а чтобы выпустить из застенка неожиданно торжественную процессию. Несколько учеников-заключенных — темнокожие четырнадцатилетние юноши в светло-бурых (светлее чем тело) рубахах и трусах вшестером несут натянутое в воздухе теневое покрывало над низкорослым толстым и лысым человеком. Это европеец, но декорированный в ярко-оранжевую, блещущую шелком тогу.

Мы уже знали, что такие оранжевые одеяния — отличительный признак буддийских священнослужителей и что обнаженное правое плечо должно символизировать готовность их к нищете и отрешенности от всех земных благ. Готовы мы были уважать и стремление коротенького европейца затенить свое нежно-розовое темя от субэкваториального солнца. Наконец, ничего противоестественного не было и в том, что подобное учебное заведение навещает вероучитель, пусть даже в неожиданном сочетании: европеец, проповедующий буддизм. Но торжественное несение шестью «цветными» юношами покрывала над светлой главой белого человека, с такой готовностью отрешающегося от благ, оставило неприятно коробящее впечатление.

Хорошо еще, что оранжевый пастор сел после этого не в паланкин, несомый носильщиками, а на вполне современный автомобиль и укатил асфальтированной по современной же дороге.

Воспитанники школы живые остроглазые мальчишки, попавшие сюда преимущественно за мелкие кражи и обучающиеся тут года по три наукам и ремеслам. Они уверяют, что это не тюрьма, а школа особого рода, и даже угощают нас своей «самодеятельностью» Особенно запомнился танцор Перейра — юноша лет 15 продемонстрировавший прямо-таки профессиональное исполнение древнеиндийских танцев.

Показывал нам эту школу хорошо подтянутый и собранный сингал в полувоенной форме с властным и волевым лицом, видимо, умеющий не только подчинять себе, но и пользующийся у ребят авторитетом педагога.

Уже после того, как в адрес танцора Переиры был пущен по мальчишеским рукам скромный сувенир — значок с изображением Московского университета, — наш гид сказал нам, что вручение подарков воспитанникам не дозволяется.

Веселые узники шумной толпой провожают нас к воротам крепости. Простившись с этой «школой» и «школьниками», подходим к большой лагуне Негомбо.

Мы еще издали заметили на ее поверхности какие-то странные не то суда, «не то сооружения в виде двух параллельных брусьев, лежащих на воде и соединенных в воздухе двумя выпуклыми поперечными дугами. Эти конструкции скользили по водной глади, удивительно) напоминая долгоногих насекомых-водомерок, которые скользят по зеркалам прудов, как конькобежцы по льду, не проваливаясь сквозь пленку поверхностного натяжения.

«Водомерки» чертили лагуну в нескольких местах, но разглядеть их издали было трудно. Теперь у причалам мы не только рассмотрим загадочные конструкции в упор, но и поплаваем на этих цейлонских гондолах.

Вдоль дощатого помоста-причала в воде вытянулось! узкое и длинное долбленое бревно. Две дугообразные поперечины соединяют его с параллельным, невыдолбленным стволом. Это привет из Океании — катамараны, лодки с противовесами, сообщающими им чудесную устойчивость. На таких суденышках полинезийцы бороздят океанские просторы и терпят штормы. Цейлон — западный предел распространения этого типа лодок, сюда доносится последнее дуновение Тихого океана.

Влезаем в одну из катамаран. Лодка так узка, что приходится садиться на борт, обращенный в сторону противовеса.

Кормчий, он же гребец, отталкивается, а затем и управляет лодкой при помощи единственного весла. Начинается плавание в полинезийском челне по дремлющей цейлонской лагуне. Над берегами склонились кокосовые пальмы.

Какой баркаролой передать очарование этого рейса? Мы еще не знаем и не создали ни одной песни о Цейлоне, но зато всем нам известна «Индонезия» — песня широкая и спокойная, как эта лагуна.

Как приятно произносить эти слова в песне, когда она звучит на фоне пальмовых рощ, действительно раскинувшихся по берегам.

По косе, на которую нас доставила катамарана, убежит тропинка. Через какие-то еще протоки соседних лагун переброшены легкие пешеходные мостики.

Присматриваемся к зелени, склонившейся над водой протоков. Кусты двухэтажные и как бы бородатые. Ниже определенного уровня густая зелень сменяется сплошным ярусом голых вертикальных не то стеблей, не то корней коричневато-серого цвета. При этом часть этой корневой «бороды» висит над водой, а часть достирает воды и укореняется на дне.

Мангровые заросли!

Мангровы, о которых столько читано и слыхано, мангровы, таинственные и зловещие, кишащие москитами и змеями, — вот они, рядом, простые и доступные взгляду. От них дышит сыростью, а густота висячих корней такая, что не возникает и желания через них пробираться.

Вот, кажется, — ничего особенного. Поглядели на бородатые, нависающие над водой кусты. А какое удовлетворение давней жажды географа! Какая радость— право знать и говорить: я видел мангровые заросли!

Группа сингалов на краю рыбацкого поселка готовит нам очередное угощение. Двадцатилетний атлет берет в руки ярко-оранжевый кокосовый орех и ловкими ударами тесака срубает ему сферический сегмент макушки.

Из образовавшегося отверстия можно пить кокосовый сок. Надо ли говорить, с каким интересом мы прильнули каждый к своему ореху-бокалу? Ведь опять-таки столько читано о целительной прохладе и приятном вкусе «кокосового молока». К тому же так недавно нас пленил сбраженный сок кокосовых соцветий, искристо-хмельное тодди…

Бывало очень досадно в чем-то разочаровываться на Цейлоне. Но именно свежий, выпитый прямо из ореха кокосовый сок у большинства из нас не оправдал ожиданий. Замутненная хлопьями копры сладенькая водица куда хуже нашего весеннего березового сока. Да и прохладной этой жидкости быть не от чего! При средней температуре воздуха плюс 26 градусов — откуда взяться холоду хотя бы и в самой сердцевине ореха? Пьем как парное молоко — только в этом с молоком и сходство.

Конечно, когда кругом нет шипучих вод со льда, будешь воспринимать и кокосовый сок как великое благо природы. Потому его так и благословляли путешественники прошлого, да и не только прошлого. Совсем недавно живительной влагой казался этот сок добравшимся до Полинезии пассажирам плота «Кон-Тики». Впрочем, и мы — что кривить душой — снова достаточно хотели пить, так что и эту мутную теплую жидкость старались допить до дна…

Выпив сок, как было не попробовать и копру — белую, упруго плотную мякоть, выстилающую изнутри деревянистый «футляр». Ведь, кроме нее, никакого привычного нам ядра у кокосового ореха нет. Место ядра занято соком, налитым в сферическую, выстланную копрой полость.

Именно эту мякоть строгают на своеобразную крупу, прессуемую потом в виде конфет и халвы, или идущую на изготовление разных пудингов. Из нее же выжимают кокосовое масло.

Копра оказывается вкусной, и ломтик за ломтиком, вырезаемые прямо из ореха, исчезают в наших ртах. Что это? Не то фрукт, не то орех (есть оттенки того и другого), не то, наконец, прессованный сладковатый?сыр повышенной жирности… Кушанье настолько приторно сытное, что мало кто справился за один раз со всей копрой, находившейся в одном орехе.

О СИНГАЛЬСКОМ И ГУЦУЛЬСКОМ

Неожиданное чувство: при всей новизне и невиданности цейлонской природы и людей, здесь все же мало той небывалой экзотической остроты, которая невольно ожидалась от этой поездки.

Деловитая обжитость природы в сочетании с обычным, вполне черноморского вида морем (хотя это и (океан), с прямолинейными песчаными берегами, с обилием асфальтированных дорог и бензозаправочных станций, с нигде не кончающимися населенными пунктами — все это производило впечатление прежде всего (обыденно будничное. Праздничным было только обилие солнца, а густокронные пальмы и красиво цветущие в январе деревья придавали ландшафту лишь оттенок экзотики, не создавая фона.

Но вот и первая дальняя поездка по Цейлону — маршрут на крайний юг, в город и древний порт Галле, как раз в тот, название которого англичане переделали в Голль. Само имя города (от сингальского гала — «гора») говорит о гористости этого побережья, а репутация древнего порта, который до создания искусствен-ной гавани в Коломбо был первым портом Цейлона, Свидетельствует и о том, что тут мы увидим красивую природную бухту.

Ехать в Голль нужно, конечно, по Голль-Роуд, через уже знакомую нам Маунт-Лавинию. И опять впечатление, что Коломбо нигде не кончается. Вдоль всей дороги на юг от города тянется непрерывная вереница зданий, утопающих в пальмовых садах. Только изредка дорожные указатели извещают путников, что начинаются и кончаются числящиеся самостоятельными населенные пункты — Моратува, Панадура, Ваддува…

Автобус мчится. Где-то впереди рядом с шофером мистер Кингсли, в этой поездке наш главный гид, что-то объясняет, но в задней части автобуса нам не слышно. Хорошо, что у меня с собой путеводитель и ряд сделанных еще в Москве выписок — пытаемся быть сами себе гидами. Но что можно разглядеть на скорости 80 километров в час, когда дивный кокосовый лесосад мчится мимо, как в ускоренно провертываемом кинофильме?

Мост через огромную, торжественно покойную реку. Испускаем коллективный стон — неужели даже здесь мы не остановимся, не сфотографируем эту зеркальную гладь в раме из пальмовых крон и стволов? Нет, автобус останавливается возле маленькой придорожной дагобы, ослепительно белой, похожей на дорогую игрушку. Скорее бежим и запоем фотографируем величаво полноводную Калу-Гангу с плывущими по ней плотами.

Снимаем и дагобу — пронзительную белизну на фоне жгуче синего неба. Колоколообразный корпус дагобы украшен понизу, словно юбка оборками, четырьмя ярусами горизонтальных карнизов, а поверху параллелепипедом в виде теремка; его венчает цилиндр, а еще выше — суживающийся с изящным изгибом конический шпиль; все это ослепительно легкое, призванное поднимать настроение и возвышать души молящихся.

Город Калутара, расположившийся на берегу Калу-Ганги, славится художественным корзиноплетением. На фабрике милые девушки плетут из разноцветно окрашенных пальмовых волокон портмоне и коврики, сумочки и коробочки. Орнаменты на первый взгляд простые (из взаимно-перпендикулярных волокон сложных вензелей, кажется, не сплетешь). Но, как и в русских вышивках крестом, фантазия художниц создает на веерах и шляпах чудесные ритмы, целые мелодии из разноцветных квадратов и уступов..

Вот надоел шахматный порядок квадратных клеток, и по плетению побежали вытянутые прямоугольники. А вот наперерез вертикалям и горизонталям стремительно ушел вкось диагональный орнамент из струящихся зигзагов…

Некоторые изделия кажутся удивительно знакомыми. Такие вышивки у нас делают на концах полотенец или на краях скатертей. Красный с желтовато-белыми «зетами» и мелкой двухрядной черной строчкой бумажник — это совсем как гуцульское рукоделие на рукавах у карпатских дивчин… И в подборе красок сингальские дивчины могли бы посоревноваться с гуцульскими: при всей пестроте и яркости — столько вкуса, такое чувство пропорций, сложных ритмов, умение дать в орнаменте и неожиданную паузу, и цветовой акцент, и озорную асимметрию…

Что это? Случайное совпадение, вызываемое требованиями геометрии материала, или тоже перекличка далеких культур, развитие от неведомых общих истоков?

Получаем в подарок по изящному портсигарчику, а художницы-сингалки еще долго будут рассматривать виды Москвы на оставленных нами открытках и значках. И кто знает, не удивится ли следующая группа туристов, путешествующая по Цейлону, увидав в орнаментах плетений из пальмовых волокон уступы Спасской башни или абрис Московского университета? Это уже наверняка можно будет назвать перекличкой культур!

КОРАЛЛОВЫЙ БЕРЕГ

Южнее Калутары дорога вырывается к самому прибою. В бескрайнюю даль уходят песчаные безлюдные пляжи — и тут никто не купается в океане!

В Побережье становится разнообразнее. Навстречу прибою выбежали округлые скальные глыбы, беспокойнее стал весь рельеф. Почувствовалось, что нагорье Цейлона подходит все ближе и ближе к берегу.

Пляж местами не чисто песчаный. Иногда прибой обгладывает горизонтальные серые плиты, с едва ощутимым наклоном уходящие в воду. Издали они кажутся цементными.

К В правых окнах то и дело возникают неповторимые по живописности ракурсы, удивительные сочетания прибрежных утесов, украшенные пальмами мысы. Хочется фотографировать ежеминутно…

Мистер Кингсли неумолим. Он сам южанин, уроженец Галле, и, видимо, торопится привезти нас на свою родину к слишком точно обусловленному сроку. Ответ его краток:

— Успеем, здесь же поедем обратно.

Но разве можно откладывать что-либо на обратный путь? Поедем ночью или в дождь — вот и пропали безвозвратно все эти пейзажи… снимать прямо из окна, на хоть что-нибудь, как бы оно ни вышло.

Именно об этом участке много почитать, и я знал, что интереснейший в геологическом нигде на Цейлоне, выразительно свидетельствует об очень недавних поднятиях суши и, тут же рядом, о еще более недавних ее уступках океану.

Я хорошо помнил название места, где эти процессы достигли в недавнем прошлом катастрофических размеров: Хиккадува. Еще перед выездом мы (геологи и географы) дали понять мистеру Кингсли, что Хиккадува нас интересует, что мы знаем, как грозно наступал здесь океан на цейлонскую сушу, как год за годом, особенно резко в 1921 году, он в период юго-западного муссона жестоким прибоем обрушивал в море десятый гектаров прибрежных террас. Мы хотим видеть «недоеденные» морем участки берега, знаем, что они выступают из воды в виде голых гнейсовых куполов, а иногда и в виде более обширных островков, на которых еще уцелели постройки и остатки пальмовых насаждений.

Мы все ближе к Хиккадуве. Слева от дороги появились целые штабели белого ноздреватого камня. Известняк! Молодой коралловый известняк перекрывает здесь древний гнейсовый фундамент Цейлона. Эти рифы подняты тут совсем недавно, залегают всего на 2–3 метра над полосой прибоя, но и этого достаточно, чтобы цейлонцы начали их разрабатывать на обжиг. Нам виден ряд квадратных луж — это заболотились выработанные известняковые карьеры. Здесь правительству пришлось принимать даже специальные меры по борьбе с малярией. Истребленная на влажном юго-западе острова вовсе, эта болезнь вспыхнула здесь с большой остротой именно вследствие заболачивания карьеров.

Хорошо еще, что наш Кингсли уважает показ промышленных предприятий, а то не видать бы нам и этой остановки у печи по обжигу извести. Наши геологи немедленно побежали к наиболее крупным карьерам и уже через пять минут, к удивлению Кингсли притащили к автобусу крупные глыбы коралловых известняков, еще не успевших утратить черт геологической молодости. Как назло, от этой стоянки до моря было не близко, и сфотографировать островки, откромсанные океаном от берега, отсюда не удалось.

Свисток гида, мы снова мчимся, и опять голубеет океан, и вот они уже видны, гнейсовые острова, «щелкаем» их с хода — один, другой, третий.

В один из просветов мелькает и в мгновение скрывается совсем близкий островок с чудесно уцелевшими на нем кокосовыми пальмами. Это он, тот самый, свидетель новейшей геологической катастрофы! Господи, да ведь этот снимок был бы украшением не только книг о Цейлоне — ему место в любой географической хрестоматии, в учебниках геологии!

— Мистер Кингсли! Ведь мы же раз в жизни на Цейлоне, и вы обещали нам остановку у этих скал.

Автобус остановился еще через километр, когда островок с пальмами уже скрылся за соседним мысом.

Из рестхауза нам несут подносы с ледяным оранжадом. Но всем ли нам до питья? Бегом к океану! Ведь тут, у Хиккадувы, к берегу примыкают уже не поднятые, а современные коралловые рифы. Живые кораллы, разве они не мечта любого северянина, читавшего об этом только в книгах о несбыточных путешествиях?

Наши геологи, не сняв одежды и сбросив на ходу лишь обувь, уже бегут по колено в воде туда, к рифам. Едва успеваю за авангардом. Босые ноги хорошо ощущают, что светло-серые плиты, которые мы давно уже видели как бордюр, окаймляющий берега, это совсем не цементированное крепление пляжа: перед нами срезанные прибоем шершавые торцы коралловых «стеблей». Мы проехали десятки километров, видя кораллы и не подозревая этого. Внешне они оказались несравненно невзрачнее, чем ожидалось. А гид и не представлял себе нашего интереса к этим некрасивым серым плитам; он даже не нашел нужным обратить на них внимание гостей.

Хождение босиком по торцам кораллов, хотя и соструганных прибоем, — удовольствие относительное. То и дело встречаются бугорки, шершавые, как наждак, и другие шероховатости, часто с колющими и режущими краями.

Бредем по колено в теплой голубоватой воде. Часть плит смягчена мелкой водорослевой зеленью — по ней босые ноги ступают, как по ласковому бархату. Сквозь воду поверхность рифа становится привлекательнее. У нее есть свой рельеф, какие-то прорытые прибоем уступы, лощины, ярусы. Оступишься с такого уступа — и ты уже по пояс, а то и по шею в воде. Хорошо, что я не поленился раздеться.

Чем глубже, тем менее срезаны, тем ветвистее и белее кораллы — от них уже удается отламывать изящные веточки, забавные рогульки, напоминающие заиндевевшие сучки…

А если замереть и присмотреться, — какая своя, особая жизнь идет на наших глазах в океане. Вот играет стайка крохотных рыбок, окрашенных в звонко синие и зеленые тона; они могли бы поспорить с оперением зимородков. А вот притаился между камнями большой черно-зеленый с лиловатым отливом бугорчатый огурец, пожалуй, по размеру даже кабачок. Это голотурия, то самое животное, которое употребляется в пищу под названием трепангов.

Нами уже овладел азарт — мы ищем и отламываем кораллы, собираем красивые раковины. Успеть больше увидеть и собрать нового!

Шарю руками под водой, ощупываю колко-шершавый уступ кораллового рифа, здесь уже чуть розовеющего. Какая-то промоина, подводный грот. Сую туда руку, шарю и… чувствую острый обжигающий удар по пальцу. Кто-то то ли стрекнул, то ли кольнул непрошенного гостя. Эге, с этим миром шутки плохи! На пальце капля крови, как после укола шприцем. Высасываю, сплевываю. Мало ли какая тварь могла возмутиться моим панибратством с кораллами! Кстати, мы читали о том, что в море тут водятся ядовитые змейки.

По пляжу уже разносится настойчивый свисток Кингсли. Шеф опять торопится. Куда, зачем? Неужели, впервые в жизни попав на коралловые рифы, мы должны расстаться с ними после первых же двадцати минут знакомства?

Около нас толпятся каштановые мальчуганы и предлагают купить те самые мелкие ракушки и коралловые веточки, которые мы могли бы и сами набрать полный автобус, проведи мы здесь часа хотя бы два-три. А нет ли у них кораллов покрупнее?

Рисуем первому попавшемуся мальчонке на песке очертания большого коралла. Он оживляется, чуть отбегает в сторону и на наших глазах откапывает из песка припрятанный впрок белоснежный коралл, целое махровое соцветие из десятков крупных ветвей, разделяющихся далее на сотни мелких веточек. Всего рупия — и дивный «каменный цветок» в наших руках. Хоть эту память мы унесем навсегда о коралловых рифах Цейлона!

ГЁЛЬ-ГЬЮ

И вот, наконец, место, где все не так, все особенное. Для этого надо было расступиться гористому берегу и в пазуху между отрогами низких кряжей налиться обширной голубой бухте. Сначала думаешь, что внутри бухты поросшие пальмами острова. Но меняются ракурсы. Два «островка» соединены перешейками и между собой и с берегом: к двугорбому выступу суши, деля залив надвое, бежит широкая песчаная коса — по ней сразу же захотелось пройти.

Когда много голубого внизу (залив) и сверху (небо), то как усиливается яркость залитой солнцем зелени пальмовых рощ! До сих пор мне казалось слащавым стремление прежних авторов смаковать красоты Цейлона, как райские. Но эти пальмовые полуостровки, «поставленные» среди лазурного залива так прихотливо и освещенные солнцем с такой щедростью, поневоле хотелось назвать райскими. И надо было как-то встряхнуться, чтобы напомнить себе — ведь это правда, это сама жизнь! И хижины гнейсового полуострова обитаемы, и, может быть, в них течет совсем не райская жизнь со своими тяготами, болезнями и лишениями…

История не пощадила райского уголка и не простила ему существования такой безмятежно голубой бухты. Было время, когда Гала славилась как великий торговый узел, скрещение морских путей Запада и Востока. Именно здесь, в древнем селении Таршиш, под прикрытием входных мысов и шпоровидного внутреннего полу-Вострова встречались между собой гости из дальних морей, смелые и предприимчивые мореплаватели — купцы Аравии и Китая.

Немудрено, что такую бухту оценили и не замедлили захватить первые же вторгшиеся на Цейлон европейцы. Памятником сурового прошлого встала над западным входом в залив воздвигнутая еще португальцами и усиленная голландцами крепость. По верхним обрезам ее стен раскинулись теперь привольные газоны — заменательные «эспланады» для приморских прогулок. Древние бастионы, пьедесталы для допотопных береговых батарей — теперь все это лишь кругозорные точки, одна другой краше, позволяющие любоваться бухтой и городом Галле. Впрочем, не только бухтой и городом.

С крайнего юга Цейлона мы глядим на Индийский океан. Где-то совсем близко — километрах в шестистах с небольшим — бежит по его волнам воображаемая нить экватора. До нее нам сейчас, как от Москвы до Ленин- града.

Сильное чувство края света — оно мне знакомо по путешествию на Курилы. Там нашей экспедиции удалось даже наименовать один из безыменных мысов на острове Шикотане «Краем Света». Стоя на этом мысу, я знал: передо мною добрый десяток тысяч километров чистой воды, океанский простор вплоть до Америки…

И вот теперь новый вариант того же чувства. Многие тысячи километров водной глади, но на этот раз на том берегу не Америка, нет, там Антарктида! Нас ничто не отделяет от ледяного материка, кроме океана воды!

Мысленно рисую себе карту Антарктиды и положение новейших исследовательских станций.

— Товарищи! Наши ближайшие визави на противоположном берегу Индийского океана — обитатели советской станции «Мирный»!

Мы стоим на стене старой цейлонской крепости и машем руками в невообразимую даль. Могут ли предположить обитатели Мирного, из какой точки летит к ним этот трансокеанский привет.

Против осененной кокосовыми пальмами маврской мечети, над самым входом в бухту, высится двадцатиметровый маяк. Проливчик, ведущий в бухту, так узок, что с моря еле виден, у маяка почетная путеводная роль.

Город прилепился к берегам бухты, шумный, людный, торгующий. Улочки запружены белоснежными фигурами сингалов, декорированных в свои простыни. Двухэтажные домики. На вывесках в отличие от Коломбо уже нет преобладания английского шрифта, местами даже господствует сингальский.

На шпилях европейских церковок и на фасадах официальных зданий видны резные фигурки и барельефы петухов. Почему у архитекторов города такое пристрастие именно к этой птице?

Португальцы переделали сингальское Гала в более свойственное их языку Галле, а так как по-латыни «галлюс» означает «петух», то изображение петуха и попало, так сказать, в герб города.

Свернули к морю. Сразу пахнуло запахом водорослей и соленой воды. К берегу приткнулась целая флотилия мелких рыбацких судов — катеров, моторок и парусных катамаран. Некоторые из них только что подошли, и подвижные мускулистые полуголые рыбаки прямо при нас выпрастывают на берег содержимое неводов. И каково! Чудеса моря, которые казались музейными редкостями, такие, как грозная рыба-меч или нелепейшая из акул — Т-образная рыба-молот, вываливаются на наших глазах из первого же попавшегося невода!

Мистер Кингсли сегодня особенно добр и приветлив. Он у себя на родине, хочет нам угодить как можно больше и везет нас далеко вокруг бухты к самому ее изголовью мимо косы, соединяющей полуостровок с сушей. На фоне неба проектируются сквозные силуэты пальм, выросших на гнейсовых глыбах по самым их гребням. Стволы — еле видные ниточки. Радиальные кроны словно парят в воздухе, они на этих нитях, как на привязи. И все это не резкое, не четкое, а мягко мерцающее в зыбкой струящейся голубизне.

В изголовье залива особенно мелководное взморье. Но слева к нему подходит скалистый берег, и мы буквально прилипаем к камням, отдирая от них причудливых моллюсков, сами домики которых могли подсказывать немало мотивов архитекторам Востока. Вот раковина — многоярусная пагода, а рядом типичный индусский храм с явным избытком замысловатой лепнины.

Сибирский зоолог Шаронов полез вдоль скалистых подножий и уже кричит нам: «Скорее сюда!» И тут было что посмотреть. Из воды выскакивали и мячиками прыгали над водой по вертикальной скальной Рыбки-прыгуны. Иногда они ловко присасывались к скале и ненадолго замирали в таком подвешенном состоянии…

Наслаждаясь купанием, мы как-то забыли, что именно здесь, в Галле, надо было умолять Кингсли устроить нам хотя бы получасовую прогулку по заливу, чтобы с лодки или катера полюбоваться сквозь воду прославленными подводными коралловыми садами (мы не говорим уже, что еще интереснее было бы понырять здесь в аквалангах). Все думалось, что уроженец Галле действительной хочет показать нам все главные достопримечательности своей родины. Но увы! Мы, как всегда, торопились на очередной ужин. Суровая необходимость обедать и ужинать в непреложные сроки — она неукоснительно расценивалась как нечто более важное, чем наблюдение самых неповторимых чудес природы.

Одноэтажное белое бенгалоу с красной черепичной крышей. Над окнами затеняющие козырьки-навесы. Белая колоннада у входа. Площадка перед домом ограждена и украшена парапетами с вазами на столбах, но в вазах растут не цветы, а… статуи цветов. Это красуются роскошные купы ветвистых белоснежных или чуть палевых кораллов.

Бенгалоу стоит на мысу над обрывами к океану. Отсюда, почти с самой крайней южной точки Цейлона наверняка можно видеть Южный Крест. Но и тут нам не везет. Именно в этот вечер горизонт затягивается плотной пеленой дымки.

Утром ходим по прибрежным коралловым рифам ближайших пригородов Галле. Одна из спутниц кричит.

— Смотрите, змеи!

Действительно, на коралловой отмели извиваются под водой небольшие змейки. Желание бродить по колено, в воде в гостях у таких хозяек у нас быстро пропадает! Наслаждаемся видом коралловых плит с берега — еще двадцать минут непосредственной близости с рифами.

На вилле инженера, где мы ночевали, пачка свежих газет. Узнаем из них, что англичане завершили nepecечение Антарктиды; доктор Фукс словами «Хеллоу, Хиллари» приветствовал знаменитого новозеландца, победителя Эвереста.

А вот номер еще свежее. Последние новости о переговорах советской экономической делегации с правительством Цейлона. Советский Союз окажет помощь Цейлону в регулировании и комплексном использовании ресурсов бассейна реки Келани-Ганги.

Так на далеком Цейлоне, когда нас стало окружать столько чудес, неожиданно возвратилось ощущение огромного, вне нас существующего мира. И Цейлон и Галле совсем не сказка и не романтика. Здесь скоро развернется будничный труд наших инженеров, гидрологов и гидротехников, энергетиков и мелиораторов, они принесут с собой совсем другую романтику — романтику работы, дружбы и бескорыстной помощи цейлонскому народу…

И все же Галле в какой-то степени утолил нашу мечту об особенном. В нем, точно в несбыточных рассказах Грина, сочеталась и трогающая душу живописность природы, и дышащая древностью крепость, и мечтательный маяк, посылающий улыбки Антарктиде, и живая жизнь портового городка, просоленная морскими привычками, смелые рыбаки, вылавливающие рыб, похожих на молоты «мечи…

Мы уезжаем из Галле, а мистер Кингсли, заливаясь, рассказывает нам об особой талантливости своих земляков — южных цейлонцев. По его словам, здесь все лучше, чем на остальном Цейлоне, — и кушанья, и танцы, и костюмы… Ему безразлично, кого хвалить из своих соотечественников. Он гордится общественными деятелями из числа южан, хвалит музыкантов, танцоров и инженеров, но тут же шутливо добавляет, что и карманы на юге нужно беречь заботливее, чем на севере…

Гала… Галле… Голль… А в нашем воспоминании останется этот город воплощением небывалого, мерещившегося с юности. И лучше всех других подошло бы к нему имя несуществующего гриновского Гёль-Гью.

ДЕРЕВЬЯ-ИЖИЦЫ

Коломбо богат не только приморскими окрестностями. Совершаем ряд поездок по предгорным районам, и предоставление о кокосовом Цейлоне дополняется представлением о Цейлоне каучуконосном и чайном.

Сначала при поездке в сторону от моря дорогу окружают сплошные кокосовые лесосады. Но вот к дороге подступают округлые выступы серых скал в десяток, а то и полсотни метров высотой. И на склонах увалов на смену пальмам приходят какие-то неизвестные нам деревья, тоже образующие не то леса, не то сады.

От стволов этих деревьев совсем не отходят горизонтальные ветви. Каждый ствол ветвится только вверх, раздваиваясь и далее как бы кустясь веником, но не от корня, а примерно с половины своей высоты. Получаются фигуры, напоминающие заглавную латинскую букву игрек или мальчишескую рогатку.

Это плантации каучуконосов, знаменитой бразильской гевеи. Ими заняты огромные пространства и в Бразилии, и в Малайе, и в Индонезии. Хочется запомнить их облик, чтобы представить себе гевейный ландшафт так же реально как виноградники или кукурузные поля. Сначала теряешься, — листва заурядная, стволы серые… Но ижицеобразные развилки стволов не спутаешь ни с чем. Под негустыми кронами покоится целый ярус развилочных ветвей. Свет обильно проходит через этаж листвы и заставляет сиять серые стволы и воздетые кверху ветви гевей нежным пепельно-розоватым светом. Совсем особая атмосфера, такой мы никогда не видали в своих лесах.

На высоте метра-полутора от земли на стволах заметны косые надрезы. Это следы «подсочки» гевей. К надрезам привешены чашечки из скорлупы кокосовых орехов. В них стекает сочащийся из надреза млечный каучуковый сок — латекс.

Встречаются полуголые тамилы с ведрами, опорожняющие собранный в чашечки сок и относящие его на фабрику. Заглянув в ведро, легко принять латекс за сливки или сметану.

На каучуковой фабрике знакомимся с разными способами варки каучука. В одном случае получается белое, как морская пена, резиновое кружево, в другом — нежная, вздрагивающая, как желе, розоватая молодая резина.

Еще недавно Цейлон производил только полуфабрикаты, вывозя их в Англию, а уже оттуда получал изготовленные из своей же резины изделия. Теперь фабрики начинают сами осваивать производство конечных продуктов. Вот штампованные резиновые салфетки в виде изящных розовых листьев с ажурной рельефной сетью прожилок. Их можно класть на скатерть под тарелки и стаканы, а загрязнив, споласкивать легче, чем любую посуду. Вот тоже штампованные половинки игрушечных попугаев, потом их склеивают. Так поступают и с треугольными выкройками будущих мячиков, из которых сначала получают многогранники, но предварительно заключают внутрь какое-то вещество, выделяющее газ, и (склеенные многогранники раздуваются в шары.

Рядом дело серьезнее: штамповка автомобильных покрышек. Это уже не салфетки и попугайчики! Впрочем, ассортимент изделий удивляет и другими неожиданностями: из соседнего станка выскакивают резиновые статуэтки шестируких богов.

В одном из цехов над прессовкой и обрезкой белых резиновых кружев работает почти голый сингал — бритый старик с женским пучком-прической, худой и высокий, с умными и грустными глазами. Он даже не взглянул на нас, непрошеных посетителей, — видимо, европейские туристы нимало не развлекают и не привлекают его. Старый рабочий с полным достоинством продолжал свое дело, мастерски заправляя в станок очередные пласты белого кружева и сбрасывая в сторону обрезки. Не хотелось мешать его работе, но было как-то стыдно уйти, ничем не выразив своего к нему уважения. Сказав по-английски: «Извините, это вам на память», — я положил ему в руку университетский значок и добавил: Это русский, советский».

Старик прервал работу, сначала растерялся, забеспокоился, но потом просиял и не знал куда ему смотреть, на меня или на полученный сувенир. Положив значок на станок, он сложил руки в индийском приветствии, ладони килем у груди, и долго провожал нас растроганно улыбающимся взглядом…

Администрация фабрики приглашает на склад готовой продукции и предлагает каждому из гостей выбрать по одному изделию на память. Выбираю себе… резиновую вазу!

Да, вазу. Мистер Кингсли познакомил нас с этим «цейлонским фарфором» еще в отеле. Брал в руки стоявшую на столе вазу, хвалил качество фарфора, барельефный рисунок летящей богини и краски ее оранжевого Платья, поднимал хрупкий сосуд повыше, чтобы всем было видно, и… нечаянно ронял на пол! Под наше общее испуганное «ах» ваза, ударившись об пол, как ни в чем не бывало, подпрыгивала, точно мяч. И только тут мы понимали, что она резиновая. Со сколькими своими гостями в Москве мы повторили уже теперь шутку Кингсли!

Хозяева фабрики и плантации — сингалы, недавно купившие ее у англичан. Они с гордостью говорят о лом цейлонского каучука; во время второй мировом— войны, когда Англия теряла малайские и индонезийские рынки, Цейлон воевал своим каучуком с фашизмом Правда, это не прошло даром плантациям. Подсочки делались втрое чаще, чем допустимо, деревья истощались, и теперь большая их часть требует замены, а значит, новых крупных капиталовложений.

Покидаем фабрику и снова едем по гевейным лесосадам среди серебристо-розового света, под сенью косо ветвящихся трезубцев и ижиц. Лес прощается с нами воздев к небу все ветви, словно ему скомандовали: «Руки вверх!»

В подлеске какие-то кусты. Впрочем, ведь это не лес, а плантация. Значит, и кусты тут посажены. Нам говорят, что это деревца какао. Гевейный лесосад с подлеском из какао?

Остановиться, рассмотреть, сфотографировать? Нем мы уже рискуем еще куда-то опоздать и не удостаиваем какао остановкой. Что ж, хорошо, что мы хоты мельком видели, как оно растет.

ЧАЙНЫЕ ГОРЫ

Все чаще встречаются нагие гнейсовые купола — невольно вспоминаются скальные «бараньи лбы» Карелии. Там виновником их сглаживания был великий ледник. Цейлон же выравнивали реки, струи дождя, волны морского прибоя… А в остальном строение недр этого острова действительно сходно с Карелией. Это древнейшие на земле (докембрийского возраста) гнейсы, местами прорванные породами, похожими на граниты Участки особенно плотных и стойких пород уцелели в ходе повсеместного выравнивания и торчат в виде, отдельных пригорков и увалов. Впрочем, возможно, что некоторые из них испытали и новейшие тектонические поднятия. Ведь в сравнительно недавнее геологически время древние равнины Цейлона были взломаны, покороблены, а в районе нагорья подняты и на гораздо большие высоты.

Лес расступается, и нашему взгляду открываются бархатно-зеленые склоны низких гор, покрытые сплошь, до самых гребней, невысокими кустиками чайного «дерева». Так вот каков знаменитый чайный ландшафт горного Цейлона!

Чайные плантации заняли собой всё: все склоны и гребни до самого горизонта. Как же так? Ведь именно здесь, на юго-западных наиболее увлажненных склонах нагорья, если судить по литературе, должны были бы красоваться величавые влажнотропические леса? Леса с лианами и эпифитами, исполины-деревья с вертикальными досковидными корнями, леса, отличающиеся невероятной сложностью и многоярусностью растительного покрова, леса, кишащие змеями и обезьянами, пиявками и леопардами…

О них писали и немецкие путешественники Геккель и Гюнтер, и русские Краснов и Клинген, Липский и Пуранов. Правда, эти же авторы, начиная с 70-х годов прошлого века, сообщали о чудовищных размерах уничтожения влажнотропических дебрей Цейлона. Его учинили алчные плантаторы, расчищая все новые площади для насаждения кофейного дерева, а потом и чайного куста. Но трудно было поверить, читая это, что леса введены сплошь на таких огромных пространствах.

Еще Минаев и Геккель, цейлоноведы прошлого века, изрисовали страшные картины того, как велось это уничтожение лесов.

Влажнотропический лес. Казалось мая стихия. Как можно было с ней подчинить ее своей воле?

У подножия длинного склона плантатор выстраивал длинную цепь лесорубов. Они углублялись в джунгли по всему фронту горного склона и подрубали каждое дерево примерно до половины его толщины, то есть не валя его наземь. Выше, выше пробирались тамильские лесорубы. Топоры помогали им прорубаться сквозь плети колючих лиан, бороться с самым длинным растением в мире — «лазающей пальмой» ротангом, с ее злыми шипами.

Когда весь склон на добрую тысячу метров высоты был пройден, вся армия лесорубов, выбравшаяся на гребень, дорубала стволы самых верхних деревьев и… валила их кронами вниз по склону.

Раздавался подобный артиллерийскому грохот, и по всему подрубленному лесу прокатывалась чудовищная зеленая лавина «лесопада». Верхние великаны, падая валили собой подрубленные нижние, трещали ломающиеся стволы, хрустели ветви, рвались тенета лиан в панике метались и гибли застигнутые врасплох обезьяны.

Проходили считанные минуты, и богатырский лес огромного горного склона лежал поверженный у ног победителей.

Такого рода рубку старались приурочить к единственному в году мало-мальски сухому сезону юго-запада: январю-февралю. Поваленный лес слегка подсыхал и до начала весенних экваториальных дождей его торопились сжечь, чтобы уже в ближайшее лето, раскорчевав несгоревшие пни, тамильские батраки могли подготовить землю под плантации.

Крупный русский индовед Минаев застал здесь еще те времена, когда взамен сведенных лесов плантаторы высаживали кофейные деревья. Цейлон становился островом кофе. Но не так-то легко было дереву-пришельцу обосноваться на цейлонской земле. У кофейного дерева на Цейлоне обнаружился враг — крохотный ржавчинный грибок гемилея. Он напал на пришлые кусты кофейного дерева и к концу 70-х годов прошлого века почти нацело уничтожил их. Для владельцев плантаций это было экономической катастрофой.

Эрнст Геккель, побывавший на Цейлоне в 1881–1882 гг., был свидетелем того, как наиболее предприимчивые плантаторы, разорившись на кофе, переключались на возделывание хинного дерева и чайного куста.

Наиболее доходным в условиях Цейлона оказался чайный куст, и слава цейлонского чая начала греметь по миру. В 90-х годах русское правительство, направившее в страны Южной и Восточной Азии специальную экспедицию с участием выдающегося географа и ботаника А. Н. Краснова и крупного агронома И. Клингена, поставило перед ними в качестве одной из главных задач изучение опыта культуры чая на Цейлоне.

И вот перед нами чайные горы. Лишь в 2–3 метрах, видны крутые склоны с сохранившимися участками леса. Молодой географ Самаравира, сопровождающий нас в этой поездке, называет такие участки лесов заповедными. Но эти «леса» не более чем по 3–5 гектаров площадью уцелели только на кручах более 50 градусов. Уже сорокапятиградусные склоны считались достаточно удобными для возделывания чая. Поэтому так потрясающе повсеместно сведены с лица земли влажнотропические дебри Цейлона.

Чайные горы… Нет, это совсем не уродливо. Не могу согласиться ни с Гюнтером, ни с Липским, пренебрежительно писавшими о «чайной пустыне». Дело не в сравнении того, что есть, с тем, что было. Горы укрыты бархатным зеленым ковром. Точнее, даже не бархатным: есть такой особый сорт «бородавчатого» зеленого плюша. Бородавчатый вид придают ландшафту отдельные куполовидные чайные кусты. Они выстроились правильными, рядами, они, как зеленое войско, завоевали все склоны. Картина, поражающая размерами вложенного в нее труда и радостными красками пышной и свежей зелени, сквозь которую кое-где проглядывает красная почва.

Нет, такую победу человека над природой нельзя клеймить, как превращение природы в пустыню. Чайные горы Цейлона по-своему роскошны и хороши.

Есть у них еще одна украшающая их черта: на бугорчатый зеленый плюш как бы наброшена прозрачная, предельно легкая кружевная вуаль. Ее создают редкие деревца, специально посаженные для затенения юных кустиков чая и напоминающие не то рябину, не то акацию. В одних местах это австралийские гревилеи, в других — родственницы нашей ленкоранской розовой шелковистой акации — альбицции.

Под палящим даже в январе солнцем по склонам работают сборщицы чая — тамильские батрачки. На каждой почему-то черный дерюжный плащ, как бы с капюшоном, а на лбу укреплен ремень, висящий за спиной корзины (в нее кладут сорванный лист). Черный Цвет и грубошерстный вид покрывала находятся в разительном противоречии с лучезарностью экваториальной природы, но таков национальный костюм женщин-тамилок. Они встречают и провожают наш автобус угрюмо, почти не прерывая работы. Да и откуда им знать, кто мы такие? Видно по взглядам, что эти женщины никогда не видали от европейцев ничего хорошего.

Гарольд Самаравира ведет нас к своему другу, чайному плантатору, сингалу, который тоже недавно купил у англичан и плантацию и чайную фабрику. Даже нам видно, как британцы шаг за шагом уступают местной национальной буржуазии бастионы своего былого экономического могущества.

Осматриваем фабрику: цеха сушки, сортировки, ферментации. У вентиляторов, прогоняющих через сушильные помещения свежий воздух, удается вволю вздохнуть от уже утомившей жары.

По аллее из высоких альбицций подходим к бенгалоу, где живет фабрикант-плантатор. Английский владелец оставил преемнику неплохое наследство: талантливо спланированный тропический парк, превосходное здание с обширной верандой и балконопрдобной площадкой перед ней. С площадки открывается широко распахнутая панорама далеких гор и предгорий.

Фабрикант подходит к нам и говорит:

— С этой площадки мы наблюдали русский спутник.

Мы осмотрели влажный предгорный юго-запад Цейлона, именно ту часть, которая является для его хозяйства «незастекленной оранжереей». Но это менее чем четверть острова! Нас еще ждет Цейлонское нагорье, мы пересечем и сухотропическую северную равнину.