Отражаясь в людях: почему мы понимаем друг друга

Ручная речь

Если речь была дана людям, чтобы они могли скрывать свои мысли, то назначение жестов - делать их понятными. ДЖОН НЕЙПИР⁴¹

ВИДИШЬ, ЧТО Я ГОВОРЮ?

Я наблюдаю за тем, как моя дочь разговаривает по телефону с подругой. Ее руки и особенно кисти очень активны - они делают спонтанные движения, какие мы все совершаем, беседуя с кем-либо. У нас даже есть особое слово: жесты. Но зачем моя дочь жестикулирует, говоря по телефону? Ведь подруга ее не видит. Моя дочь не одна так себя ведет: мы все склонны совершать жесты во время телефонных разговоров, хоть и знаем, что собеседнику наши движения не видны. Мы жестикулируем и беседуя со слепым; слепые от рождения тоже жестикулируют при разговоре, хотя они никогда не видели жестикулирующих людей.

Странно? Да нет, ничего странного. В книге «Рука и ум» Дэвид Макнилл утверждает, что «жесты и речь - единая система» и что «жестикуляция - такая же неотъемлемая часть языка, как слова, словосочетания и предложения»⁴². Важно понимать, что Макнилл имеет в виду спонтанные движения рукой и кистью, свои для каждого говорящего (собственно жесты), а не фиксированные кистевые знаки (например, «знак о’кей»), которые мы называем эмблемами. Когда нам трудно найти подходящее слово, чтобы выразить мысль, жесты кисти могут помочь нам его отыскать. В других случаях жесты сообщают информацию, которая не содержится в словах как таковых. В частности, дети нередко используют двойной формат при попытке объяснить то или иное математическое правило, изучаемое в школе. Словесно формулируется одна процедура решения задачи - а жесты, однако, показывают другое. Подобная нестыковка между словами и жестами - признак вполне ожидаемой промежуточной фазы в усвоении материала. Например, ученику предлагают решить задачу: 5 + 4 + + 3 = х + 3. Неверный словесный ответ («Я сложил 5, 4, 3 и 3, получилось 15») может не отражать какого-либо понимания смысла уравнения. Вместе с тем если палец школьника движется под левой частью уравнения, затем приостанавливается, а затем продолжает движение под правой частью, то само это движение показывает, что ум ученика начинает улавливать тот факт, что уравнение имеет две части, отдельные друг от друга, но некоторым образом взаимосвязанные. Другой пример - задания на принцип сохранения, разработанные Жаном Пиаже для исследования усвоения детьми определенных понятий. В задании на сохранение количества жидкости экспериментатор выливает воду из стакана в блюдо. Стакан, как правило, высокий и узкий, блюдо широкое и неглубокое. Ребенка спрашивают, содержит ли блюдо столько же воды, сколько было в стакане, и просят объяснить свой ответ. Когда ребенок ошибочно отвечает, что в блюде воды меньше, потому что ее уровень в стакане был выше, его рука, вполне возможно, описывает в воздухе вытянутое «U», обозначающее узкий стакан, и округлое «U», обозначающее широкое блюдо. В то время как слова сосредоточены только на разнице в высоте между стаканом и блюдом, движение руки подчеркивает компенсирующее преимущество блюда в ширине. Рука уже сообразила, что к чему, а слова вскоре подтянутся.

Нестыковка между словами и жестами, судя по всему, является признаком сложной умственной деятельности, благодаря которой дети усваивают новые понятия⁴³. Это подтверждено многими исследованиями. Чаще всего, хоть и не всегда, жесты при этих детских нестыковках опережают речь. Как в приведенном выше примере с уравнением, жесты, как правило, передают понятия более высокого уровня. Они облегчают учебу. (При выполнении заданий на счет детям помогают указывающие жесты, особенно если они делают их сами.) При этом дети, у которых проявляется такая нестыковка, выказывают лучшие способности к обобщению на основе полученных знаний, чем дети, сразу перескакивающие от неверных объяснений, в которых речь и жесты согласованны, к верным объяснениям (в которых они также согласованны).

Дети, кроме того, весьма чувствительны к жестам учителей. Они с большей вероятностью правильно повторят ход решения математической задачи, если учитель подкрепляет свои объяснения соответствующими жестами. Таким образом, жесты, сопровождающие речь, играют двойную роль: они помогают говорящему выразить свою мысль и помогают слушателю-зрителю понять сказанное. Следовательно, жесты учителя, не согласованные со словами, затрудняют восприятие. И действительно, дети с меньшей вероятностью правильно повторят ход решения, если слова учителя сопровождаются несоответствующими жестами, чем если жестов нет вообще. Предположим, учитель, объясняя, что такое уравнение, показывает подряд на все числа в обеих его частях, используя ряд жестов, похожих на те, что делают обычно дети, решая простую задачу на сложение. Подобная неверная жестикуляция подталкивает учеников к совершению ошибки, разобранной выше, - к сложению всех чисел в обеих частях уравнения. Жесты учителя должны, напротив, зрительно выделять каждую часть уравнения: например, левая рука широким движением обводит левую половину, правая - правую. Для младших школьников это имеет значение (хотя в конце концов они в любом случае усвоят материал).

Жесты взрослых, хотя их набор индивидуален, можно разделить на две категории: иконические и ритмические. Иконический жест отражает содержание того, что в данный момент говорится. Если кто-то, говоря о разливании вина, хватает рукой воздух, затем приподнимает руку и поворачивает ее, чуть согнутую в локте, примерно на 90 градусов - он делает иконический жест. Ритмические жесты, напротив, собственно зрительно не связаны с тем, о чем человек высказывается. Они, можно сказать, отбивают такт, подчеркивают живую пульсацию речи. Напрашивается мысль, что мы меньше используем иконические жесты, если говорим по телефону или находимся в иной ситуации, когда слушатель нас не видит, а на использование ритмических жестов, вероятно, это почти не влияет. Марта Алибали и ее сотрудники исследовали этот вопрос с помощью простого экспериментального приема. Они смотрели на спонтанные жесты испытуемых, пересказывавших слушателю сюжет комикса. В одних случаях рассказчика и слушателя разделял экран, в других они находились лицом к лицу. Результаты подтвердили высказанную гипотезу: наличие экрана повлияло только на иконические жесты, количество которых резко падало, когда рассказчик знал, что слушатель его не видит. А на использовании ритмических жестов экран никак не сказывался⁴⁴.

Вывод можно сформулировать следующим образом: ритмические жесты, судя по всему, нужнее говорящему, тогда как иконические в основном направлены на слушателя-зрителя. Если это так, то можно сделать простое предсказание относительно мозговой деятельности, и прежде всего деятельности зеркальных нейронов. Гипотеза о том, что зеркальные нейроны способствуют коммуникации, заставляет предположить, что при виде иконических жестов, облегчающих общение и понимание, они активируются сильнее, чем при виде ритмических жестов, менее значимых для наблюдателя. Это подтвердил эксперимент с использованием ФМРТ, который провел Иштван Мольнар-Сакач, в то время аспирант, работавший в моей лаборатории. В ходе эксперимента одна испытуемая рассматривала комиксы, затем пересказывала их, а мы записывали ее рассказ на видео. Затем мы показывали эту пленку другим испытуемым, находившимся в MPT-сканере, и при виде иконических жестов у них активировались области мозга с зеркальными нейронами (подобные тем, что показаны на рис. 1, с. 78, только в левом полушарии), а при виде ритмических жестов - другие области в другой зоне, где зеркальные нейроны не обнаруживались⁴⁵.

Избирательная разрядка зеркальных нейронов при иконических жестах показывает, что их активируют жесты, важные для очного общения. Этот момент существен для решения весьма спорного вопроса об их роли в происхождении речи. Попробуем понять почему.

ОТ ЛАДОНИ К ГУБАМ

В 1866 году Парижское лингвистическое общество наложило запрет на выдвижение гипотез о происхождении речи. Примерно в то же время Британская академия предостерегла своих членов от дискуссий на эту тему, которая явно приобрела столь спорный и умозрительный характер, что весь обмен мнениями сводился к бесконечному обсуждению недоказуемых теорий. Запреты, разумеется, ни к чему не привели. Высказывание предположений о происхождении речи продолжалось, и вряд ли оно когда-нибудь прекратится - особенно после открытия зеркальных нейронов.

Давняя традиция стоит за гипотезой о том, что зарождение речи связано с рукой и с жестом. Такое мнение преобладало в XVIII веке - в эпоху Просвещения. То, что мы знаем о зеркальных нейронах, недвусмысленно говорит в пользу этой идеи в силу двух существенных причин. Во-первых, замечено анатомическое сходство между областью F5 мозга макак, где были обнаружены зеркальные нейроны, и полем Брока - важным центром речи в человеческом мозгу⁴⁶. Во-вторых - тот факт, что благодаря этим клеткам ручные знаки человека оказываются хорошо понятны наблюдателю и возникает убедительная коммуникация на уровне жестов.

Еще до открытия зеркальных нейронов ученые, отстаивавшие гипотезу о происхождении речи из жестов, указывали на сильную связь между кистью руки и ртом на ранних стадиях жизни ребенка. Почему это важно? Ответ дает знаменитое научное изречение: онтогенез повторяет филогенез. Идея, заключенная в этой фразе, очень проста: эмбриональное и раннее развитие особи того или иного вида в наши дни может дать нам представление о том, что происходило миллионы лет назад в процессе эволюции этого вида. У человека мы видим, что в раннем детстве он демонстрирует отчетливую связь между кистью руки и ртом. В частности, новорожденный открывает рот, если надавить на его ладонь. Этот рефлекс - так называемый рефлекс Бабкина - говорит о том, что эти две части тела принадлежат к одной функциональной системе. Все родители, кроме того, хорошо знают, что новорожденные часто подносят руку ко рту и подолгу сосут пальцы. При этом, однако, родители не всегда замечают, что новорожденный открывает рот прежде, чем рука доходит до рта. Этот предвосхищающий акт показывает, что взаимодействие руки и рта - поведение, ориентированное на цель. Младенцы в возрасте от девяти до пятнадцати недель демонстрируют систематическую связь между движениями кисти и рта. Например, распрямляя указательный палец, ребенок обычно открывает рот и нередко даже подает голос. На более поздних этапах развития частыми становятся другие формы взаимодействия кисти и рта. В возрасте от двадцати шести до двадцати восьми недель заметно увеличивается количество таких ритмических движений руками и кистями рук, как стучание, раскачивание и помахивание. Одновременно ребенок начинает лепетать, по многу раз произнося одни и те же слоги: «ба-ба-ба...» или «га-га-га...». И, разумеется, когда он начинает брать предметы рукой, он неизменно отправляет их прямо в рот.

Можно ли сказать, что эти ранние совместные действия руки и рта происходят «на равных», или же это показывает, что один опережает другого в развитии (и, следовательно, в эволюции, поскольку онтогенез повторяет филогенез)? Мы уже видели, что младшие школьники при нестыковке между словами и жестами более сложные понятия выражают обычно жестами. На гораздо более ранней стадии развития 75 процентов всего младенческого лепета сопровождается ритмичными движениями рук, тогда как лишь около 40 процентов ритмичных движений рук сопровождается лепетом. Эти цифры говорят о более ранней сравнительно со ртом независимости руки. Что еще важнее, младенцы начинают пользоваться коммуникативными жестами до того, как произносят первые слова. Такая ранняя жестикуляция включает в себя указывающие жесты и некоторые ико- нические жесты - например, взмахи руками в подражание птичьим крыльям. Принимая во внимание обсуждавшуюся связь между зеркальными нейронами и ико- ническими жестами, можно заключить, что использование иконических жестов в совсем раннем возрасте говорит в пользу гипотезы о ключевом значении зеркальных нейронов и для развития речи, и для ее эволюции.

Дети начинают соединять отдельное слово с жестом (например, говорить «дай», показывая при этом на яблоко) раньше, чем осваивают сочетания двух слов («дай яблоко»). Жесты лидируют, речь идет с некоторым отставанием. По времени появления сочетаний жеста и слова обычно можно предсказать, когда ребенок начнет пользоваться словосочетаниями. Продолжительные (лонгитюдные) наблюдения за детьми, поздно начинающими говорить, также показывают, что жесты идут впереди, а речь следом. Некоторые из таких детей («поздние цветы») потом наверстывают отставание, другие - нет (дети с истинной задержкой психического развития). Спрогнозировать будущее ребенка в этом отношении можно по количеству используемых им коммуникативных жестов. «Поздние цветы» делают их гораздо больше, чем дети с истинной задержкой развития⁴⁷.

В совокупности все эти факты говорят о том, что жесты предшествуют речи и что зеркальные нейроны, вероятно, являются главной категорией клеток мозга для развития и эволюции речи. Вместе с тем одним из определяющих признаков человеческой речи является синтаксис, который формирует из слов, входящих в предложение, некую иерархическую структуру. До сих пор мы обсуждали роль зеркальных нейронов в имитации сравнительно простых действий и в кодировании «намерений», но что можно сказать об их роли в кодировании иерархической структуры действий? Любые данные, подтверждающие такую роль, говорили бы в пользу участия этих клеток в формировании достаточно сложных аспектов человеческой речи.

Психолог развития Патрисия Гринфилд изучала моторные и речевые способности детей. Она заметила параллелизм в развитии навыков использования иерархических структур при ручной деятельности (направленной на игрушки и орудия) и вербальной коммуникации. Опираясь, кроме того, на результаты своих исследований шимпанзе и других человекообразных обезьян, она выдвинула - до открытия зеркальных нейронов! - гипотезу о ключевом значении поля Брока для эволюции и развития как ручной деятельности, так и речевой коммуникации. Патрисия - профессор на факультете психологии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, и, разумеется, мы с ней в конце концов поставили совместный эксперимент с нейровизуализацией. Он касался роли областей человеческого мозга с зеркальными нейронами в кодировании действий при нарастании иерархической сложности их результатов.

Испытуемые в нашем эксперименте смотрели на экспериментатора, манипулирующего со стаканами и кольцами. В некоторых случаях последовательность его действий напоминала построение свободно играющими детьми все более сложных иерархических структур: например, стаканы разной величины вкладывались друг в друга в порядке уменьшения размера. В других случаях манипулятивные действия не создавали явных структур. Если зеркальные нейроны реагируют только на манипуляцию объектами, активность их при наблюдении за целенаправленными манипулятивными действиями, создающими иерархические структуры, и действиями, не создающими их, должна быть одинакова. Но если они откликаются и на построение иерархических структур в ходе наблюдаемых действий, они должны в этом случае разряжаться активнее. Наше исследование, которое снова выполнил Иштван Мольнар-Сакач, показало более высокую активность зеркальных нейронов при наблюдении за манипуляциями, приводящими к созданию иерархических структур⁴⁸. Этот результат важен не только тем, что он подтвердил теорию Патрисии Гринфилд, но прежде всего тем, что он показывает: зеркальные нейроны чувствительны к иерархической организации чужих действий. Если они могут кодировать иерархию, проявляющуюся в ручной деятельности, то они, возможно, способны также кодировать иерархию в других сферах - например, в речевой. Как мы увидим ниже в этой главе, когда мы, люди, разговариваем, мы склонны имитировать синтаксические структуры друг друга. В свете наших экспериментов с нейровизуализацией, касающихся имитации, и только что описанных экспериментов, касающихся иерархии действий, напрашивается предположение, что именно зеркальные нейроны помогают нам в этой имитации синтаксиса.

ОТ СОСТАВЛЕНИЯ КАРТЫ МОЗГА

К ЕГО «ВЫКЛЮЧЕНИЮ»

Вернемся к описанным в главе 2 экспериментам с нейровизуализацией, которые показали, что поле Брока активируется как при имитации чужих действий, так и при наблюдении за ними. Эти результаты были сочтены важными свидетельствами в пользу связи между зеркальными нейронами и речью, однако активация поля Брока при выполнении задания, непосредственно с речью не связанного, - это палка о двух концах. Не вызывается ли эта активация просто-напросто эффектом «внутренней речи»? Некоторые ученые указали на такую возможность. По существу, здесь мы сталкиваемся с классической проблемой нейровизуализации: это поразительная методика, но полученная с ее помощью информация носит лишь относительный характер. Испытуемые выполняют определенные задания, и мы смотрим, как в это время меняется характер деятельности их мозга. Однако мы не получаем информации о причинной роли наблюдаемых изменений. Приведу пример.

Допустим, вы находитесь в MPT-сканере, и я прошу вас пошевелить каждым пальцем правой руки по очереди, от большого до мизинца. Вы совершаете эти действия, активируя моторную кору, и мой сканер фиксирует эту активацию. Возможно, однако, что, выполняя это простое двигательное задание, вы развлекаете себя, беззвучно называя пальцы, которыми шевелите. Тем самым вы активируете вдобавок речевые центры мозга, и мой сканер фиксирует эту активацию. Если я не располагаю предварительными знаниями об областях мозга и их специализации, я сделаю ошибочный вывод, что для шевеления пальцами правой руки важны две области мозга, тогда как на самом деле - только одна.

Хотя казалось маловероятным, что именно «внутренняя речь» создала в поле Брока как раз такую картину активности, какую мы прогнозировали для зеркальных нейронов (небольшой уровень активации при наблюдении за действием, более высокий ее уровень при собственном моторном действии, наивысший уровень при имитации), мы все же решили снять все сомнения, воспользовавшись транскраниальной магнитной стимуляцией (ТМС). Как мы видели в главе 2, ТМС происходит за счет того, что электрический ток в медной катушке у головы испытуемого создает переменное магнитное поле. Это поле, в свою очередь, индуцирует в области мозга, расположенной под катушкой, электрический ток, который мы называем ТМС-пульсацией. Быстрая серия этих ТМС-пульсаций вызывает временное нарушение деятельности данной области мозга - по существу, «выключает» мозг! Это может показаться пугающим, но на самом деле опасности никакой. Это мощное средство исследования причинных связей между областями мозга и теми или иными функциями. У здоровых испытуемых ТМС поля Брока приводит к временной утрате дара речи. Планируя наш эксперимент, мы предсказывали, что ТМС поля Брока вызовет и потерю способности к имитации, чем будет подтверждена причинная связь между этой областью мозга и имитацией.

Чтобы выполнить этот эксперимент аккуратно и быть уверенными, что мы стимулируем именно поле Брока, мы использовали так называемую видеоуправ- ляемую ТМС, позволяющую, не проникая под череп физически, точно видеть, какую область мозга мы стимулируем. Эта методика работает следующим образом. Сначала испытуемый обследуется с помощью МРТ. Затем картина его мозга передается в ТМС-лабораторию, где загружается в так называемую систему безрамочной стереотаксии, которая использует инфракрасную камеру для считывания объектов, помеченных специальной краской. В данном эксперименте эти «объекты» были размещены в определенных анатомических точках головы испытуемого - как правило, на левом и правом ухе, на кончике носа и на переносице. Инфракрасная камера определяет положение этих анатомических точек в трехмерном пространстве, и специальная компьютерная программа приводит в соответствие MPT-картину. С этого момента реальная анатомия испытуемого согласована с виртуальной анатомией MPT-образов. Без сомнения, это весьма изощренная методика - пожалуй, наиболее высокотехнологичная во всей современной нейронауке.

Благодаря системе стереотаксии мы могли перемещать магнитную катушку вдоль черепа испытуемого и видеть области мозга под ней на мониторе компьютера. Когда мы с помощью ТМС «выключали» поле Брока, испытуемые не могли хорошо имитировать движения пальцами. Когда мы «выключали» какую-либо другую область мозга, испытуемые легко имитировали эти движения. Мы были очень взволнованы этими результатами, но должны были провести контрольный эксперимент, чтобы убедиться, что нарушение имитации при «выключении» поля Брока носит специфический характер, что оно касается именно имитации, а не моторного поведения вообще. Для этого мы попросили наших испытуемых выполнить задания на моторику, включающие в себя точно такие же движения пальцами, как при имитации, но без имитации как таковой. Вновь «выключая» поле Брока, мы зафиксировали моторные нарушения только при имитационных заданиях. Итак, этот эксперимент с использованием ТМС продемонстрировал специфическое нарушение способности к подражанию, вызываемое временным «повреждением» поля Брока, подтверждая тем самым важность этой области мозга не только для речи, но и для имитации⁴⁹.

Тот факт, что крупная речевая зона человеческого мозга играет также ключевую роль в имитации и содержит зеркальные нейроны, заставляет по-новому взглянуть на проблему речи и познания в целом. К 1940-м годам, к примеру, в когнитологии утвердилось мнение, что действия человеческого ума, порождающие речь и высшие когнитивные функции, сходны с действиями компьютера, оперирующего абстрактными символами по специфическим правилам и совершающего вычисления. Согласно этому взгляду умственная деятельность в большой мере отделена от телесной, а тело - всего лишь выходное устройство для выполнения команд, порожденных умственными операциями с абстрактными символами. Представление о человеческом уме как о подобии компьютера преобладало в течение примерно полувека. Но сегодня все большую популярность приобретает иной взгляд, согласно которому наши умственные процессы формируются нашими телами и различными видами моторного опыта и опыта восприятия, приобретаемого благодаря их движению через окружающий мир и взаимодействию с ним. Этот подход в когнитологии обычно называется телесным (embodied cognition), а та ветвь теории, что специфически посвящена речи, получила название «телесная семантика». Открытие зеркальных нейронов дало сильные аргументы в пользу гипотезы о том, что познание и речь носят телесный характер.

ТЕПЛО НАШИХ ТЕЛ

Главная идея телесной семантики состоит в том, что лингвистические концепты строятся «снизу вверх» с использованием необходимых для их воплощения чувственно-двигательных представлений. Поясню это на примере. Когда мы разговариваем, мы часто пользуемся выражениями, включающими в себя обозначения действий и частей тела: поцелуй смерти, жить на широкую ногу, ухватить смысл, подставить плечо, жить бок о бок... Список можно продолжать и продолжать. Согласно гипотезе телесной семантики, когда мы произносим, слышим или читаем такие выражения, мы активируем моторные зоны мозга, с которыми связаны действия, выполняемые этими частями тела. Когда вы читаете или произносите словосочетание «поцелуй смерти», ваш мозг активирует моторные клетки, которые активируются при настоящем поцелуе (будем надеяться, однако, что у вас не возникнет мысль о смерти, когда вы в следующий раз будете кого-нибудь целовать). Имеются убедительные эмпирические свидетельства (в основном, правда, не связанные с поцелуями), подтверждающие теоретические предсказания телесной семантики. Например, при чтении участником эксперимента фразы, где говорится о движении, направленном от тела (например, о задвигании ящика письменного стола), реальные движения его рук в сторону тела замедляются.

Взаимосвязь такого рода между движениями тела и лингвистическим материалом была детально исследована Артом Гленбергом и его коллегами из университета штата Висконсин в Мадисоне⁵⁰. Полученные ими результаты показывают, что концепты тесно связаны с биомеханикой человеческих тел. Судя по всему, это верно и в том случае, когда высокообразованные люди обсуждают чрезвычайно абстрактные научные построения. Элеанора Оке и ее коллеги из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе проанализировали с этой точки зрения научную дискуссию между специалистами по физике высоких энергий. Оке и ее сотрудники ясно показывают, что даже ученые, стремящиеся понять новую гипотезу, облекают абстрактные явления в телесные лингвистические формы. Например, заведующий лабораторией, стараясь объяснить переходы вещества из одних магнитных состояний в другие при изменении температуры, делал рукой движения сверху вниз и говорил: «Когда я охлаждаюсь, я перехожу в доменное состояние»⁵¹. Таким образом, физик отождествил себя с обсуждаемым веществом и использовал собственную руку для описания температурных изменений.

Участвуют ли зеркальные нейроны в этой привязке нашего понимания лингвистического материала к нашим собственным телам и действиям? Первыми такое предположение выдвинули Витторио Галлезе и когни- толог Джордж Лакофф в статье, озаглавленной «Мозговые концепты»⁵². Лиза Азиз-заде, в прошлом одна из моих аспиранток в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, а ныне преподавательница Южнокалифорнийского университета, тоже находящегося в этом городе, провела в моей лаборатории эксперимент с нейровизуализацией, специально направленный на проверку этой гипотезы. Лиза просила испытуемых читать словосочетания, описывающие движения рук и рта (например, «схватил банан», «откусил кусок персика»), и одновременно измеряла их мозговую активность. Затем она показывала им видеоклипы действий, выполняемых кистью руки (берется апельсин) и ртом (откусывается кусок яблока). При чтении словосочетаний и просмотре клипов у испытуемых активировались специфические области мозга, контролирующие, соответственно, кистевые движения и движения рта. В этих областях, разумеется, были зеркальные нейроны, отвечающие за движения кистей рук и рта, и они избирательно активировались не только при наблюдении за этими движениями, но и при чтении о них⁵³. Зеркальные нейроны, судя по всему, помогают нам понимать прочитанное, внутренне «симулируя» действие, о котором мы только что прочли. Полученные Лизой результаты означают, что при чтении романа наши зеркальные нейроны «симулируют» описанные в нем действия, как если бы мы совершали эти действия сами. Журнал Discover в январском номере за 2007 год назвал ее работу одним из шести самых ярких «научных сюжетов» 2006 года в области исследований ума и мозга. Сама Лиза говорит в этом номере, что наши речевые способности «сущност- но связаны с плотью».

Если это так, то роль зеркальных нейронов в человеческой речи состоит в том, что они способствуют переводу наших телесных движений из сферы личного опыта в сферу социального опыта, которая благодаря речи является общим достоянием людей. Теории эволюции речи и овладения речью всегда фокусировались на тех или иных вариантах многократной передачи навыков, связанных с речью или ее эволюционными предшественниками. Основная идея в вопросе об овладении речью заключается в том, что дети учатся у родителей и педагогов, а потом, когда вырастут, будут, в свой черед, учить собственных детей. То есть знания передаются в одну сторону. Сходным образом, в вопросе об эволюции речи главная мысль позаимствована из генетики, в которой генетическое достояние поколения никак не влияет на генетическое достояние предыдущего поколения. Вновь односторонний поток информации. Сейчас, однако, знание о роли зеркальных нейронов в речи подталкивает нас к тому, чтобы взглянуть на речь и ее зарождение иными глазами. Чтобы лучше понять природу человеческой речи и процесс ее возникновения, мы должны научиться видеть согласованную деятельность взаимодействующих личностей - двусторонний поток информации.

ЧАТ-КОМНАТЫ

Представьте себе, что вы участвуете в разговоре - в каком угодно разговоре. Представили? А теперь вообразите, что участвуете в обмене монологами: сначала сами произносите речь, потом слушаете кого-то. Сравните две ситуации. Какая «проще»? В какой вы в большей степени будете чувствовать себя в своей тарелке? Для большинства людей произнести речь - непростая задача. Многим нелегко и следить за чужим выступлением: приходится привлекать все ресурсы внимания. Разговор, напротив, для большинства проблемы не составляет. И даже для тех, кто испытывает некоторые затруднения при беседах и социальном общении, монологи еще труднее. Почему это так? С точки зрения когнитивных требований к участникам монологов и разговоров весьма странно, что сложный обмен высказываниями в ходе разговора оказывается проще, чем произнесение монолога. По логике вещей должно быть наоборот.

Рассмотрим вопрос о планировании высказывания. Речь можно спланировать от начала до конца, но разговор спланировать невозможно. Ведь неизвестно, что скажет собеседник. Наши возможности распознавания намерений, даже с помощью зеркальных нейронов, имеют свои пределы. Одно это должно было бы сделать произнесение речи для нас гораздо легче, чем разговор. С планированием связан и вопрос о времени. Тот, кто произносит монолог, может полностью контролировать темп речи. Он может ускорять его и замедлять, брать длинные паузы, делать все, что необходимо для усиления впечатления. Участник разговора, напротив, такой свободы не имеет. Обмен высказываниями - дело быстрое. Пауза между окончанием реплики одного собеседника и началом реплики другого длится примерно десятую долю секунды. Более длинная пауза может показаться участникам разговора невыносимо долгой. Так что и эта разница в возможностях временного контроля должна была бы делать монологи более легкими, чем разговоры.

И это еще не все. По крайней мере еще два важных добавочных фактора должны были бы упрощать монологи. Первый связан с типом высказываний. В монологах, как правило, используются полные и хорошо построенные предложения, тогда как реплики участников разговора почти всегда фрагментарны или не окончены, так что слушателю приходится догадками восполнять недостающую информацию. Второй фактор - «скорострельность», быстрое переключение с высказывания на слушание и обратно, что является весьма непростой когнитивной операцией.

По всем этим причинам разговор должен был бы представлять собой куда более трудное дело, чем монолог. Но на практике - ровно наоборот⁵⁴. Разговор легче монолога, и я полагаю, что объяснение связано с зеркальными нейронами и имитацией. В ходе разговора мы подражаем собеседнику, даже заимствуем у него синтаксические конструкции. Мы, кроме того, автоматически и интерактивно уславливаемся о значении некоторых слов, так что эти слова в контексте разговора приобретают очень определенные значения, отличные от словарных. Вот почему, подслушивая чью-то беседу, мы далеко не всегда способны уловить смысл⁵⁵. Почитайте текст чужого диалога в компьютерной чат-комнате: вполне вероятно, у вас возникнет ощущение полного непонимания, о чем идет речь. Вы можете подумать, что в этих виртуальных разговорах имитация роли не играет, потому что люди не видят друг друга. Однако мы можем имитировать и имитируем слова, синтаксические конструкции и т.п. Например, если один вместо слова «кушетка» будет говорить «софа», второй начнет делать то же самое.

При личной беседе возникают и другие формы имитации и интерактивного взаимного приспосабливания. Люди автоматически уславливаются о значениях и об очередности тех или иных действий; одновременные жесты, направления взглядов, повороты тела - все это очень важно для того, чтобы нам легче было понимать смысл сказанного. Эти невербальные формы коммуникации легко образуют устойчивые модели. Хотя может показаться, что мы всегда смотрим собеседнику в глаза, детальный анализ заснятых на видео спонтанных разговоров показывает, что в начале чужой реплики слушатель редко глядит в глаза говорящему. Вскоре, однако, он начинает смотреть ему в глаза⁵⁶. В этот конкретный момент встречного взгляда говорящий часто начинает новую фразу, не закончив предыдущую. Глядя собеседнику прямо в глаза, слушатель словно бы говорит ему: «Продолжай, продолжай, сейчас твоя очередь, и я не буду тебя перебивать (в течение нескольких секунд...)».

Короче говоря, слова и действия участников разговора, как правило, в совокупности формируют скоординированную, совместную деятельность с общей целью, и этот диалог-танец дается нам легко и естественно. Но его особенности редко попадают в поле зрения традиционной лингвистики. И, что еще существеннее для нас, подобный танец - разновидность именно такого социального взаимодействия, какому способствуют зеркальные нейроны, обеспечивая имитацию.

Итак, всякий разговор - скоординированная деятельность с общей целью, в какой-то мере воссоздающая эволюцию нового языка. Тот факт, что в ходе беседы некоторые слова приобретают особые значения, устанавливаемые по взаимному молчаливому согласию, сам по себе показывает, как имитация и инновация совместными усилиями порождают коммуникативные возможности. Один из самых поразительных примеров, подтверждающих эту идею, - спонтанное возникновение высокоразвитого языка знаков у глухих никарагуанских школьников в конце 1970-х и в 1980-х. До тех пор глухие в Никарагуа жили в большой мере изолированно друг от друга и общались с друзьями и родными с помощью простых жестов и разнообразных доморощенных знаковых систем. Но после сандинистской революции возникли центры специального обучения для глухих детей. Сотни их были собраны в двух школах в районе Манагуа - критическая масса, как выяснилось. Общаясь в школьных дворах, в автобусах и на улицах, эти дети комбинировали жесты из своих индивидуальных систем, и со временем у них развился единый язык знаков. Поначалу это был сравнительно простой язык с простой грамматикой и малым числом синонимов - так называемый пиджин. Позднее младшие дети, обученные этому простому языку старшими, создали более утонченный, стабильный, развитый язык знаков с четкими значениями, ныне известный как Idioma de Senas de Nicaragua (никарагуанский язык знаков). Забавно, что школьный персонал не мог понять того, что дети сообщали знаками друг другу, и должен был полагаться в этом на внешнюю помощь со стороны Джуди Кегль - американского лингвиста, специалиста по американскому языку знаков⁵⁷.

Эта история о спонтанном возникновении языка известна по всему миру. Некоторые ученые интерпретировали это явление как свидетельство того, что люди «заточены» под усвоение языков⁵⁸. Зеркальные нейроны, я считаю, дают более простое объяснение: ведь они делают возможным автоматическое и глубокое понимание (а также имитацию) движений рук и жестов других людей. Это главная отправная точка для создания небольшой системы жестов как основы сравнительно простого языка знаков. На этой основе благодаря взаимной имитации, облегчаемой зеркальными нейронами, не так уж трудно согласовать и более изощренную структуру - систему жестов, образующую развитый язык знаков. Ключевым фактором, сделавшим это возможным в Никарагуа, было непосредственное общение детей на протяжении дня. В такой ситуации зеркальные нейроны могут творить чудеса в полную силу.

Не я один отстаиваю эту гипотезу. Другие ученые тоже подчеркивали роль подражания в возникновении и усвоении речи. Психолог Майкл Томаселло заметил, что дети усваивают конкретные языковые конструкции посредством имитации и затем склонны держаться за эти выражения, употребляя их очень часто. Некоторые дети проходят стадию, когда они используют выражение «я думаю» в универсальном смысле «может быть». Эти дети практически никогда не употребляют это словосочетание в других формах - они не говорят ни «он думает», ни «я не думаю», ни «я думал», ни даже «я думаю, что». Многократное использование таких фиксированных словосочетаний ясно показывает, что осваивать язык детям помогает не грамматический инстинкт, а имитация. Позднее они начинают комбинировать эти фиксированные выражения и строить из них более сложные языковые конструкции⁵⁹.

Некоторые ученые исследовали возникновение коммуникации, проводя хорошо контролируемые лабораторные эксперименты. Типичный способ изучения того, как люди «изобретают язык», - вовлечь испытуемых в игру с общей целью, например, в такую, когда два игрока пытаются обмениваться сообщениями о положении друг друга в лабиринте. В подобных ситуациях участники эксперимента активно изобретают новые значения существующих слов и быстро их усваивают; подражая, они словно творят некий «язык внутри языка». В одном из вариантов игры участникам нельзя даже беседовать друг с другом: они могут общаться лишь графически, рисуя линии. Иногда блокнот, который предоставляется участникам для этого графического разговора, перемещается по мере того, как они в нем рисуют, причем только вертикально, вынуждая их тем самым творить совершенно новые формы зрительной коммуникации. И даже в этих случаях испытуемые способны общаться, координируя действия друг друга посредством взаимной имитации⁶⁰.

Эти соображения подводят нас к очевидному вопросу: если имитация - ключевой фактор в овладении речью и даже в ее зарождении, то, может быть, нейронные механизмы зеркального копирования проявляют себя не только при совершении телесных действий (это мы о них уже знаем, в частности, знаем об их роли в развитии языков знаков), но и при произнесении речевых звуков? Ведь способ, каким ребенок овладевает речью, с самого начала и главным образом основан на голосовой форме общения. Последний раздел настоящей главы посвящен именно этому вопросу.

ЗЕРКАЛЬНОЕ КОПИРОВАНИЕ РЕЧИ

И ДРУГИХ ЗВУКОВ

Когда обезьяна слышит звуки, ассоциирующиеся с определенными действиями, - например, треск разламываемой скорлупы арахиса, - ее зеркальные нейроны разряжаются. Это мы уже знаем из первой главы. Есть ли какие-либо данные о том, что зеркальные нейроны человека ведут себя так же? Еще будучи аспиранткой у меня в лаборатории, Лиза Азиз-заде использовала ТМС для измерения возбудимости моторных клеток человеческого мозга в то время, когда бездействующие испытуемые слушали различные звуки. Как и предполагалось, она выяснила, что моторная возбудимость у испытуемых при звуках действий (например, когда они слышали, как рвут бумагу или печатают на клавиатуре) была выше, чем при звуках другого рода - например, при раскатах грома. Более того, повышенная возбудимость была ограничена мышцами, участвующими в движении, которое порождало звуки. Когда испытуемый слышал звук разрываемой бумаги, кистевые мышцы рук были более возбудимы, чем мышцы ступней. Это было то же самое явление «моторного резонанса», что продемонстрировал Лучано Фадига в эксперименте с наблюдением за действиями, который я описал в главе 2. Исследование с нейровизуализацией, проведенное в Нидерландах Кристианом Кейзерсом, также вполне предсказуемо выявило активацию мозговых областей с зеркальными нейронами в те отрезки времени, когда испытуемые слушали звуки действий⁶¹.

Хотя результаты этих экспериментов ясно подтверждают связь между зеркальными нейронами человека и звуками, они ничего не говорят о том, облегчается ли каким-либо нейронным зеркальным механизмом восприятие звуков речи как таковых. Между тем одно известное свойство восприятия речи, установленное на поведенческом уровне, - так называемый эффект Мак- герка, - наводит на мысль о таком механизме. Когда испытуемые слушают через громкоговоритель отдельные слоги - например, «ба» - и одновременно смотрят видеозапись, где человек шевелит губами, словно бы говоря «га», воспринимаемый слог будет ни «ба», ни «га». Испытуемые услышат слог «да», которого не было ни в аудио-, ни в видеозаписи⁶². Эффект Макгерка показывает, что при одном лишь наблюдении за движущимися губами говорящего у нас в мозгу возникают предполагаемые звуки его речи; если мы в то же время слышим что- то иное, одни звуки смешиваются с другими и формируют третьи, которых мы и не слышали, и не «видели».

Несколько лет назад в лаборатории Хаскинса Йельского университета Элвин Либерман и его коллеги пытались разработать устройства, преобразующие текст в звучащие слова, чтобы ветераны войны, потерявшие зрение, могли «читать» книги и газеты. К своему замешательству, Либерман и его сотрудники обнаружили, что восприятие ветеранами той «речи», которую генерировали устройства, оказалось невыносимо заторможенным, оно было гораздо медленнее, чем даже восприятие искаженной человеческой речи. Это обстоятельство побудило йельскую группу выдвинуть теорию восприятия речи, согласно которой услышанные речевые звуки интерпретируются не столько как звуки, сколько как «артикуляционные жесты» - то есть как предполагаемые моторные планы, необходимые для их произнесения⁶³. Эта моторная теория восприятия речи основана на предположении, что наш мозг для восприятия чужого высказывания побуждает нас самих «симулировать» речь!

Сразу после открытия пармской группой зеркальных нейронов Джакомо Ридзолатти сказал Лучано Фадиге, что свойства этих нейронов напоминают ему о моторной теории восприятия речи Элвина Либермана. Это замечание побудило Фадигу использовать ТМС для проверки моторной теории Либермана. В этом эксперименте, в то время как испытуемые слушали через наушники определенные слова, Фадига и его сотрудники стимулировали у них область моторной коры, которая контролирует мышцы языка, и регистрировали подергивания этих мышц, вызванные стимуляцией. Они использовали два основных типа слов. Слова первого типа требовали при произнесении энергичных движений языка (двойное «р», как в итальянском слове terra, что значит «земля»). Слова второго типа требовали лишь (двойное «ф», как в baffo, что по-итальянски означает «усы»). Моторная теория восприятия речи предсказывает, что у испытуемого, который слушает слова, требующие энергичных движений языка, стимуляция соответствующей области моторной коры должна вызывать более сильные мышечные сокращения в языке, чем когда он слушает слова, требующие лишь небольших усилий. Результаты эксперимента это подтвердили⁶⁴. Аналогично более ранним опытам Фадиги, касающимся моторного резонанса при хватательных действиях, эксперимент показал, что, слушая чужую речь, люди зеркально копируют эту речь своими языками.

Вслед за этой работой Стивен Уилсон, в то время аспирант в моей лаборатории, использовал ФМРТ для исследования активации мозга у испытуемых при про- говаривании последовательностей слогов и при слушании через наушники тех же слогов, произносимых другими людьми. У каждого из испытуемых при слушании активировалась та же речевая моторная область мозга, что и при произнесении слогов⁶⁵. Таким образом, и результаты Фадиги, и результаты Уилсона ясно показывают, что, когда мы слушаем других, наши речевые моторные области мозга активируются так же, как если бы мы говорили сами. Но необходима ли эта речевая активация зеркальных нейронов для понимания чужой речи? Немецкий невролог Инго Майстер, который провел год в моей лаборатории, изучая связи между системой зеркальных нейронов и речью, поставил ТМС-эксперимент, чтобы ответить на этот вопрос. К головам испытуемых, как обычно, приближали магнитную катушку, чтобы временно подавлять мозговую деятельность в речевой моторной области, идентифицированной Стивеном Уилсоном. Частично «выведенные из строя» таким образом, смогут ли испытуемые, несмотря на это, понимать чужую речь? Инго, как и все мы, предполагал, что ответ будет отрицательным, - и не ошибся. Когда ТМС-пульсация нарушала у испытуемых работу речевых моторных областей, их способность к восприятию звучащей речи также снижалась⁶⁶. Зеркальное копирование чужой речи необходимо для ее понимания.

Эти исследования открыли новое обширное поле для экспериментов в области нейронного зеркального копирования звуков голоса. Один недавний эксперимент, в частности, показал, что, когда мы слышим звуки, выражающие удовольствие и торжество, - например, смех и радостные возгласы, - у нас активируются моторные области мозга, управляющие улыбкой⁶⁷. Этот результат наводит на мысль о зеркальном механизме сопереживания положительных эмоций, выражаемых голосом. Такой механизм, как представляется, очень важен для сплочения социальных групп. И отсюда автоматически вырастает следующий вопрос, встающий перед исследователями: какова роль зеркальных нейронов в различных формах эмпатии, присущих человеческому поведению?