ТОРЦОВЫЙ КЛЮЧ Повесть

I

Из репродуктора, висевшего около дверей, раздалось сначала шипение и потрескивание, потом послышался щелчок. Это включили микрофон.

— Внимание! — произнес голос диктора, известного на всех курсах Виктора Костарева, заведовавшего институтским радиоузлом. — Внимание! Воздушная тревога! Воздушная тревога!

В полутемном коридоре общежития, освещенном одной только синей лампочкой, надсадно завыла сирена. В открытое настежь окно из ночной темноты донеслись отрывистые гудки паровозов с железнодорожной станции Тушино. С речного вокзала Химки ветер принес растерянные в пространстве выкрики мощного радиорупора.

— Начинается, — сказал Владимир, сидевший посреди комнаты на перевязанном крест-накрест толстыми веревками чемодане. — Значит, нам и сегодня из Москвы не выбраться.

— Похоже, что так, — отозвался с кровати Семен.

В коридоре захлопали двери, раздались голоса, густоватые — парней и звонкие — девушек, послышался дружный топот ног.

— Пойдем? — спросил Владимир.

— Да ну тебя! — лениво возразил Семен. — Из-за двух-трех прорвавшихся фрицев я должен спускаться с четвертого этажа и, как суслик, прятаться в землю? Никуда я не пойду.

В коридоре становилось тише. Голоса уже раздавались под окнами общежития, на пустыре, где были вырыты щели-бомбоубежища.

Дверь комнаты распахнулась. В ней появилась смутно различимая в темноте человеческая фигура.

— Эй, молодые специалисты, — крикнул высокий, почти женский голос Федора Плешкова, которого на пятом курсе не любили за чрезмерную болтливость. — Храбрость свою доказываете? А приказ директора?

— Закрой-ка дверь, — сказал Владимир, таким голосом, что Плешков, поспешно войдя в комнату, захлопнул за собой дверь.

— Да не с этой стороны, а с той, — более выразительно произнес Владимир и потянулся за книгой, валявшейся на полу.

Плешков выскочил в коридор.

Несколько минут Владимир Тупиков и Семен Кузьминых молчали, погруженные в свои думы.

В полумраке комнаты виднелись две кровати без одеял и простынь, без подушек, с одними только волосяными матрацами на металлических сетках. Между кроватями, у окна, стоял небольшой письменный стол, усыпанный обрывками бумаги. На этажерке в невероятном беспорядке были навалены книги, свертки чертежей, ложки, кастрюли, чертежные принадлежности, грязная сковородка, разбитая стеклянная банка.

В распахнутые дверцы небольшого шифоньера виднелись рваные ботинки сорок третьего размера, принадлежавшие Семену. Дырявое полотенце висело одним концом на гвозде, спускаясь другим концом до самого пола.

В малом отделении шифоньера, на полках, стояли пустые банки из-под компотов; Семен и Владимир тратили на это лакомство почти всю свою стипендию.

На полу валялись книги, скомканные чертежи, окурки папирос.

Тут же, посреди комнаты, стояли связанные чемоданы и тюки с постелями. Все говорило о том, что комната вскоре окончательно опустеет.

Действительно, Владимир и Семен приготовились к отъезду, но они не собирались эвакуироваться…

Институт, дипломный проект — все оставалось позади…

Владимира и Семена соединяли не только институт и общий хлеб (они всегда покупали одну булку на двоих) и не только общие интересы и стремления: их соединяла давнишняя дружба. Они выросли на одной улице, пришли в школу из одного детского сада и все десять лет просидели за одной партой. Оба они приехали на учебу в Москву из Смоленска. Впрочем, они приехали не вдвоем, а втроем, но о третьем лице речь будет позже.

Если бы Владимира или Семена спросили о дне или даже месяце их встречи, ни тот ни другой не сумели бы ответить на этот вопрос. Они встретились едва научившись ходить. Теперь это были самые задушевные друзья. Их знал весь институт, и не только как самых неразлучных друзей: хорошо известна была их отзывчивость и и прекрасная успеваемость. Отличные спортсмены, Владимир и Семен в течение всех пяти лет удерживали два первых места по лыжам и по гребле на двухпарке.

Оба рослые, широкоплечие, с копной густых каштановых волос, они все-таки совсем не походили друг на друга. У Семена черты лица были мягкие, округлые. Губы его чуть выпячивались, светлосерые глаза всегда глядели приветливо, дружелюбно. Когда он улыбался, то у каждого, кто с ним разговаривал, появлялось желание пожать его руку и сказать ему что-нибудь хорошее.

В противоположность Семену у Владимира были прямые и строгие черты лица, широкий лоб, прямой с небольшой горбинкой нос, густые мохнатые брови, сросшиеся над переносицей и низко нависшие над темно-карими глазами, вытянутый в линию рот с опущенными уголками губ.

Лицо Владимира выдавало его недюжинные умственные способности и в то же время дышало самоуверенностью. Он и в самом деле был чрезмерно самоуверен. У многих из его товарищей это вызывало досаду, но одернуть Владимира никто не решался, потому что его самоуверенность оправдывалась блестящими успехами.

Владимир любил подтрунить, подшутить над товарищами, когда тех постигала неудача: схваченная на экзамене двойка, нерешительность в каком-нибудь предприятии, неудача в любви. Шутки его, как правило, бывали остроумными и едкими.

Семена любили, а Владимира уважали и особенно ценили за ту помощь, которую он частенько оказывал отстающим товарищам.

Однако, несмотря на все различия в характерах, они не могли обходиться друг без друга даже в течение самого короткого времени; они были неразлучны.

* * *

За окном где-то в вышине раздалось тонкое, едва слышное гудение.

— Летят, — зло бросил сидевший на чемодане Владимир, — прорвались фрицы.

В сторону Химок метнулись лучи прожекторов, заахали зенитки, будто кто пробки из бутылок начал дергать.

— Вот уже вторую неделю уехать не можем, — вздохнул Семен. — Восемнадцать здоровых молодых людей в такое напряженное, тяжелое время слоняются по Москве, как на каникулах!

— Действительно, чорт знает что такое! — согласился Владимир. — Сидим у моря и ждем погоды. Но все-таки здорово получилось: мы — инженеры. Инженеры! Слово-то какое, сколько смысла в нем!

Владимир встал, прошелся по комнате, наступая на разбросанные книги и скомканные чертежи. Семен, не отзываясь, продолжал лежать на матраце, лицом вниз, положив голову на скрещенные руки.

— Я так ждал этого момента, — восторженно продолжал Владимир. — Конечно, таким здоровым ребятам, как мы, полагалось бы держать сейчас путь совсем в другую сторону; но я считаю, что правительство лучше знает, как нужно распорядиться нашей судьбой. И вот теперь перед нами неограниченное поле деятельности: завод, конструкторское бюро, создание необычайных машин. А ты чего молчишь?

— Я? — удивился Семен, приподымая голову. — Что ж, я не первый год знаю тебя. Кажется, вместе росли. У тебя отличные способности и ты, коли действительно хочешь, так и добьешься своего.

— Большие силы в себе чувствую, — продолжал Владимир. — Я знаю, что создан для больших дел. Мне хочется создавать такие вещи, которых еще никто и никогда не создавал. Швецов, Климов, Ильюшин, Туполев — все они тоже стремились и стремятся к новому, лучшему, необычайному. Я хочу быть таким, как они. Я… я хочу быть в одном ряду с ними.

Над крышей послышался нарастающий грозный вой. Владимир умолк, стоя посреди комнаты, Семен поднял голову. Бомба разорвалась где-то совсем неподалеку от общежития. Четырехэтажное кирпичное здание вздрогнуло. В комнату посыпались выпавшие из рамы стекла.

— По заводу бьет, — заметил Владимир.

— Мда, дела… — Семен снова опустил голову на матрац.

— И вот, в частности, — возвращаясь к прерванному разговору, сказал Владимир, — я предполагаю посвятить себя созданию такого мотора, который будет развивать колоссальную мощность. У меня на этот счет есть кое-какие соображения. Ты о них знаешь. Я не фантазер и не пустой мечтатель. Нет, нет, я только хочу творить и создавать, хочу быть в рядах лучших людей нашего времени.

— Нашей страны, — поправил Семен и добавил задумчиво: — А Смоленск-то уже в осаде…

* * *

Под окном послышалось фырканье автомобиля. Машина с потушенными фарами развернулась у самого входа в общежитие и остановилась. Это была «скорая помощь». Выключенный мотор умолк. Из кабины выпрыгнула молодая девушка в белом халате с белой повязкой на рукаве и в белой косынке. На повязке виднелся красный крест.

Крикнув шоферу: «Я сейчас, быстро!», девушка вбежала в двери общежития.

По ночному небу продолжали метаться лучи прожекторов. Они скрещивались и вдруг застывали неподвижно, поймав в свои сети летящий в высоте самолет. Тогда начинали ахать зенитки. Осколки зенитных снарядов звенели по крыше общежития или со свистом проносились мимо окна и со стуком падали на мостовую.

Дверь в комнату распахнулась.

— Ребята, это я! — крикнула девушка.

— Таня! — в один голос вскрикнули Владимир и Семен.

Семена словно ветром сдунуло с кровати, он едва не сшиб с ног опередившего его Владимира?

Девушка была тем третьим лицом, с которым Владимира и Семена соединяло столь же сильное чувство дружбы, как то, что связывало их между собой. Впрочем, что греха таить, они тайно друг от друга уже давно любили ее, эту стройную девушку в белой косынке, из-под которой выбивались волнистые пряди белокурых волос и весело смотрели светлосиние, почти голубые искрящиеся глаза.

Владимир и Семен познакомились с Таней в Смоленске, когда им только что стукнуло по тринадцати лет. Тане тогда было еще неполных одиннадцать; веселая и подвижная девочка принимала участие во всех проделках мальчиков. Она вместе с ними лазила в чужие сады за яблоками, хотя яблок было вдоволь и в собственном саду, вместе с ними ходила на рыбную ловлю, часто до утра, с ночевкой, встречала восход солнца на берегу реки, дрожа от утренней прохлады.

Однажды они все вместе отправились путешествовать в вагоне, груженном углем. Их, разумеется, сняли после первого же перегона. Но встречный ветер так разукрасил угольной пылью потные лица друзей (дело было в июле), что железнодорожники полустанка долго и безудержно смеялись, рассматривая троих «чертенят».

Владимир и Семен научили Таню плавать, и это им едва не стоило жизни. Таня, слишком рано уверовав в свои силы, выплыла на средину Днепра, а на обратный путь сил у нее уже не осталось. Друзья поспешили ей на помощь. Перепуганная Таня вцепилась в Семена. Она наверняка утащила бы его вместе с собой на дно, если бы не Владимир, который, подплыв сзади, схватил Таню подмышки и оторвал ее от Семена. Потом Владимир и Семен по очереди плыли с ней до берега.

Это происшествие осталось на всю жизнь памятным для друзей.

По окончании десятилетки Семен и Владимир уехали учиться в Москву, а спустя два года в столицу приехала я Таня. Она поступила в медицинский институт. Конечно, они оба любили ее. Но тайная любовь к Тане ничуть не ослабила дружбы Владимира с Семеном. Нет, они не ревновали ее друг к другу. Приезд Тани оживил воспоминания прошлых детских лет, в образе ее как бы воплощался весь родной Смоленск, его окрестности, исхоженные и избеганные вместе. О любви еще не было сказано ни слова, хотя по глазам друзей Таня уже кое о чем догадывалась.

— Ой, ребята, я так боялась, что уже не застану вас, — сказала Таня, проходя в комнату и усаживаясь на кровать между Владимиром и Семеном. — Если бы вы уехали не простившись, я бы с ума сошла.

— Да как же ты добралась к нам? — спросил Владимир. — Ведь сейчас воздушная тревога.

— А я на «скорой» дежурила. Как раз, когда объявили воздушную тревогу, кончилось мое дежурство. Шофер парень хороший. Ну… Ну вот я и у вас! Я так боялась, что вы уже уехали!

— Куда там, — безнадежно махнул рукой Владимир, — застряли мы в Москве. Как на поезд, так воздушная тревога. Вот сидим здесь, бездельничаем, тревоги созерцаем. Уж одно бы из двух: или работать или воевать.

— Это хорошо, что я вас застала, — разглаживая на коленях складки халата и глядя себе под ноги, сказала Таня.

Владимир и Семен уловили вдруг в голосе Тани какую-то нотку, которая заставила их насторожиться.

— Мы бы все равно пришли к тебе проститься, — сказал Владимир, всматриваясь в смутно различимое в темноте лицо Тани. — От Комсомольской площади до Сокольников рукой подать, а посадка теперь не сорок минут длится, а все три часа.

— Под Смоленском тяжелые бои идут, — заметила Таня.

— Куда-то наши эвакуировались? — в раздумьи заметил Семен. — Нет ни письма, ни телеграммы…

— Какие сейчас телеграммы, — вздохнула Таня.

— Твой институт тоже на Урал эвакуируется, — заметил Владимир. — Может быть, где-нибудь поблизости будем?

Таня промолчала.

— Ты чего молчишь? — удивился Владимир. — Я же точно знаю, что вы на Урал выезжаете.

— Дело в том, ребята, — тихо произнесла Таня, — дело в том…

Над общежитием опять послышался свист падающей бомбы. Яркий, ослепительный свет вспыхнул на краю пустыря. Общежитие содрогнулось. Раскрытые окна за хлопнулись с такой силой, что одна из рам развалилась Сильный порыв ветра распахнул дверь в коридор.

Владимир заслонил собою Таню, но осколки разорвавшейся бомбы ударились в стену общежития, миновав окно.

— Да вы в самом аду живете, — проговорила испуганная Таня.

— Ничего, мы уже привыкли, — самодовольно улыбнулся Владимир. — Так что ты хотела сказать?

— Я? Ах да, верно! Я хотела сказать, ребята, что не эвакуируюсь с институтом.

Последние слова Таня произнесла скороговоркой, словно они не заслуживали особенного внимания.

— Ты остаешься в Москве? — удивился Семен. — Но что ты здесь собираешься делать?

— Нет… я не остаюсь в Москве. Дело в том, ребята… понимаете, я же медик. У меня имеется известный навык. Я умею…

— Не тяни, пожалуйста, — жестко остановил ее Владимир. — Ты уходишь на фронт?

— Да! — Таня облегченно вздохнула, сбросив со своей души тяжесть признанья.

— Танька! — ахнул Семен. — Как же так? Мы в тыл, а ты на фронт? Володька, что же это? А?

— Ее спрашивай, — нахмурился Владимир, — я тебе мало что сумею объяснить. Как говорится: дружба дружбой, а планы врозь.

— Вот уж и обиделся! — Сидя на кровати между обоими друзьями, Таня взяла их под руки и принялась болтать ногами. — Ведь у вас совсем другое, ребятки. Вас учили, чтобы вы потом работали на заводе. А меня специально готовили лечить людей. Потом, я же не буду воевать или таскать раненых с поля боя. Я буду в госпиталях работать. Что в этом особенного?

Таня говорила неправду. Ей предстояла работа в тылу у немцев, в одном из партизанских соединений Белоруссии.

Под окном раздались сдержанные сигналы автомобильного гудка.

— Ой, мне же нельзя задерживать машину. — спохватилась Таня и легко вскочила на ноги. Следом за ней поднялись оба студента.

— Значит… прощаемся? — хриплым голосом проговорил Владимир.

Семен молча и не отрывая глаз смотрел на Таню, губы его вздрагивали. Он начал шарить по карманам в поисках папирос. Но, взяв папиросу в рот, вспомнил, что зажигать огонь во время воздушной тревоги нельзя.

Нервно скомканная папироса полетела в сторону.

— Ну? — Таня вопросительно поглядела сначала на Владимира, потом на Семена. — Наверное, долго не увидимся.

— Прощай, Танюша, — сказал Владимир, протягивая ей руку. Но Таня вместо того, чтобы принять протянутую ей руку, бросилась ему на шею. Владимир крепко обнял ее. Это был их первый поцелуй.

Потом Таня повернулась к Семену, стоявшему с опущенной головой.

— Семен, — сказала она, — прощай… Сема.

Семен долго не выпускал ее из своих объятий, а когда под окном опять раздались автомобильные гудки и Таня сделала попытку высвободиться, он вдруг принялся целовать ее глаза, лоб, щеки, волосы…

— Ой, Семка, что ты! — воскликнула Таня. — Нельзя так…

В ее голосе послышались слезы. Владимир отвернулся, почувствовав комок, подкативший к горлу.

— Мы встретимся, ребята, — сказала Таня, протягивая им руки. — Кончится война и мы непременно встретимся. А пока… пока прощайте!

И, не оглядываясь, на бегу поправляя сбившуюся косынку, она выбежала из комнаты.

— Эх, скорее бы до завода добраться, — простонал Владимир, широкими шагами меряя комнату. — Я буду работать как чорт. Я… я покажу, на что я способен. Я такие номера отолью…

Семен, бросившись на матрац лицом вниз, молчал. На стене опять зашипел, закашлял репродуктор. Заспанный голос Виктора Костарева произнес:

— Товарищи! Угроза воздушного нападения миновала! Отбой! Отбой! Отбой!..

В коридоре зашумели возвращающиеся из убежища студенты. К шуму голосов присоединилось громкое хлопанье дверей, слышался топот ног…

На следующее утро, часов в девяти, в комнату ворвался Федька Плешков.

— Ура, инженеры! — завопил он. — Едем! В двенадцать часов дня идет добавочный поезд на Бойленск. Дашаев только что звонил с вокзала. Билеты забронированы, готовьте барахлишко!

— А не врешь? — усомнился Владимир.

— Чтоб мне тройным интегралом подавиться! А институт выделяет в наше распоряжение грузовую автомашину. Полнейший порядок.

Федор Плешков, захлопнув дверь, помчался разносить добытые им сведения по другим комнатам общежития. Он оказался прав. Староста Петр Дашаев, тучный, самый старший по годам студент на курсе, почти круглосуточно дежуривший на вокзале, действительно звонил в институт и сообщил о добавочном поезде, уходящем на Бойленск.

Началась подготовка к отъезду.

Институт предоставил отъезжающим грузовую автомашину. Провожать молодых специалистов военного времени высыпало на улицу все население общежития.

Все были взволнованы.

Не так-то просто покидать стены, в которых провел пять лет и с которыми связаны воспоминания о самых лучших днях твоей жизни, о днях учебы, студенчества. По случаю окончания не пришлось организовать ни банкета, ни даже скромного выпускного вечера. Во-первых, все произошло слишком неожиданно, чересчур стремительно, а во-вторых, на сердце у всех было тревожно, дни начались напряженные, и было не до празднеств!

Уже перед самым отходом машины Владимир сказал:

— Не плохо было бы добежать до института. Возможно, пришли какие-нибудь вести от родных.

— Ты оставайся с вещами, — предложил Семен, — а я сбегаю. Если есть письма, я заберу и твои и свои.

— Только не мешкай, — предупредил Владимир. — Машина тебя ждать не будет.

— И не надо. Поезд уходит не скоро. До вокзала я доберусь на метро. А если что, так на посадке ребята тебе помогут.

Институт находился между заводом и общежитием. Добежать до него было делом нескольких минут. Но тем не менее к моменту отъезда Семен не вернулся.

Машина тронулась. Стоявшая у общежития толпа студентов и студенток грянула «ура». Девушки замахали платками, послышались напутственные пожелания, возгласы, остроты. Отъезжавшие, сидя в кузове, наполненном вещами, отвечали нестройным хором голосов.

Владимир все вытягивал шею, надеясь через головы товарищей увидеть бегущего по дороге Семена. Но машина вышла на тракт, где под лучами солнца ярко блестел асфальт, развернулась и, набирая скорость, понеслась вдоль канала Москва — Волга, а Семен так и не появился.

Вскоре общежитие скрылось из глаз; автомобиль нырнул в туннель под канал. Из города мчался встречный поток грузовиков, большей частью воинских, с военным снаряжением, с боеприпасами.

К Ярославскому вокзалу приехали до начала посадки. Дашаев мастерски организовал отъезд своего курса. Молодым специалистам с путевками наркомата отвели три купе плацкартного вагона. На перрон их выпустили за несколько минут до посадки, для перевозки вещей дали тележку.

А Семен все не появлялся…

Вещи с помощью товарищей Владимир внес в вагон. Выкуривая папиросу за папиросой, он прогуливался в людской сутолоке, напряженно посматривая то в сторону выхода на перрон, ожидая увидеть знакомую фигуру друга, своим сильным плечом прокладывающего себе дорогу, то на стрелки часов, висевших на столбе. Стрелки двигались слишком быстро.

Сутолока на перроне постепенно утихла.

Наконец, объявили об отходе поезда. До самого последнего момента Владимир успокаивал себя тем, что Семен вот-вот появится. Он не находил никаких объяснений для такой странной и длительной задержки своего друга. Посадка тянулась очень долго. За это время можно было бы дважды съездить в Тушино и обратно. Нет, с Семеном случилось что-нибудь из ряда вон выходящее.

Чувство тревоги все возрастало, Владимир готов был вернуться в институт, но его удерживало большое количество вещей, с которыми ему одному было бы не справиться. Да и товарищи доказывали, что в опоздании Семена нет ничего страшного. В крайнем случае, говорили они, он сможет один добраться до Бойленска.

Но когда Владимир услышал пронзительный паровозный свисток, сердце его упало, словно в предчувствии беды. Товарищи почти насильно втащили его в вагон. Прислушиваясь ко все усиливающемуся перестукиванию колес, Владимир мучительно ломал себе голову над вопросом, что могло случиться с Семеном. Мысль о разлуке казалась ему слишком нелепой, невозможной.

II

Бесконечной вереницей мелькали города, села, поля. Десятки мостов через малые и большие реки проскочил поезд. Далеко позади осталась затемненная Москва с ее воздушными тревогами.

В вечерних сумерках перед глазами возник город Бойленск. Здесь мирно дымились трубы заводских корпусов. Залитый морем электрических огней, город как бы олицетворял собой спокойствие, силу, уверенность в неиссякаемой мощи, которая все больше крепла в глубоком тылу, несмотря на то, что все дальше продвигались на восток немецкие армии, опьяненные миражем победы.

В Бойленске специалисты явились к уполномоченному наркомата.

Кабинет уполномоченного находился в деревянном наскоро выстроенном помещении, длинном и низком, напоминавшем железнодорожный пакгауз. Рамы широких, наполовину застекленных, наполовину заделанных фанерой окон почти касались земли.

Над дверью висела жестяная вывеска «Отдел найма и увольнения». Сойдя несколько ступенек вниз, молодые специалисты очутились в узком коридоре, тускло освещенном горящими под самым потолком электрическими лампочками. Дневной свет сюда почти не проникал. В коридоре толпился народ. Табачный дым прозрачными волнами расходился вокруг лампочек. Где-то звенели телефонные звонки, пулеметной очередью трещали пишущие машинки. На одной из дверей висел белый листок бумаги; на нем тушью была выведена надпись: «Уполномоченный наркомата». Шедший впереди всех Дашаев остановился и, оглянувшись на следовавших за ним однокурсников, открыл дверь.

— Прибыли, — шепнул он. — Подтянись, инженеры!

Уполномоченный наркомата, невысокий коренастый мужчина с широким, почти квадратным лицом, сидел за большим письменным столом. Стремительным и размашистым движением руки он подписывал лежавшие перед ним бумаги.

— Ко мне? — спросил он, бросив быстрый взгляд на вошедших.

— Мы молодые специалисты, — громко ответил за всех Дашаев, — только что прибыли из Москвы.

— Значит, земляки, — отодвигая в сторону папку с бумагами и приветливо улыбаясь, произнес уполномоченный наркомата. — Садитесь, товарищи. Стульев маловато, так вы по двое на один устраивайтесь. Как говорится: «В тесноте, да не в обиде».

Уполномоченный сразу понравился Владимиру. У него была хорошая ободряющая улыбка, в его скуластом лице с выдающимся вперед подбородком чувствовался человек волевой, умеющий приказывать.

Пока молодые инженеры, гремя стульями, устраивались поближе к столу, уполномоченный рассматривал их, слегка наклонив вперед голову. Из-под лохматых густых бровей на Владимира глянули умные и немного усталые серые глаза.

— Как вам понравился Бойленск? — спросил уполномоченный.

— Мы к вам прямо с вокзала, — ответил за всех Дашаев, — в трамвае было слишком тесно, так что города мы и не видали.

— Как Москва живет?

Все наперебой принялись рассказывать про Москву, про воздушные тревоги, про все приближающуюся линию фронта…

Потом разговор перешел и к самой сути дела.

— Где и кем вы желаете работать? — уполномоченный быстрым взглядом окинул лица молодых специалистов.

— Мы? — Дашаев переглянулся с товарищами. — У нас у всех направление на машиностроительный завод. Мы инженеры-мотористы. Я лично готов работать на любом участке, куда бы меня ни поставили. Военное время…

Уполномоченный одобрительно кивнул головой.

— Отлично, — сказал он, — именно это я и хотел от вас услышать. Давайте ваши командировки.

Владимир первый подал свою командировку уполномоченному.

— Я попросил бы вас направить меня в конструкторский отдел, — тихо, но твердо произнес он. — Я хочу работать над проектированием мотора.

— Именно в конструкторский? — удивленно переспросил уполномоченный.

— Да, именно в конструкторский.

— Вот чего я не могу сделать. На заводе острый недостаток инженеров в механических и литейных цехах. Конструкторский отдел завода, насколько мне известно, укомплектован полностью. Как вы занимались в институте?

Владимир вынул диплом и подал его уполномоченному. По всем предметам он был аттестован «отлично».

— Недурно, — заметил уполномоченный и принялся барабанить пальцами по столу. — Да! Постойте, постойте… Я совсем выпустил из вида. Недавно сюда эвакуировался проектный отдел. Он пока будет работать совместно с машиностроительным заводом. И у них как раз нехватка в людях. Я сейчас выясню.

Продолжая рассматривать аттестационный лист, уполномоченный потянулся рукой к телефону, стоявшему на столе сбоку от него.

Когда он положил трубку обратно, Владимир улыбнулся сдержанно, но счастливо. Он-таки добился своего. Главное было попасть в конструкторский или хотя бы проектный отдел. Это все равно. В работе он себя покажет, за этим дело не станет.

Не желая откладывать окончательное оформление на работу, Владимир прямо из отдела найма и увольнения направился разыскивать проектный отдел, который находился не на территории завода, а в одном из жилых корпусов поселка, временно занятом под служебные помещения.

Начальник отдела обрадовался приходу Владимира.

— Вы для нас находка, — сказал он. — В людях у нас острый недостаток. Сколько времени вам потребуется для отдыха после дороги?

Владимир пожал плечами.

— В отдыхе я не нуждаюсь, — ответил он, — я могу сегодня же приступить к работе, только…

— Что?

— …только я хотел бы знать, какая работа меня ожидает?

— Я направляю вас в группу бортового инструмента. Она ближе всего подходит к вашей специальности. Руководит группой Коньков. Человек дельный, толковый.

— Позвольте, — растерялся Владимир. — Почему группа бортового инструмента? Я… я направлен к вам проектировать моторы.

Начальник отдела сначала удивленно приподнял брови, а потом рассмеялся.

— Здесь какое-то недоразумение, — объяснил он. — Мы никогда не проектировали и не собираемся проектировать моторы. Мы проектируем станочное оборудование и инструмент для машиностроительного завода. Вы должны понимать, что без инструмента и без приспособлений немыслимо никакое современное производство, будь то даже изготовление швейных машин.

— Да, да, — согласился Владимир, — вы правы, конечно. Однако проектирование какого бы то ни было инструмента и проектирование мотора — дело совершенно различное. Я же хочу проектировать моторы.

— Мне кажется, — сказал начальник отдела, внимательно посмотрев на Владимира, — что в такое время, как сейчас, нужно делать не то, что хочется, а то, что необходимо. Вы комсомолец?

— Комсомолец. Но тем не менее я должен снова поговорить с уполномоченным наркомата. Он пойдет мне навстречу.

— Жаль. — Начальник отдела возвратил Владимиру командировку с направлением. — Очень жаль! Нам крайне нужны специалисты. Может быть, вы все-таки передумаете? Нет? Ну, не стану вас неволить. А если передумаете, приходите. Я буду рад вам.

Когда Владимир возвратился к уполномоченному наркомата, его кабинет был полон народа. Прибыл эшелон с оборудованием одного из эвакуированных в Бойленск заводов. Кроме того, уполномоченного отвлекали то телефонными разговорами, то принесенными на подпись бумагами.

— Ну, как устроились? — спросил он, наконец, Владимира, в нетерпении ожидавшего, пока до него дойдет очередь.

— Такой проектный отдел меня не устраивает, — ответил Владимир. — Я просил вас направить меня на проектирование мотора, а не на проектирование инструмента.

Уполномоченный холодно посмотрел на Владимира:

— Вы считаете, что можно обойтись без инструмента? — спросил он. — А?

— Разумеется, не считаю, — усмехнулся Владимир, — но я не хотел бы размениваться на мелочи. Я знаю, на что я способен. В институте меня учили проектировать мотор. Я и хочу заниматься мотором. Разве это постыдное желание? Моя мечта — стать конструктором. И не просто рядовым конструктором. Я хочу создавать, творить…

— Мечтать хорошо, — согласился уполномоченный, — но много советских людей, мечтавших, как и вы, о больших делах в будущем, уже отдали свою жизнь на фронте. Об этом вы думали? А о том, что нам некем заменить людей, ушедших в армию, вы думали? Нет, товарищ Тупиков, так поступать нельзя! Мечтайте и надейтесь в будущем стать большим конструктором, творцом моторов, но сейчас, в такие тяжелые дни, выпавшие на долю нашей Родины, идите работать туда, где бы необходимы.

Так решилась судьба Владимира Тупикова.

Он, конечно, понимал, что и начальник проектного отдела, и уполномоченный наркомата правы. Виною всему была война. Но разве можно заглушить в себе мечту, которую вынашивал в течение многих лет, которая стала целью жизни, ее движущей силой?

Молодых специалистов разместили в общежитии инженерно-технических работников. Это был небольшой двухэтажный кирпичный корпус. Он стоял последним в ряду других таких же корпусов. За общежитием начинался большой пустырь, отделяющий заводской поселок от города. Пустырь порос короткой зеленой травой. Два старых тополя стояли посреди него. По краю пустыря, вдоль корпусов, проходила плохо вымощенная ухабистая дорога.

Владимира поселили в комнате на четверых вместе с Александром Безруковым, Леонидом Раковским и Петром Дашаевым. Александр и Леонид были отличные ребята, а сдержанный и мало разговорчивый Дашаев хотя и держался несколько обособленно, но в общем человек тоже был неплохой.

Когда Владимир возвратился в общежитие, все трое, скинув рубашки, сидели за столом и играли в домино. Хлопанье костяшек о стол донеслось до слуха Владимира еще на лестнице.

— Ну, как? — встретили они его вопросом. — В конструкторском?

— В конструкторском.

— А чем недоволен? Ведь добился же своего.

— Теперь Володя пойдет дела делать, — воскликнул Александр, — не остановишь. Эх, знай наших!

— Помолчи-ка лучше, логарифм единицы, — предупредил Владимир Александра.

— Тебе письмо, — сказал Леонид.

— Какое письмо? — встрепенулся Владимир. — Где оно?

— Письмо обыкновенное, прямоугольное, — Александр приподнял на столе скатерть и вытащил из-под нее конверт. — От друга твоего письмо.

Да, письмо было от Семена.

Усевшись на кровать, Владимир поспешно надорвал конверт. Движимые любопытством, товарищи прекратили игру и выжидающе смотрели на Владимира.

«Володя! — писал Семен. — Прости меня, что я, не посоветовавшись с тобой, решился на разлуку, на нашу первую разлуку. Мне не легко было это сделать. Ведь мы, в сущности, стали братьями. Разве не так? Но я знаю, ты поймешь меня и не осудишь. Вот что случилось, Володя. Когда я пришел в институт, то нашел на раскладной доске письмо. Оно было на твое имя. Мне ничего не было. Я тут же распечатал письмо. Мне не терпелось узнать что-нибудь о моей семье, о чем не могли не написать твои родители. То, что я узнал, — ужасно. Тяжелый артиллерийский снаряд попал в наш дом; от него ничего не осталось. Погибли отец, мать, обе сестренки. Это случилось в тот самый день, когда они все должны были выехать из города. Вот какое дело, Володя!.. Что я пережил, на словах не расскажешь. Ты и без слов поймешь… Выходя из института, я встретился с комсоргом Мишей Орловым. Он удивился, увидев меня. Мне не хотелось разговаривать. Я намеревался пройти мимо, но он загородил мне дорогу. Тогда я протянул ему письмо. Миша прочел его и, схватив меня за руку, крепко пожал ее.

— Послушай! — хлопнул он меня по плечу. — Я в райком иду. Там путевка в школу летчиков-истребителей пришла. Я ее для себя забронировал. Но… так и быть… уступлю ее тебе. Хочешь?

Кажется, впервые в жизни я оказался эгоистом, Володя. Я расцеловал Мишу.

Вот, собственно, и все. Сегодня я немного пришел в себя. Сижу в общежитии в нашей опустевшей комнате, пишу тебе письмо, смотрю в окно на высокое безоблачное небо, в котором патрулируют наши истребители. Драться я буду хорошо, отлично буду драться. Жаль только, что тебя не будет рядом со мной. И знаешь, о чем я сейчас думаю? Я думаю, что вот ты уже сидишь за чертежной доской, в твоей голове, всегда такой ясной и толковой, рождаются формы необычайного мотора. Как знать, может быть как раз на тех самолетах, на которых мне доведется бить врага, будут стоять моторы, созданные тобой, Володька.

Ну, в заключение еще должен сообщить тебе, что Танюша нас надула. Вовсе не на фронт и не в госпиталь она ушла. Ее забросили к партизанам в какой-то район Белоруссии. Это я узнал случайно. Вот тебе и Танюша!

До свидания, Володя, друг мой! Посылаю тебе письма твоих родителей. Может быть, разыщешь их на Урале. Я буду писать тебе при любых обстоятельствах. Ведь теперь у меня остался только ты… да Таня.

Москву покидаю завтра. Твой друг Семен».

По изменившемуся лицу Владимира товарищи поняли, что письмо пришло с недобрыми вестями.

— Ну, что там? — спросил Дашаев.

Владимир молча передал ему письмо.

— Читай вслух, — попросил Александр, — пожалуйста, читай вслух.

Дашаев начал читать громко и медленно, отделяя слово от слова. Когда он умолк, в комнате наступила тишина…

— Эх, Семка, Семка, — наконец, произнес Владимир, — как тебе не повезло, дружище!

— Не повезло, — усмехнулся Александр. — Какое тут к чорту невезенье! Это несчастье, причиненное сознательно и продуманно. Ему есть названье: война, и виновны в ней фашисты.

— Ну, и поколотит же Семен фрицев! — Владимир стукнул кулаком по столу. — Летчик из него толковый получится. Героем он будет, помяните мое слово.

— Выход он нашел правильный, — подтвердил Леонид. — Мстить, вот что остается теперь делать!

«Танька воюет, — подумал Владимир, — Семен тоже будет воевать. Они большое, настоящее дело будут делать. А я должен заниматься ключиками? К чорту, к чорту, к чорту!»

В голове его созрело решение. Сложив письмо, он сунул его в карман и направился к двери.

— Куда ты? — спросил Александр.

Владимир ничего не ответил.

В военкомате просьбу Владимира о зачислении в армию выслушали сухо. Молодой подтянутый капитан, узнав, что Владимир к тому же работник проектного отдела, отрицательно покачал головой.

— Не могу, — сказал он. — На ваш отдел броня наложена. Да к тому же вы еще инженер. Идите и работайте.

III

Сначала Владимир решил было отказаться от работы в проектном отделе, так как проектирование инструмента его совершенно не устраивало. Но мысль, что он может вообще потерять всякие шансы стать конструктором моторов, поколебала его решение. Группа бортового инструмента как-никак входила в состав отдела, который был тесно связан с заводом, изготовлявшим моторы. Она представляла собой винтик общего механизма, того самого механизма, в котором Владимир мечтал занять ведущую роль.

Колебания его длились недолго. На другое же утро он вышел из кабинета начальника отдела окончательно утвержденный конструктором группы бортового инструмента.

Этой группой руководил Коньков, худощавый мужчина маленького роста, с подвижным острым лицом и блестящими, часто мигающими глазами. С первого взгляда он показался Владимиру очень молодым, почти мальчишкой; но это впечатление оказалось обманчивым: Конькову было уже под тридцать. Он встретил Владимира приветливой улыбкой, усадил его рядом с собой за письменный стол, заваленный чертежами.

— Значит, Михаил Петрович направил вас в мою группу? — спросил Коньков. — Я надеюсь, что мы отлично сработаемся с вами. Работа у нас живая, интересная.

— Я никогда не слыхал о бортовом инструменте, — сознался Владимир, — где он употребляется?

— Вам в институте не рассказывали о бортовом инструменте? — удивился Коньков. — Но он существует еще со времен гражданской войны. Это небольшое количество ключей и других простых приспособлений, которые комплектуются в специальной брезентовой сумке. Такая сумка в обязательном порядке имеется на борту каждой боевой машины. На случай устранения неполадок в воздухе или при вынужденной посадке. Поэтому инструмент и называется бортовым.

— Ясно, — усмехнулся Владимир, — но все-таки жаль, что вы не проектируете моторы. А ключики… хм… страшно интересно! Это каждый ремесленник сумеет.

Часто мигающие глаза Конькова замигали еще чаще. Острый нос его покраснел.

— Я не привык к шуткам, — совсем тихо, но сурово произнес он. — Если вас не устраивает работа в моей группе, можете пройти к Михаилу Петровичу.

Владимир вспыхнул. Несколько минут они молчали. Владимир, опустив глаза, принялся рассматривать раскрытый на столе чертеж молотка, обыкновенного слесарного молотка.

Работа Владимира заключалась в проектировании ключей, самых обыкновенных шарнирных, открытых плоских, накидных и торцовых ключей, предназначавшихся для самых обыкновенных болтов и гаек. А Коньков, вводя его в курс дела, еще сказал:

— Идя навстречу вашим желаниям, я не ставлю вас на молотки и отвертки. Вам как специалисту с высшим техническим образованием, — он подчеркнул слово «высшее», — я доверяю более ответственный участок нашей работы — ключи.

Он, видимо, считал, что оказывает Владимиру особое доверие.

С Коньковым у Владимира с первого же дня работы возникли разногласия. Не то, чтобы Владимир не взлюбил Конькова, но его возмущали придирки руководителя группы к мелочам. Рамки на чертежах, четкость почерка, одинаковые размеры цифр, сочленения линий — все это Владимир считал вещами второстепенными, мелочью. Коньков же, будто не обращая внимания на суть работы, начинал всматриваться в штриховку. Он то приближал чертеж к самому лицу, то удалял его на вытянутой руке.

— Обратите внимание на осевые линии, — говорил он. — Как их полагается делать?

— То есть как это как? — не понимал Владимир. — Обыкновенно: штрих-пунктир, тире и точка.

— Вот именно, вот именно. Тире и точка. Но какой длины должно быть тире? На сколько тире должно выходить за контур чертежа?

Владимир называл ему длину тире и величину ее выхода за контур.

— А у вас чорт знает что начерчено! — возмущался Коньков. — Вот, пожалуйста, полюбуйтесь. — Он брал в руки масштабную линейку и накладывал ее на чертеж. — Одно тире восемь миллиметров, другое шесть, третье семь с половиной. А выход тире за контур ключа с одной стороны три миллиметра, с другой — семь вместо полагающихся по стандарту двух миллиметров.

— Ну и что же? — стараясь оставаться спокойным, говорил Владимир. — Какое это имеет отношение к качеству ключа?

— Мы покуда говорим о качестве чертежа. Я вам могу привести пример, как однажды одна неясно поставленная запятая привела к выходу из строя целиком всего мотора.

Коньков не признавал небрежного отношения к мелочам, и лучше было не возражать ему. Найдя разницу в наклоне двух соседних букв, он тотчас же выкапывал, в своей памяти подобный случай с самыми неожиданными прискорбными последствиями.

Но нужно было отдать справедливость Конькову. Его замечания не были простой придиркой. Конструкторы его группы чертили прекрасно, и в чертеже, проверенном Коньковым, уже не удалось бы найти ни малейшего изъяна.

Наставив десятки яркокрасных вопросов на стыках линий, на цифрах, на штриховке, то есть на всем, что, по мнению Владимира, относилось к разряду мелочей, Коньков начинал проверку самой сути. Здесь он требовал безукоризненной ясности в ответах. Он заставлял показывать таблицы стандартов, из которых были взяты допуски, нормальные длины и диаметры, марки сталей, термообработка. На слово он никому не верил.

Каждый раз Владимиру приходилось доказывать правильность всех выбранных параметров, хотя и Коньков, и он сам, оба они прекрасно знали их на память.

И что особенно возмущало Владимира в Конькове, так это его манера уклоняться от прямых ответов на вопросы, возникавшие иногда у Владимира.

— Позвоните в технологический отдел цеха, — советовал он, если Владимир спрашивал, какую термообработку указать ему на чертеже какого-нибудь нового, отличающегося от прежних ключа.

— Да вы-то разве не знаете?

— Там люди специально сидят на термообработке, — ворчал Коньков. — Если они вам скажут то же самое, что думаю и я, значит, у вас будет самое безошибочное решение.

«Посоветуйтесь с тем-то», «позвоните тому-то», «выясните у того-то», — вот все, что Владимир слышал от Конькова в ответ на свои вопросы. И лучше было советоваться, звонить и выяснять, ибо Коньков с изумительной точностью угадывал (или знал заранее), кто и что ему ответит. Он не разрешал Владимиру принимать на свое усмотрение ни одной цифры в чертеже. Владимир должен был доказывать ему, откуда взяты данные и почему взяты именно эти, а не другие.

Окна комнаты, в которой работала группа бортового инструмента, выходили в сторону машиностроительного завода, и Владимир часто, отвлекаясь от работы, рассматривал белоснежные корпуса цехов с высокими кирпичными трубами. Он прислушивался к рокоту моторов, заставлявшему вибрировать стекла в окнах. Там, на заводе, люди занимались настоящим большим делом. Они создавали то, о чем мечтал он, Владимир: сердце машины — мотор…

Ему казалось, что между комнатой, в которой он сидит, и заводом, на который он смотрит, не триста-четыреста метров, а бездна, измеряемая многими сотнями километров.

Бывая изредка на заводе для согласования различных вопросов, Владимир имел возможность видеть и самые моторы, сходящие с конвейера цеха. Да, это были плоды творческой мысли! А проектирование ключей казалось мелкой, совершенно несоизмеримой с проектированием моторов работой.

Владимир никак не мог заставить себя полюбить «ключики», победить свое равнодушие к ним, возникшее с первого дня прихода в отдел. Выполняя порученное ему задание, Владимир никогда не чувствовал вдохновения, не чувствовал того творческого подъема, который является непременным спутником в работе любого конструктора. А от Семена одно за другим приходили письма. Он, как и обещал, писал очень аккуратно, хотя времени на это у него было значительно меньше, чем у Владимира.

Сначала он писал о своем переезде из Москвы в один из городов, где находилась школа летчиков-истребителей. Затем он сообщал о впечатлениях от первых полетов на боевых машинах и о своей учебе.

Конструкцию мотора и самолета Семен знал прекрасно, знал не только теоретически. Он имел звание пилота по классу учебных машин. Это звание он вместе с Владимиром получил после окончания занятий в аэроклубе. Ему оставалось только овладеть мастерством вождения боевых машин да изучить технику воздушного боя.

Прошла зима. Немцев разбили под Москвой, но их перегруппировавшиеся полчища начали наступление на юге, устремляясь на Кубань, к Сталинграду. Настало тревожное время, приближались решающие сражения.

И вот в одном из писем Семен сообщил, что его назначили в дивизию, вооруженную истребителями с моторами, изготовленными тем самым заводом, рядом с которым работал Владимир. Эти моторы проектировались в такой же комнате, в какой он проектировал свои «ключики». Моторы создавались незнакомыми Семену людьми, а Владимир, его задушевный друг, мечтавший о создании лучшего в мире мотора, сидел над вещами второстепенной важности.

В следующем письме Семен уже сообщил о своем боевом крещении. Он вступил в войну.

Это письмо было очень длинное. Семен, когда писал его, вероятно, захлебывался от восторга и был полон еще не остывших переживаний. Владимир, читая письмо, задыхался от волнения. В душе его возникали самые противоречивые чувства. Он восхищался своим другом и готов был кусать пальцы с досады на собственные неудачи. Ах, как ему опротивели его «ключики» после этого письма Семена!

Несмотря на все это, Владимир работал вполне добросовестно. Однажды, когда ему попался один из его самых первых чертежей, он был приятно удивлен, сравнив его со своими последними работами. Теперь было совсем не то! Владимир действительно овладел чертежным искусством. Ничего похожего на чертежи, которые он выполнял когда-то в институте. Но ведь дело-то было не в форме, а в содержании. Не мог же он похвастаться перед Семеном, что стал прекрасно чертить, чертить так, что даже придирчивый Коньков не находил в его чертежах абсолютно никаких изъянов. Впрочем, это отнюдь не улучшило его взаимоотношений с Коньковым. Каждый раз, когда Владимир сдавал руководителю очередное выполненное им задание, разговор принимал форму самого ожесточенного спора.

— Когда вы, наконец, поймете, что у вас нет стиля? — возмущался Коньков, и его часто моргавшие глаза перебегали с чертежа на лицо Владимира, с лица Владимира куда-то в сторону, потом опять на чертеж. — Стиль, понимаете, стиль? У каждого конструктора должен вырабатываться свой строго определенный стиль. Вы уже больше года работаете в отделе, а взгляните на свои работы: каждый раз все по-разному!

— И какой это такой стиль может быть в молотках и отвертках? — усмехаясь, говорил Владимир. — Стиль в предметах, известных человеку еще со времен каменного века и дошедших до наших дней без существенных изменений?

— Вот в том-то все и дело. Вещь давно известная, а вы сто раз подходите к ее созданию со ста различных сторон. Даже молоток у вас один раз начерчен справа налево, другой раз слева направо. Я уж не говорю о том, что и размеры вы проставляете то над проекцией, то под проекцией, то вдруг на самой проекции.

Признавая в душе правоту Конькова, Владимир все-таки находил возражения. В нем явно жил дух противоречия, иначе зачем ему было это делать? Острый нос Конькова начинал постепенно краснеть от возмущения, голос переходил на все более высокие ноты, привлекая внимание работавших вокруг конструкторов. Задетый за живое, даже после того, как Владимир умолкал, Коньков долго еще отчитывал его. Сидя рядом, Владимир с тоской ожидал, когда, наконец, иссякнет его красноречие.

Коньков так любил читать нравоучения, а Владимир так не любил их слушать! И все-таки Коньков всегда и во всем бывал прав! Владимир, к своему сожалению, не мог не признавать этого. Коньков, несомненно, проявлял такую необычайную придирчивость благодаря искренней и подчас какой-то болезненной любви к своей работе. Когда Владимиру удавалось смирить свое негодование, вызванное слишком длительными нравоучениями Конькова, то он сначала удивлялся, а потом восхищался отношением к труду этого странного, безусловно цельного человека.

IV

Однажды, подозвав к своему столу Владимира, Коньков сказал:

— Необходимо немедленно спроектировать торцовый ключ для штуцера бензопомпы и ввести его в бортовую сумку. В нем может оказаться серьезная необходимость. Имелся случай самоотвертывания. Понимаете? Торцовый ключ. Постарайтесь сделать что-нибудь оригинальное.

Владимир взял в архиве чертеж штуцера, сел к своей чертежной доске, и через полтора часа ключ уже был готов. Владимир вовсе не старался придумывать что-нибудь оригинальное. Спроектированный ключ отвечал всем требованиям стандарта — и только.

— Ну, вот, — произнес Коньков в раздумье, рассматривая вычерченный Владимиром чертеж ключа. — Ключ для штуцера бензопомпы… и здесь все?

— А что же должно быть еще? — Владимир пожал плечами.

— Разве вам не приходили на ум другие варианты? Скажем, два, три варианта, из которых путем сопоставления можно бы выбрать наиболее удачное решение?

— Варианты ключа, — усмехнулся Владимир, — обыкновенного ключа! Разве спроектированный мною ключ не выдерживает вашей критики?

— Вполне выдерживает.

— Вот видите!

— Да, но ведь дело не только в критике, — возразил Коньков, покачивая головой. — Ключ, действительно, самый обыкновенный. Но представьте себе, что вы держите его в своих руках и вам предстоит самому завертывать или отвертывать штуцеры. Пусть этот ключ существует давным-давно, а все-таки в нем можно найти незамеченные прежде недостатки, сделать его лучше. Я веду речь к тому, что в вашей работе совершенно нет жизни. Вы работаете как на похоронах.

— Остроумное сравнение, — вспыхнул Владимир. — Ведь не моя вина, что я попал в похоронное бюро, именуемое группой бортового инструмента.

Теперь очередь возмущаться была за Коньковым, но к удивлению Владимира он остался совершенно спокоен.

— Мне слишком много приходилось работать ключами, — сказал он, — и я прекрасно представляю себе роль хорошего ключа в руках опытного моториста или бортмеханика. Попробуйте и вы осознать это, тогда ключи перестанут быть для вас мелочью, а с вашей доски повеет живой, свежей мыслью. За год своей работы в отделе вы достигли уровня только самого посредственного конструктора. Этого слишком мало для советского инженера.

Целый день в ушах Владимира звучали слова «свежая мысль» и «самый посредственный конструктор». Коньков унизил Владимира в его собственных глазах, подчеркнув то, что Владимир и сам уже замечал: его однокурсники, вместе с ним приехавшие из Москвы, занимали командные должности, работали мастерами, начальниками участков, старшими технологами. Владимир же как поступил конструктором, так им и остался, и перспектив на будущее у него никаких не было.

В этот день Владимир с трудом дождался конца рабочего дня. Домой он пришел в самом отвратительном настроении. А дома его ждало очередное письмо от Семена. Друг сообщал о первом полученном им ордене Красной Звезды за то, что в воздушном бою им были сбиты два «Мессершмидта-109».

На следующий день с утра Коньков подозвал к себе только что вошедшего Владимира.

— Не так давно, — сказал он, — мы ввели в бортовую сумку торцовый ключ для завертывания и отвертывания штуцера бензиновой помпы. Помните?

— Да, — ответил Владимир, вспоминая одновременно разговор, после которого он долго не мог прийти в себя. — Да, помню, разумеется.

— Нужно срочно проверить этот ключ.

— Позвольте, — усмехаясь, удивился Владимир, — разве не вы его проверили до самых мельчайших подробностей? И вдруг снова проверять?

— Я имею в виду другую проверку.

— А именно?

— Ключ необходимо проверить в работе, то есть своими руками отвернуть и завернуть им штуцер. Для этого вы возьмете ключ на складе завода и отправитесь с ним в авиашколу. Я договорюсь, чтобы вас допустили к машинам. А заодно познакомьтесь с особенностями конструкции винто-моторной установки. Это облегчит вам работу по проектированию ключей. Посмотрите все, что успеете. Но, главное, проверьте ключ для штуцера бензиновой помпы. Вы поняли меня?

— Нет, — возмутился Владимир, — ничего я не понял. Я вполне доверяю своим глазам. Чертеж ключа точно соответствует чертежу штуцера. Вы и сами в этом убедились. Ошибки быть не может. Для чего, спрашивается, тащиться мне с ним за десять километров?

— Действительно, вам трудно втолковать самые простые вещи. Я надеюсь, что вы поймете, когда сами попробуете отвернуть штуцер. А поэтому не будем продолжать ненужный разговор. Мое задание считайте приказом.

Коньков склонился над столом и начал внимательно рассматривать лежавшие перед ним чертежи. Этим он дал понять, что разговор окончен.

Владимир и в самом деле не видел необходимости такой проверки. Он понял Конькова в том смысле, что тот ему просто не доверяет. А между тем у Владимира не было таких ошибок, которые делали бы ключи непригодными для работы.

На другой день, захватив с собой ключ, Владимир отправился в Бойленскую авиашколу. Школа находилась за городом, в степи. От заводского поселка ее отделяло расстояние в три-четыре километра. К ней вел широкий укатанный тракт.

Попутная машина довезла Владимира до самых ворот школы. В комендатуре ему выписали пропуск. И первое лицо, которое увидел Владимир, пройдя через проходную будку на территорию школы, был Федор Плешков. Федор почти бежал навстречу Владимиру.

— Привет, привет, привет! — кричал он еще издалека, а подбежав, схватил обеими руками руку Владимира и крепко потряс ее. — Сколько лет, сколько зим не виделись! Разрешите представиться: младший техник-лейтенант Плешков. По приказанию начальника школы явился в ваше полное и неограниченное распоряжение. Можете извлекать из меня корни любой степени.

«Заработала мельница», — подумал Владимир, с неприязнью разглядывая офицерскую форму, хорошо сидевшую на Федоре и очень шедшую ему.

— А зачем ты мне нужен? — спросил он вслух.

— Какой-то мистер звонил из проектного отдела. Просил оказать всяческое содействие прибывающему в наше летное царство богу-конструктору. Но, уважаемый маэстро, отчего вы не спросите, как я очутился в чине офицера? Это чрезвычайно поучительный случай для всех юношей, стремящихся в заоблачные высоты. Нужно обладать моей твердостью и настойчивостью, всеми качествами моей всесторонне одаренной натуры. Да, да, не усмехайтесь, любезный! Перекочевать из преисподней литейного цеха на зеленый простор аэродрома не так-то просто Если бы не мое исключительное красноречие…

— Послушай, — сухо перебил его Владимир, — мне нужно проверить вот этот ключ, — он повертел ключам. — Если уж тебя выделили в мое распоряжение, веди меня, куда следует, а слушать твою болтовню у меня нет никакого желания.

Обидевшись, Федор насупился, но не прошло и пяти минут, как лицо его опять прояснилось.

— Мы все-таки старые друзья, — сказал он, — мы вместе с тобой мечтали проектировать моторы-гиганты. Наша мечта почти сбылась.

— Мне очень хочется испытать ключ на твоей голове, — с трудом удерживаясь от того, чтобы не привести свои слова в исполнение, сквозь зубы процедил Владимир. — Куда ты меня ведешь?

— К своим самолетам, то есть к тем машинам, которые обслуживают подчиненные мне механики и мотористы. Не забывай, Володя, что я младший техник-лейтенант, офицер.

— Я крайне поражен этим, — признался Владимир. — Я верю в истину, что тот, кто много говорит, мало работает. А здесь все-таки военная школа, подготовляющая летчиков.

— Что же мне сказать в свое оправдание? Я отвечу тебе стандартной фразой, принятой здесь, в школе, подготовляющей летчиков.

— А именно?

— Звено, обслуживаемое техником-лейтенантом Плешковым, не имеет ни одного срыва вылета по причине неисправности материальной части. Вот пойдем-ка, пойдем.

Федор схватил Владимира за рукав и потащил его куда-то в сторону. Они остановились у небольшого одноэтажного здания, сложенного из серых шлакоблоков. Владимир так и не узнал, для чего предназначено это помещение. Федор подвел его ко входной двери и ткнул пальцем в большую «Доску почета», висевшую на стене. Внизу ее, под фотографиями, было написано: «Лучшие люди нашего полка». Владимир без труда отыскал фотографию улыбавшегося Федора Плешкова.

— Видел? — самодовольно спросил Федор. — Почти на первом месте.

— Ошибка природы, — усмехнулся Владимир. — Я же по институту знаю, на что ты способен. Литейный-то цех не по вкусу пришелся?

— Да нет, не сказал бы, — покачал головой Федор, — под конец мне даже начало нравиться из стальной водички всякие финтифлюшки делать. Я там одно дельце даже через бриз провернул.

— Неужели?

— Чтоб мне тройным интегралом подавиться!

— А потом пятки салом смазал? Ну и пройдоха же ты!

— Никакой я не пройдоха. И никакие пятки я салом не мазал. Просто вызвали меня в военкомат и сказали: «Уважаемый товарищ Плешков! Школе летчиков дозарезу нужен высококвалифицированный специалист, в совершенстве знающий мотор. Нижайше просим вас дать свое согласие на перемену климата».

«Вот же везет человеку, — с завистью подумал Владимир. — Я просился — не взяли, а этого болтуна приняли».

— Идем проверять ключ, — сказал он. — Где твои машины?

— Идем, идем. Только знаешь что, Володя? Бензиновые помпы у нас сняты для проверки в лабораторном цехе, а вот во второй эскадрилье как раз собираются менять помпы. Давай сплавим туда твое подопытное животное да пойдем смотреть наше хозяйство. Ну и машины, скажу тебе! Скорость, маневренность, мощность — мечта! А какое электрооборудование, какое вооружение!

— А что ж, — невольно заражаясь возбуждением Федора, согласился Владимир, — я не прочь, пожалуй. Отдай-ка кому-нибудь ключ, пусть им поработают. В конце концов, безразлично, чьими руками он будет проверен.

Владимир передал ключ Плешкову и, пока тот разыскивал техника второй эскадрильи, с любопытством рассматривал ангары, шеренги самолетов, выстроенные на летном поле, присматривался к проходившим мимо курсантам, одетым в меховые комбинезоны и кожаные шлемы. Все это так отличалось от аэроклуба, который когда-то он кончал вместе с Семеном.

Федор вернулся без ключа.

— Все в порядке, — успокоил он Владимира, — штуцеры будут отвертывать твоим ключом. Пошли!

Они прошли через вторые ворота в изгороди из колючей проволоки и по краю поля двинулись вправо, к выстроенной в ряд эскадрилье истребителей. Вдали выруливали на средину поля одна за другой тяжелые двухмоторные машины. Шум нескольких десятков работающие моторов сливался в единый гул, далеко разносившийся по окрестностям.

Тупиков с Плешковым провели у самолета больше трех часов. Владимир с помощью Федора ознакомился с конструкцией винтомоторной установки, то есть со всем тем оборудованием, которое дополняет мотор, установленный на машину. Этот осмотр еще раз подчеркнул правоту Конькова. Да, тот всегда оказывался прав! Владимир получил возможность осознать, почувствовать почти физически, как работают ключами, создаваемыми в проектном отделе.

Придирчивость Конькова не была напрасной. Хороший ключ позволял механику самолета быстрее подготовить машину к боевому вылету. Плохой ключ обезоруживал механика, как бы отсекал у него руки.

Покончив с осмотром, Владимир вспомнил и о том ключе, который принес с собой. Он помог Плешкову закрыть капот машины, зачехлить ее. Потом они направились к месту стоянки самолетов второй эскадрильи. Часть машин второй эскадрильи уже вышла в воздух. Оставшиеся на земле тоже подготовлялись к вылету.

— Смотри! — прокричал Федор на ухо Владимиру, стараясь перекричать шум работавших моторов, — твой ключ в ходу. Вон им как орудуют.

Владимир взглянул в направлении протянутой руки Плешкова. Молодой и краснощекий механик привертывал штуцер бензопомпы.

Владимир подошел ближе к самолету. Он кивком головы указал на ключ. Механик, широко улыбнувшись, показал большой палец, что означало: «Ключ отличный».

— А где же техник эскадрильи? — прокричал Владимир на ухо Плешкову так громко, что в горле у него запершило и он раскашлялся.

Плешков засмеялся и указал вверх, в синее безоблачное небо, в котором кружились стремительные стальные птицы.

— Машину облетывает!

…За воротами школы Владимир оглянулся. Учебные корпуса, ангары, стоящие на поле самолеты — все это снова напоминало ему его несбывшуюся мечту.

Он подумал о Семене, который летает сейчас на одной из таких же боевых машин, все более совершенствуется в искусстве воздушного боя. Семен растет, делает большое дело. А в чем совершенствуется он, его друг Владимир? В «ключиках»…

Владимир взглянул на зажатый в руке торцовый ключ. У него возникло острое желание зашвырнуть его далеко в степь. Он, пожалуй, так и поступил бы, если бы его не остановила мысль о Конькове. Нет, не стоило давать ему очередную тему для нагоняя! Нравоучения, бесконечные лекции, придирки к мелочам… как все это надоело!..

— Проверили? — спросил Коньков, когда Владимир возвратился в отдел.

— Проверил.

— Ну и как?

Владимир пожал плечами:

— Все в порядке.

— Такое объяснение меня не устраивает, — нахмурился Коньков. — Расскажите подробно, как прошло испытание ключа.

Владимир чуть не рассмеялся. Испытание ключа — какая жалкая пародия! Испытывать можно мотор, но ключ…

Коньков между тем принялся расспрашивать о том, насколько удобно работать ключом, нельзя ли провести какие-нибудь улучшения, какие замечания высказал технический персонал, обслуживающий самолеты, и т. д.

Владимир с трудом дождался конца разговора. Своими руками он не завернул и не отвернул ни одного штуцера, а потому ему приходилось лгать.

Владимир не терпел лжи и в этот момент ненавидел самого себя.

V

Прошло два дня. Владимир успел уже забыть о торцовом ключе, но оказалось, что история с ним была еще далеко не окончена.

Неизвестно, что именно в объяснении Владимира возбудило сомнение Конькова: недостаточно четкие ответы, интонация голоса или выражение лица — кто знает?

Коньков все еще оставался загадкой для Владимира, хотя прошло около двух лет их совместной работы в отделе.

Подозвав Владимира к своему столу. Коньков попросил его сесть. Владимир сел. Глаза Конькова мигали чаще обычного, нос покраснел, губы вздрагивали. Все говорило о том, что он сильно разгневан. Но, увы, Коньков никогда не выходил из себя, умел сдерживать свое негодование, оставаясь во всем и всегда систематичным, выдержанным и… стало быть, скучным.

Да, Владимиру Коньков всегда казался слишком скучным: он считал, что для настоящей работы необходимы огонек, азарт, вдохновение. А Коньков… Коньков был создан для «ключиков».

Коньков открыл средний ящик стола и вынул из него… торцовый ключ! Потом он рядом с ключом положил штуцер бензиновой помпы.

— Как же могло случиться, — Коньков пододвинул ключ к краю стола, ближе к Владимиру, — как могло случиться, что проверенный вами ключ совершенно непригоден для работы?

— Не может быть! — вспыхнул Владимир. — Ключ работает нормально.

— Нормально? Что ж… Наденьте ключ на штуцер.

Владимир взял со стола одной рукой ключ, другой — штуцер. Он поднес ключ к шестиграннику штуцера и… не поверил своим глазам. Ключ не надевался на штуцер; он не годился ни для завертывания, ни для отвертывания штуцера.

Владимир растерянно поглядел на Конькова.

— Странно, — произнес он, — я ничего не понимаю. Может быть, штуцер…

— …изготовлен не по чертежу? — подхватил Коньков. — Или не по чертежу изготовлен ключ? Вот, пожалуйста.

Снова открыв ящик стола, Коньков один, за другим выложил на стол еще четыре ключа и высыпал из картонной коробки с дюжину штуцеров. Как ни перебирал Владимир ключи и штуцеры, в каких сочетаниях он их ни пробовал, результат был один: ключ не годился.

— Что же случилось? — пробормотал окончательно сбитый с толку Владимир. — Что могло случиться?

— Это я вас спрашиваю, что случилось, — сухо ответил Коньков.

— Но… я же своими глазами…

— А не своими руками! Понимаете? Не своими руками! Сейчас же позвоните на инструментальный завод и потребуйте, чтобы там немедленно прекратили изготовление этих ключей, пока мы не выясним, в чем дело.

Коньков еще долго говорил с Владимиром по этому поводу, так что вся история с ключами стала приобретать необычайно важное значение. Можно было подумать, что речь идет о крушении пассажирского поезда, взрыве порохового склада или еще о чем-нибудь подобном.

В течение всего следующего дня Коньков ни на шаг не отпускал от себя Владимира. Прежде всего они достали в архиве чертежи ключа и штуцера. Сопоставление размеров показало, что ключ удовлетворяет всем требованиям.

— Ну вот и все, — облегченно вздохнул Владимир, — чертеж правильный.

— Нет, далеко не все, — ответил Коньков. — Чертеж — это только первая стадия в изготовлении ключа. Он родился на вашей чертежной доске, но это еще не значит, что мы должны забыть о его существовании после того, как пустили его в массовое производство. Мы должны…

И опять Коньков говорил, говорил без конца, наводя смертную тоску на Владимира. И досадней всего было то, что он, как всегда, оказался прав и на этот раз.

Коньков не поленился вместе с Владимиром отправиться в авиашколу. Попутных машин не оказалось. До школы они шли пешком. Всю дорогу молчали. Оказалось, что Конькова очень хорошо знают в школе. Его встретили как старого знакомого и желанного гостя. В техническом кабинете, куда провели Владимира и Конькова, сразу же начал собираться народ: мотористы, техники, курсанты, инструкторы. Конькова засыпали вопросами. Ответы его выслушивались с глубоким вниманием.

Владимир удивился: Коньков отвечал на все вопросы. Казалось, он знает абсолютно все: конструкцию мотора, конструкцию самолета, электрооборудование, болезни агрегатов, ремонт в полевых условиях и многое другое.

Наконец, пришел техник второй эскадрильи, которого долго разыскивал дежурный по школе.

— Я хотел бы поговорить с вами о ключе для штуцера бензопомпы, — объяснил ему Коньков цель своего прихода. — Его приносил вам два дня назад инженер моей группы… — Коньков взглянул на Владимира, — товарищ Тупиков.

— Ключ-то я помню, — улыбнулся техник второй эскадрильи, — но товарища инженера я не видал. Ключ мне передал младший лейтенант Плешков…

Коньков нахмурился. Владимир густо покраснел.

— Ключ отличный, — продолжал техник, — и вообще должен сказать, что ваш бортовой инструмент вне конкуренции.

Коньков утвердительно наклонил голову, принимая похвалу как нечто должное.

— Ну, а ключ, торцовый ключ, — спросил Коньков, — вы пробовали им завертывать или отвертывать штуцеры бензиновой помпы?

— Пробовали. Хорошо получается, ключ отличный. Раньше в бортсумке такого ключа не было, и как снимать помпу — так одно мучение. Приходилось специальные приспособления изготавливать. Ключ торцовый своевременно придумали. Правда, на первый штуцер он почему-то не полез…

— Слышите? — повернулся Коньков к Владимиру.

— Так мастерская-то у нас рядом, — улыбнулся техник второй эскадрильи. — Два раза напильником шаркнули и все. После этого дело пошло гладко.

«Два раза напильником шаркнули, — подумал Владимир, — а разговоров воз, трактором не вытянешь».

— Почему же вы не сообщили товарищу Тупикову о произведенной доделке ключа? — спросил Коньков.

— Да какая же это доделка, — махнул рукой техник. — Это мелочь. О ней и говорить не стоит. Напильник на каждом аэродроме найдется.

— Нет, это не мелочь, — возразил Коньков. — Кто нам разрешил допускать изготовление негодных вещей? Кто?

Из школы Коньков потащил Владимира за собой на инструментальный завод, который находился на противоположном конце города. Завод размещался в новых, только что отстроенных кирпичных корпусах. Владимиру часто приходилось бывать здесь для решения различных вопросов, связанных то с использованием заменителей вместо дефицитных материалов, то с расширением допуска на изготовление, то с изменением обработки. Здесь Владимира знали не хуже Конькова. Хотя он и относился к «ключикам» с явным пренебрежением, но мастера уважали его за умение быстро и всегда правильно находить выход из любого затруднительного положения.

Владимира и Конькова принял начальник цеха. Тотчас же был вызван старший мастер участка, где изготовлялись торцовые ключи для штуцера бензопомпы.

— Действительно, неприятная история, — согласился начальник цеха с Коньковым. — Хорошо, что вы нам об этом во-время сообщили. Если, по вашим словам, чертежи не имеют ошибки, то причину брака следует искать где-то у нас. Принесите-ка чертеж ключа, — обратился он к старшему мастеру.

Старший мастер вышел и вскоре вернулся с промасленным от долгого употребления чертежом в руках. На полях его виднелись грязные отпечатки пальцев, края уже были надорваны.

— Давайте посмотрим, в чем тут дело, — сказал начальник. — Если ключ не надевается на шестигранник, стало быть зев его выполнен меньше необходимого размера. Не так ли?

— Совершенно верно, — согласился Коньков.

— Мы делали точно по чертежу, — заметил мастер, — отступлений никаких не было.

— И зев был в допуске?

— Конечно.

— Плюс двадцать четыре сотых?

— Нет, зачем же плюс, минус двадцать четыре.

— Как минус?! — вскричал Владимир. — На чертеже нет никакого минуса.

— Что такое? — удивился начальник цеха. Все четверо, почти касаясь друг друга головами, принялись рассматривать чертеж.

— Вот, смотрите, — мастер ткнул пальцем на зев ключа, — минус.

— Это плюс, — возразил Владимир.

— Нет, минус, — возмутился мастер, — я еще покуда не ослеп.

— Тише, тише, — остановил их Коньков, — вы оба правы. Такое противоречивое мнение становится возможным лишь потому, что чертеж неудачно сложили в светокопии. Сгиб попал на перекладину знака «плюс».

— Неужели? — удивился мастер. — Взяв чертеж со стола, он поднес его почти к самому лицу. — А ведь и в самом деле… ну, да… не то плюс, не то минус… Экая нелепость!

— Чтобы впредь такой нелепости не происходило, вы получите выговор по заводу, — сказал начальник цеха, — а если еще повторится нечто подобное, я вас уволю. Идите.

Мастер ушел. Простившись с начальником цеха, ушли и Коньков с Владимиром.

Обратно они ехали на трамвае. Коньков хмурился, смотрел в окно. Владимиру было непонятно его настроение.

Вопрос о торцовом ключе казался ему исчерпанным. Все выяснилось, все утряслось. Владимир облегченно вздохнул. Мысленно он еще раз подивился неспокойному, суетливому характеру Конькова.

Трамвай подошел к заводу уже в сумерках. Над заводом завыл гудок. Кончалась рабочая смена.

— Скажите, — не утерпел Владимир, чтобы не спросить Конькова, — вы, конечно, обвиняете меня во всем случившемся?

— Да, — резко ответил Коньков, — во всем виноваты вы. Впрочем, нет! Виноваты мы оба. Я виноват в том, что проявил по отношению к вам недостаточную требовательность. Вы думаете, брак получился только потому, что в светокопии неудачно сложили чертеж, или что при изготовлении недостаточно внимательно его рассмотрели? Ерунда. Все дело в вашем стиле работы. Вы проставили нужный размер ключа в плане, а не в сечении. Вам кажется совершенно безразличным, на какой проекции ставить размер, в ваших глазах это мелочь, не заслуживающая внимания. Вот вам и плоды мелочи! Если бы размер зева вы всегда ставили в сечении, и только в сечении, он никогда бы не попал в место сгиба чертежа. Никогда! Но и не в этом еще основная беда. Дело в том, что вы и ключи считаете за мелочь. Вместо того, чтобы самому, своими собственными руками завернуть штуцер, вы отдали ключ посторонним лицам. В результате от нашего внимания ускользнул дефект, делавший ключ непригодным к употреблению. Мы допустили изготовление брака, в то время как могли не допустить его.

— Да какой же это дефект! — вырвалось у Владимира. — Два раза шаркнуть напильником.

Коньков, семенивший рядом с широко шагавшим Владимиром, остановился. Он раскрыл рот, чтобы сказать, видимо, горячее словечко, но сдержался.

— Когда-нибудь сама жизнь докажет вам, как глубоко вы ошибаетесь, — проговорил он своим обычным сдержанным тоном. — Сцепление самых незначительных мелочей все же может порой привести к большой и непоправимой беде…

Расставаясь, Коньков едва удостоил Владимира кивком головы и, не подавая ему руки, свернул в сторону.

VI

Отгремела великая сталинградская битва. Она положила начало мощному наступлению Красной Армии на всем протяжении фронта от Ленинграда до Северного Кавказа. Сокрушая и дробя на части немецкую оборону, один за другим вступали в действие фронты: Северный, Центральный, Украинский.

К этому времени немцы уже потеряли свое преимущество в воздухе. Советская авиационная промышленность, освоив массовый выпуск более совершенных моторов и самолетов, оставила далеко позади себя достижения в этой области фашистской Германии, которую уже не могла спасти авиация захваченных ею стран Европы. На фронт массовым потоком шли прославленные «Лавочкины», «Илы», «Яки», «Петляковы», «Туполевы».

Семен сражался на истребителях, на которых стояли моторы самой последней марки. Уже два ордена украсили его грудь, и шесть сбитых немецких самолетов было на его счету.

«Бьем! — писал он Владимиру. — Да еще как бьем! Немецкие машины пылающими кусками сыплются вниз под огнем наших скорострелок. Мы гоним их повсюду. Мы, летчики, гордимся своей авиационной промышленностью, создавшей лучшие в мире боевые машины».

Линия фронта все дальше продвигалась на запад.

Наконец, наступил день освобождения Смоленска. Владимир пришел на работу в радостном возбуждении. Да и не он один. Проектный отдел гудел. Шумные споры разгорались у карты Советского Союза. Фронт все ближе подвигался к границам Германии, все чаще произносилось слово «победа».

«Ну, — думал Владимир, поглядывая на карту с красными флажками, — кончится война, тогда-то меня уж никакими силами не удержишь в проектном отделе. Тогда — прощай «ключики»! Жаль, конечно, что я не успел показать себя во время войны, да в том не моя вина. Я еще сумею доказать, на что я способен».

От Семена пришло еще одно письмо, в котором он сообщал о своем участии в боях за Белоруссию. На этот раз письмо было короткое и торопливое. Семен спешил, Куда? Конечно, на запад, к победе.

Потом прошел месяц, второй, третий… Семен, до сих пор аккуратно исполнявший свое обещание писать при любых обстоятельствах, почему-то вдруг замолчал. Владимир терпеливо ждал еще один месяц. Затем стал назначать дни, в которые непременно должно было прийти письмо.

Письмо не приходило.

Встревоженный Владимир запросил штаб. Ему прислали ясный и лаконичный ответ:

«Капитан Кузьминых пропал без вести».

* * *

На исходе короткого зимнего дня, но еще в самый разгар рабочей смены, Владимира попросили к телефону. Удивительно знакомый женский голос спросил:

— Товарищ Тупиков?

— Да, это я, — ответил Владимир. — А кто со мной говорит?

Женский голос тихо и со смешинкой протянул:

— Не узнаете, товарищ Тупиков? Ай, ай, ай!

— Танька!!! — закричал Владимир так громко, что все сидящие в комнате оглянулись. Та… Та… Танюша, — уже тише, задыхаясь от волнения и безумной радости, пролепетал Владимир. — Ты! Это ты? Да? Ты, Таня?.. Как же мне тебя увидеть? Откуда ты звонишь? Скажи скорее или я умру тут же у телефона.

— Ой, не умирай, Володенька, — Таня засмеялась счастливым смешком. — Я из вашего общежития звоню. Если можешь, беги скорее сюда, а то я от нетерпения тоже могу умереть. Я пройду к тебе в комнату.

— Бегу, Таня, бегу! — Владимир бросил телефонную трубку, но не попал на рычаг. Трубка загремела по столу. Дрожащими от волнения руками он поймал ее и кое-как уложил на место.

Путь от заводоуправления до общежития показался Владимиру необычайно длинным. Не выдержав, он побежал; по дороге на кого-то налетел, с кем-то не мог разминуться, едва не угодил под колеса автомашины. Он не видел окружающих его предметов: весь мир был заслонен образом Тани.

Преодолев в несколько прыжков узкую деревянную лестницу, Владимир ворвался в комнату. Девушка в кителе защитного цвета, туго перетянутая ремнем, с погонами на плечах, на которых поблескивали золотые обвитые змеями чашечки и крупные майорские звездочки, в темносиней юбке и в армейских сапогах, поднялась со стула.

— Танька! — крикнул Владимир, — протягивая ей руки. — Ты?

— Володенька, ой, Володенька, — пролепетала Таня и бросилась к нему навстречу.

Владимир подхватил ее и, крепко обняв, приподнял на воздух. Он то целовал Таню, го прижимал ее голову к своему плечу и гладил ее волосы, то, откинув на руке, жадно рассматривал такие знакомые дорогие черты ее лица, то снова целовал, готовый кричать от счастья. Таня смеялась и, запустив пальцы в его волосы, глядела ему в глаза счастливым взглядом.

— Вот мы и встретились, — освобождаясь от объятий Владимира, проговорила Таня. — Рад?

— И она спрашивает! — воскликнул Владимир. — Но подожди, дай мне как следует рассмотреть тебя.

Не выпуская рук Тани, Владимир сделал шаг назад, С любовью всматриваясь в ее лицо.

Таня почти не изменилась. Она только загорела да чуть-чуть похудела.

— Ну, как? Хуже стала? — спросила Таня.

— Да нет же, нет. Ты для меня всегда была лучше всех девушек на свете. Хороша, как и раньше. Ой, Танька, Танька… Батюшки, да ты майор!

— Да. Майор медицинской службы.

— Молодец, честное слово. Это ничего, товарищ майор, что я вас по старой привычке Танькой называю?

— Наряд вне очереди, — засмеялась Таня. — Принеси, пожалуйста, воды. Безумно хочу пить.

Владимир заметался в поисках стакана. Найдя стакан, он выбежал из комнаты и, только наливая воду под краном, заметил, что забыл снять шубу и шапку.

В ожидании Владимира Таня задумчиво смотрела в окно. Счастливая улыбка не сходила с ее лица. Она села на тот же стул, на котором только что сидела, и, обхватив его спинку руками, положила на нее голову. Вернувшись с водой, Владимир подал стакан Тане и поспешно снял шубу и шапку.

— Да как ты в Бойленск попала? Как ты меня разыскала? Где была все это время? Как воевала? — забросал он ее вопросами.

— На какой вопрос отвечать прежде всего?

— Расскажи сначала о себе.

— Хорошо.

Таня небольшими глотками выпила воду, поставила стакан на стол и сказала:

— Я была врачом в партизанском отряде.

— И все?

— Конечно.

Оба весело рассмеялись.

— Ну, хорошо. Тогда ответь на следующий вопрос: как ты попала в Бойленск?

— Ты не догадываешься?

— Нет…

— Я приехала к тебе…

— О Танюша…

Он сел рядом. Обнявшись, они долго молчали. За окном сгущались сумерки. В комнате стало темно, но Владимиру не хотелось включать свет, да и Таня не просила его об этом.

— Как же ты нашла меня? — спросил Владимир, нарушая молчание. — Кто тебе дал мой адрес?

— Мне его сказал… Сема.

— Семен! — вскричал Владимир. — Где он? Почему он мне не пишет? Как ты его встретила?

— Опять куча вопросов, — покачала головой Таня. — Пусти меня, Володя.

Она одернула китель, молча отошла к окну. Владимир стал рядом с ней; в ее молчании он почувствовал недоброе.

— Где же ты встретила Семена? — повторил он свой вопрос. — Встреча друзей на фронте… Это же так интересно и, если хочешь, так романтично.

— Лучше мне было бы не встречать его, — глухо отозвалась Таня.

— Но почему?

— Потому… потому что он умер у меня на руках. И… и это было ужасно, Володя!

— Семен… умер?! — облизывая внезапно пересохшие губы, переспросил Владимир. — Ты не шутишь, Таня? Но это немыслимо, невозможно. Как же это, а, Таня?

— Конечно, я не шучу, — проводя пальцем по запотевшему стеклу, ответила Таня. — Когда он умирал, я стояла около него до последней минуты. И я не могла спасти его, не могла даже облегчить его страданий. Он попал к нам в отряд случайно. Мы подобрали его в лесу с пулевой раной в живот. У меня кончились все медикаменты, а принять самолет с Большой земли не представлялось возможности, так как вся окрестность вокруг нас кишела отступающими немцами.

— Его… сбили?

— Нет, — Таня отрицательно покачала головой, — сбить его не могли. Семен был мастер своего дела. Немецкие ассы боялись встречи с ним в воздухе. Его сразила вражеская пуля. Но Семен, страдая от полученной смертельной раны, страдал еще и оттого, что оказался жертвой нелепой случайности. Я плохо разбираюсь в технике, но я постараюсь передать тебе все, что услышала от Семена. Когда по временам приступы боли стихали, он рассказывал мне об этом. О, он так негодовал…

* * *

Восьмерка советских истребителей, выполнив задание, возвращалась на свой аэродром. Командовал восьмеркой гвардии капитан Семен Кузьминых. Вдруг со стороны солнца, наперерез и сверху, из-за гряды облаков вынырнули немецкие «Хейнкели». Это были истребители новейшей системы, созданной немецкими конструкторами, и по численности они почти вдвое превышали эскадрилью советских истребителей.

Численный перевес и в первые дни войны не смущал наших летчиков, когда они летали на «Чайках», значительно уступавших «Мессершмидтам» и «Хейнкелям» по мощности мотора, по маневренности, по вооружению. Теперь же они вели великолепные скоростные машины, равных которым не имела ни одна армия другого государства.

Завязался воздушный бой.

«Хейнкели», используя преимущество в высоте и свой численный перевес, первыми начали атаку. Они пикировали на советские машины со стороны солнца, надеясь что те растеряются и, нарушив строй, позволят бить себя поодиночке.

Но получилось обратное. Сомкнувшись еще плотнее, советские ястребки пошли в ответную лобовую атаку. Это было испытание нервов. Казалось, мгновенье — и машины столкнутся в смертельном ударе. «Хейнкели» не выдержали и первыми свернули в сторону. Семена пугало только одно: на исходе было горючее. Поэтому он принял решение продолжать полет с боем для того, чтобы дотянуть до линии фронта, а там уж по-настоящему разделаться с немцами.

Товарищи хорошо поняли намерение своего командира. Не теряя друг друга из вида и готовые тотчас же прийти на помощь, они широкими виражами уходили на восток.

Трассирующие очереди скорострельных пушек и пулеметов белыми нитями рассекали воздух. Звуки выстрелов смешивались с ревом моторов.

Счет открыл командир эскадрильи Семен Кузьминых. Трассирующая очередь его скорострельных пушек полоснула по винтомоторной группе и плоскости «Хейнкеля». Объятая пламенем немецкая машина потеряла управление, перешла в штопор и камнем рухнула на землю. Не прошло и минуты, как за ней последовала вторая вражеская машина, подбитая старшим лейтенантом Панфиловым.

Капитан Кузьминых атаковал третьего зазевавшегося «Хейнкеля» Третья сбитая немецкая машина сразу же охладила «боевой» пыл немцев. Часть «Хейнкелей» стала уходить в сторону облаков, предоставляя оставшимся самим решать свою судьбу. Бой подходил к концу.

И вот, выходя из пике, капитан Кузьминых увидел, что старшего лейтенанта Панфилова атакуют сразу три «Хейнкеля». Прежде чем он успел развернуть машину, чтобы броситься на выручку, над бензобаками самолета Панфилова поползла струйка дыма. Панфилов перевел самолет в стремительное пике, пытаясь сбить огонь, но пламя нарастало еще стремительнее. Оно охватило вскоре весь истребитель. Тогда Панфилов освободился от ремней, которыми был пристегнут к сиденью, и выбросился из горящей машины. Едва раскрылся купол его парашюта, как над ним тотчас же появились его товарищи. Они патрулировали вокруг парашюта до тех пор, пока ноги Панфилова не коснулись травы лесной поляны.

«Хейнкелю» дорого обошлась эта единственная победа. Еще не закончив разворота, он попал под огонь скорострельных пушек капитана Кузьминых, который разом нажал все гашетки, и «Хейнкель», словно разорванный невидимыми руками, развалился на части.

Разделавшись с «Хейнкелем», Кузьминых передал по радио приказ эскадрилье продолжать полет, а сам приземлился на той же лесной поляне, на которой еще не успел погаснуть парашют Панфилова.

Не выключая работавшего на малом газу мотора, Кузьминых выскочил из машины и бросился к Панфилову.

— Цел? — спросил он, помогая ему освободиться от парашюта.

— Все в порядке, — ответил Панфилов, — жаль только самолет.

— Ничего, счет все равно в нашу пользу.

— Еще три звездочки прибавятся на борту твоей машины. Поздравляю, капитан! Быть тебе нынче Героем Советского Союза.

— Ну, ну, — остановил Кузьминых Панфилова, — я не признаю преждевременных поздравлений. Бежать можешь?

— Могу.

— Тогда к машине! Быстро!

Они побежали к самолету. Панфилов влез за броневую спинку, Кузьминых сел за управление. Дать газ и вырулить на средину поляны было делом одной минуты. Но в тот момент, когда машина уже готова была оторваться от земли, мотор вдруг резко сбавил обороты и… остановился.

— Упало давление бензина! — крикнул Кузьминых, откидывая фонарь, — следи за окрестностью. Я осмотрю мотор. Кажется, что-то случилось с бензопомпой. Главное, прислушивайся к лесу! Я быстро.

Он выпрыгнул из кабины, в одно мгновение открыл капот.

— Вот так история! — удивился Кузьминых, увидев стекающую на землю струйку бензина. — Отвернулся штуцер бензопомпы. Брось-ка мне бортовую сумку.

— Кажется, того… капитан, — сказал Панфилов, привставая и глядя в сторону леса, — тревога. Должно быть, мотоциклисты катят.

— Уйдем, — успокоил его Кузьминых, — успеем. Еще спикируем на фрицев.

Несколько мгновений из-под капота слышалось тяжелое дыхание Кузьминых, пытавшегося завернуть штуцер. Из глубины леса теперь явственно доносился треск мотоциклетных моторов. Этот нарастающий треск вдруг умолк. Кузьминых выпрямился и молча переглянулся с Панфиловым.

— Приехали фрицы, — вполголоса произнес Панфилов, — сейчас начнется облава. Что там у тебя?

— Ключ… не садится на штуцер…

— Да тем ли ключом ты работаешь?

Между стволами деревьев появились бегущие из леса человеческие фигуры. Это были немецкие автоматчики.

Панфилов рывком выхватил из кобуры пистолет. Кузьминых не спеша вытащил пачку папирос, одну вставил в рот, быстрым движением языка передвинул ее к углу губ, а остальные бросил под ноги. Потом так же неторопливо вынул зажигалку…

Закурив, он несколько раз глубоко затянулся.

— Беги, — приказал он Панфилову.

— А ты?

— И я… сейчас… вот только машину…

Когда Кузьминых бросал зажженную зажигалку в лужу бензина, образовавшегося под самолетом, у него было такое ощущение, будто он бросил ее на собственное сердце.

Перед тем, как побежать за Панфиловым, Кузьминых взглянул на небо. Но небо было пусто. Эскадрилья ушла на восток, домой, выполняя приказание командира.

— Эх, — крикнул он, догоняя Панфилова, — лучше бы мне погибнуть вместе с машиной, но там, в воздухе…

* * *

…Когда мы подоспели к ним на выручку, — закончила свой рассказ Таня, — они лежали между пнями и расстреливали последние патроны. Мы оттеснили немцев, но долго не могли пробиться к пенькам, потому что по ним густо били немецкие автоматчики.

Немцы каждую минуту могли получить подкрепление, следовало спешить. Тогда часть наших людей зашла немцам с фланга и забросала их гранатами. За этот короткий промежуток времени и случилось самое ужасное: Панфилов был убит, пуля попала ему в голову, а Семен был тяжело ранен в живот. Семена перенесли в наш лесной госпиталь. Он очень страдал, но трудно передать тебе на словах, какой радостью, каким счастьем озарилось его лицо, когда я подошла к койке и он узнал меня. Семен умер у меня на руках; он так страдал. Ему все хотелось говорить, хотя я просила его беречь свои силы. Он очень много говорил о тебе. Это страшно тяжело, Володя, когда самый близкий твой друг умирает на твоих руках. До самой последней минуты Семен находился в сознании. В короткие промежутки между приступами боли он повторял твое имя и просил меня непременно увидеться с тобой, пожать за него твою руку.

Таня умолкла. Владимир, схватившись руками за голову, принялся ходить по комнате. Его до глубины души потряс самый факт гибели друга. Трудно было осознать, свыкнуться с мыслью, что Семки не стало. В груди щемило. Хотелось застонать.

Семен стоял перед глазами точно живой. Владимиру казалось, что он видит его то на заборе, через который они лазили друг к другу в Смоленске, то на берегу Днепра, где они втроем — он, Семен и Таня — проводили дни летних каникул, то в экзаменационном зале института, где они, сидя рядом за столом, сдавали конструкцию авиадвигателей чрезвычайно требовательному и взыскательному профессору.

Внезапно Владимира поразила другая мысль: Семен, видимо, погиб из-за торцового ключа для отвертывания и завертывания штуцера бензопомпы… Эта мысль заставила Владимира содрогнуться. Он понял и осознал все разом. Будто перед глазами его поднялась завеса, и недавнее прошлое предстало перед ним в новом, неприглядном свете.

Владимир растерянно посмотрел на Таню. Она, живой свидетель гибели Семена, стояла перед ним, слегка опустив голову. Ее руки гладили спинку стула, на лицо набежала тень грусти.

Торцовый ключ… простой торцовый ключ погубил Семена. И ключ этот, очевидно, проектировал он, его задушевный друг Владимир Тупиков… Нелепое стечение обстоятельств? Случайность?

Нет! Не было никакой случайности. Было сцепление мелочей. Они, эти мелочи, и привели к трагедии на лесной поляне.

Теперь все стало вдруг до предела ясным и понятным. Мечтая о большом, настоящем деле, Владимир считал свою повседневную работу делом второстепенным. Ему казалось, что «ключики» не заслуживают того, чтобы посвятить им свою будущность, чтобы отдаться им со всей страстностью конструктора, дерзающего новатора, создающего новые формы механизмов. Он жаждал сразу занять ведущую роль в проектировании мотора, он видел в этом главное. Но где, собственно, грань между главным и второстепенным в жизни? В чем заключается то великое, от которого зависят судьбы людей, те дела, которые производят перевороты в технике и в историй? Их не нужно искать: они всюду, на каждом шагу, в каждом движении человека, принимающего участие в общем созидательном труде народа. Их совершают простые советские люди, подобные Конькову.

— Таня, — сказал Владимир, — хочешь, я назову тебе истинного виновника гибели Семена? Таня, это я погубил Семку…

Таня подняла голову и взглянула на Владимира удивленными глазами.

— Что ты сказал? — переспросила она.

— Понимаешь, я глупо начал жить. Я походил на слепого котенка. А рядом со мною находился человек, втолковывавший мне самые элементарные истины. Я не слушал его, я бродил в тумане своих желаний. Я жил в своих мечтах, в то время как моя страна требовала от меня другого…

Владимир рассказал все. Его ошибка казалась ему чудовищным преступлением, ему хотелось кричать о ней на весь мир.

Таня слушала его удивленно и сосредоточенно. Ее руки, гладившие спинку стула, замерли, судорожно вцепившись в нее.

— Ну, — спросил Владимир, — что же мне теперь делать? Как мне теперь глядеть в твои глаза? Как решусь я теперь взглянуть в глаза Конькову?

Таня долго молчала. Владимир напряженно всматривался в ее лицо. Сдвинув брови и прикрыв глаза, она мучительно ловила в своей памяти ускользнувшие обрывки рассказа Семена…

Таня поняла: передав Владимиру самое главное, на ее взгляд, и опустив прошедшие мимо ее внимания какие-то незначительные подробности, она тем самым сделала конец трагедии Семена началом трагедии Владимира. Нужно было во что бы то ни стало вспомнить все подробности.

— Ах, — произнесла она в отчаянии, — я отлично помню, что Семен не мог завернуть штуцер бензиновой помпы. Эти слова врезались мне в память. А ключ… ключ… Семен вспоминал слова Панфилова… но тоже в связи с ключом. Только какие слова? Если бы я хоть что-нибудь понимала в ключах… Да зажги же, наконец, свет, — попросила она дрожащим от волнения голосом. — Что это мы с тобой сидим в потемках?

* * *

Уснуть в эту ночь Владимир, конечно, не мог.

На работу в отдел он шел как на экзамен. Он готовился к встрече с Коньковым, к разговору с ним. Теперь Коньков вырос в его глазах. Если раньше Владимир только удивлялся ему, признавая его правоту с сожалением и недобрым чувством противоречия, то теперь он понял его всем своим существом.

Прошло немало времени, прежде чем Владимир получил возможность остаться наедине с Коньковым. Это случилось в обеденный перерыв. Они вместе вышли из отдела и направились в столовую.

День был морозный, но тихий и ясный. Сквозь морозную дымку, затянувшую горизонт, просвечивал розовый диск солнца; сверкая в его лучах, искрился снег.

Коньков с самого начала рабочей смены присматривался к потемневшему и осунувшемуся лицу Владимира.

— Я хотел бы поговорить с вами, — сказал Владимир, — можете вы меня выслушать?

— Постарайтесь уложиться за час перерыва. У нас сегодня много срочной работы.

— Да я в двух словах. Прежде всего я хочу сказать, что за все время своей прошедшей работы в отделе я был упрямым ослом.

Коньков утвердительно кивнул головой, словно именно это он и ожидал услышать.

— Это во-первых. А во-вторых, я хочу пояснить, что именно привело меня к такому выводу.

И Владимир рассказал Конькову о гибели Семена.

— Значит, «ключики» для вас больше не являются мелочью?

— Нет.

— Наконец-то!

И Коньков вдруг улыбнулся широкой, радостной улыбкой. Именно такой улыбкой он встретил появление Владимира в группе, но потом, после первого же разговора, уже никогда больше так ему не улыбался…

— Я знал, что вы рано или поздно придете к правильному выводу. Вы заблуждались. Но у нас, в нашей стране, умеют прощать ошибки, если они, конечно, своевременно исправлены.

— Своевременно… а я…

— …погубили своего друга? Нет, Тупиков, можете успокоиться. Вы, как я вижу, совсем потеряли голову. Неужели вы забыли, что я сразу задержал изготовление ключей?

— Я это помню.

— И ни один забракованный ключ не попал в бортовую сумку. Ни один.

— А как же там? У Семена?

— У него в бортсумке мог быть лишь хороший ключ для штуцера бензиновой помпы. Я сам, уже без вашего участия, убедился, что все ключи исправлены. Все! Понимаете? Все до единого! Можете верить мне. А там, на вынужденной посадке, в тревожной поспешности, ваш друг пытался, очевидно, воспользоваться каким-то другим неподходящим для штуцера ключом.

— Разрешите мне пожать вашу руку, — сказал Владимир, — вы самый настоящий человек. Теперь я не только могу честно работать, но и честно смотреть в глаза людям.

— Будем друзьями, — ответил Коньков.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги