Ответственный представитель

I

Ветер гудел где-то высоко в небе и сухой снежной пылью шелестел по окнам. Предрассветные сумерки еще не наступили, но город уже просыпался для нового трудового дня. Улицы оживали от людского говора и торопливых шагов, от ворчанья автомобильных моторов, от крика сирен, от скрежета трамвайных колес.

Выйдя за ворота, Виктор собрался было поднять воротник, да передумал и, расправив плечи, подставил лицо под обжигающее дыхание ветра. Снег скрипел под ногами, как металлическая стружка. Парок, вылетавший изо рта, оседал на воротнике пальто белым налетом инея.

Завод находился на другом конце города. Снежные вьюги заметали пути. Перегруженные спешившими на работу людьми трамваи двигались вдвое медленнее.

Виктор любил мороз. Так хорошо было с холода очутиться в просторном цехе, по которому мощные калориферы гонят потоки теплого воздуха. Правда, случалось частенько, что еще далеко до завода начинали застывать ноги в плохо греющих керзовых сапогах. А валенки не наденешь: у станка масло, да и работать в них неудобно.

Сегодня Виктору повезло. Завернув за угол, он увидел подошедший к остановке трамвай. Сигнальный звонок заставил Виктора побежать бегом. Такую удачу упускать не следовало. Ожидание следующего трамвая могло продлиться добрых четверть часа, если не больше, а за это время мороз проберет до косточек.

И вот тут случилось самое удивительное происшествие в жизни Виктора.

Едва он поравнялся с моторным вагоном, как вдруг увидел под передней площадкой его… ноги! Да, да, человеческие ноги торчали прямо из-под колес. Кто-то лежал под вагоном.

Виктор замер на месте. От повторного звонка по спине его побежали холодные мурашки. Размышлять тут было некогда. В одно мгновенье очутился он возле ног, вцепился в надетые на них валенки и что было силы рванул к себе.

Из-под вагона Виктор вытащил девушку в стеганых мужских штанах, в белом овчинном полушубке и в серой пуховой шали. Девушка сначала села тут же на снегу и, вскрикнув «Ой! Ой!», принялась потирать ушибленную об угол асфальтовой площадки голову. Потом она стремительно вскочила. Виктор увидел перед собой разгневанное девичье лицо с дрожащими губами и выбившимися из-под шали локонами белокурых волос.

— Вот как дам ключом! — чуть не плача закричала девушка. — Разве глаз у тебя нет? Или не проснулся еще?

— Что такое? — пробормотал Виктор. — Что случилось?

Он с удивлением посмотрел на увесистый гаечный ключ, зажатый в руке девушки.

— «Что случилось», — передразнила его девушка и, продолжая потирать голову, вбежала в моторное отделение вагона и с грохотом захлопнула за собой двери.

Сквозь небольшой участок очищенного от снега стекла Виктор еще на одно мгновение увидел ее лицо. Девушка села за управление, повернула рычаг, и трамвай умчался вдаль по улице.

Тут Виктор понял все. Он вытаскивал из-под вагона… вагоновожатую! Вероятно, она исправляла сигнализацию; иначе что ей было делать под вагоном?

Обескураженный столь нелепым происшествием, Виктор опоздал на работу. Он встал к станку, когда его сосед Петр Шурко снимал уже первую обработанную деталь.

II

Соперничество между Виктором Важениным и Петром Шурко уже давно перестало быть тайной. Коллектив цеха относился к нему с веселым одобрением. Над друзьями часто подтрунивали, их подзадоривали, но с успехами поздравляли искренне.

Виктор Важенин и Петр Шурко пришли на завод из разных ремесленных училищ. Их поставили рядом за новенькие, только что полученные ДИП’ы. Молодые токари ревниво присматривались друг к другу. Каждый из них старался показать, что лучшее училище, конечно, то, из которого он пришел, что вот, мол, видите, каких отличных токарей оно выпускает! А доказать это можно было только в работе.

Соперничество долго оставалось негласным. Просто Шурко и Важенин «нажимали» сколько могли. Но потом на одном из комсомольских собраний комсорг цеха рыженькая и страшно задиристая фрезеровщица Фрося не без иронии спросила молодых токарей, знакомо ли им слово «соревнование»? Полное краснощекое лицо Шурко стало вишневым. Он откашлялся и покосился на Важенина.

— Не знаю, как у «них», — Важенин пренебрежительно кивнул в сторону Шурко, — а у нас оно было в почете.

— Да я что ж, — пробормотал Шурко, — я не откажусь… Я хоть сейчас.

— То-то, — сразу утихомирилась Фрося, — и нечего здесь скромниками прикидываться. Я тихонь терпеть не могу.

Обязательства были написаны в тот же день.

С тех пор прошло два года. Медлительный и неповоротливый на вид Шурко оказался достойным соперником живого и энергичного Важенина. Движения Шурко были неторопливы, но точны, а стремительный в работе Важенин удивлялся тому, как это его сосед не отстает от него.

И работали они так: Важенин дает сто пять процентов нормы, Шурко — сто семь. Шурко — сто семь, Важенин — сто девять.

Однажды Шурко пришел в цех очень взволнованный. Он ни на кого не смотрел, не ходил курить и словно прирос к станку. Обеспокоенный Виктор наблюдал, насколько быстрее обычного растет стопка обработанных деталей около ДИП’а соседа.

Когда цеховая сирена возвестила обеденный перерыв, мастер поставил на инструментальную тумбочку Шурко красный жестяной флажок. Шурко закончил дневную норму!

В столовой на расспросы товарищей он отмалчивался и круглыми задумчивыми глазами смотрел куда-то вверх, в потолок.

За несколько минут до конца смены на тумбочке Шурко появился второй красный флажок.

Двести процентов! Две дневных нормы!

Это не было рекордом, но это был успех, который доставался на долю очень немногих рабочих-кадровиков.

После гудка у станка Шурко собрался народ.

— Да как же это ты так? — спросил Важенин.

— Сначала нужно поздравить товарища, — сказала подоспевшая Фрося.

— Поздравляю!

Важенин первым протянул руку Шурко. Тот радостно схватил ее обеими руками. Поздравляли Шурко и все собравшиеся. Он, пунцовый от счастья и смущения, готов был обнять всех товарищей по работе.

— Ну, а теперь рассказывай, — потребовала Фрося.

— Что рассказывать?

— Как две нормы дал. Биографию твою мы уже знаем.

— Резец я по-другому заправил.

— А где узнал об этом?

— Да на «Индийской гробнице».

— Что мелешь? — рассердилась Фрося.

— Там перед картиной журнал показывали, — поспешил объяснить Шурко. — Профессор какой-то новые углы придумал. Математически рассчитал. Фамилию его я забыл, а углы… вот. — Он указал на зажатый в суппорте резец.

III

По способу профессора, фамилию которого Шурко забыл, все токари в цехе стали затачивать резцы, и спустя несколько дней Важенин уже снова сравнялся с Шурко.

Однако нововведение Шурко задело самолюбие Важенина. Два-три процента — это что!.. Вот сразу лишняя дневная норма — совсем другое дело!

Виктор зачастил в библиотеку, несколько вечеров провел в заводском читальном зале, просматривая книги и журналы. Страстное желание придумать что-то такое, что позволило бы увеличить выработку деталей, занимало все его мысли, нарушало сон. Виктор ходил задумчивый, с глубокой складкой, залегшей между сдвинутыми бровями.

Поиски не прошли бесплодно. Помогла и собственная смекалка. Складка между бровями расправилась. Придя утром на работу, Виктор хитро подмигнул Шурко и стал приспосабливать рядом с проходным резцом фасонный.

Совмещение двух операций дало значительную экономию времени. Правда, на тумбочке Важенина не появилось нового флажка, но Шурко все-таки остался далеко позади. На доске соревнования против фамилии Виктора появилась крупная цифра «240», выведенная размашистой рукой Фроси.

Теперь Шурко в свою очередь крепко жал руку Важенина, поздравляя с успехом.

Чуть ли не ежедневно они переписывали свои социалистические обязательства, и обычно нетерпеливая Фрося терпеливо возвращала им вчерашние бумажки с масляными отпечатками пальцев.

— Ой, дюже гарно! — пела она, подавая им чистые листки бумаги. — Жмите, хлопцы. Силенка есть в запасе, по глазам вижу. А за вами и все комсомольцы подтянутся.

И они «нажимали», получая от станка все возможное.

Однако подняться выше двухсот пятидесяти им не удалось. Многое, что повышало выработку, было придумано раньше, а мелкие усовершенствования давали всего лишь один-два процента выигрыша.

Однажды в библиотеке к Виктору подсел старший технолог цеха.

— Ищешь? — спросил он.

— Ищу, — ответил Виктор. — Только без толку.

— Отчего же без толку? Толк будет. Раз хочешь, так и найдешь. Но я тебя вот о чем хочу спросить: ты к работе других токарей присматривался? Тех, которые уже свою пятилетку выполнили?

— Да что ж, смотрел, конечно…

— Плохо смотрел. Не теми глазами. Хорошо вы с Шурко работаете, но не научились ценить один очень важный фактор.

— Какой же?

— Время.

— У нас каждая минута на учете.

— Вот. — Старший технолог поднял палец. — Минуты. А нам теперь уже дороги секунды. Понял? А может быть, даже доли их. Пересмотри свои движения. Нельзя ли отбросить что-нибудь лишнее? Наблюдай за другими.

Старший технолог был прав. Виктор понял его с полуслова. Экономия секунд… В рабочей смене их тысячи. Экономить время это значит избавиться от бесполезной непроизводительной затраты энергии.

IV

В тот зимний день Виктору при возвращении домой пришлось пережить новое происшествие в трамвае.

Выйдя с завода, он первым вскочил в подошедший вагон. Его протиснули к передней площадке. За управлением сидела девушка, которую он утром вытащил из-под трамвая.

Меньше всего желал он встречи с нею. Уж очень нелепым выглядело утреннее происшествие. Ему, пожалуй, удалось бы проскользнуть мимо нее незамеченным, если бы на остановках она не проверяла билеты.

Виктор сделал попытку пробиться к задней площадке — ничего не вышло. Народ в вагоне стоял слишком плотно. С трудом вытащив руки из карманов, он поднял воротник пальто и надвинул на глаза шапку.

У выхода его оттеснили в сторону, прямо на вагоновожатую.

— А ваш билет? — спросила девушка.

Билета почему-то не оказалось в том кармане, в который Виктор клал его обычно. Не оказалось билета и во втором кармане. Расстегнув пальто, Виктор продолжал поиски в карманах пиджака, что было уже совершенно излишне.

Виктор мешал выходившей публике. Его толкали и наступали на ноги.

— Отойдите в сторону, — потребовала вагоновожатая.

Она узнала Виктора и улыбнулась краешком губ. На щеках ее образовались две ямочки.

— Придется платить штраф, — сказала она.

— Пожалуйста, — Виктор подал ей пятирублевую бумажку.

— Кондуктор! На пять рублей билетов.

— Знаю я этого молодца, — прокричал высоким голосом сухонький старичок с тоненькой бородой и веселыми смеющимися глазами. — Завсегда без билета катается.

— Не выдумывайте, папаша, — рассердился Виктор.

— На «Москвича» копит, — поддержал кто-то старичка. — Каждый день по шесть гривен.

В вагоне зазвучал смех. Невозмутимая кондукторша оторвала шестнадцать билетов, не отделяя их друг от друга. Вместе с двумя гривенниками сдачи она пустила их в обратный путь. Какой-то весельчак расправил ленту, Под хохот и восторженные возгласы публики длинная бледнорозовая лента медленно поплыла по плечам и головам пассажиров. Последним ее получил старичок, кричавший «Знаю я этого молодца». Взяв ленту двумя пальцами, он торжественно вручил ее Виктору.

Вагоновожатая тоже смеялась. У нее было очень милое открытое лицо и маленькие ровные зубы. В ее синих глазах так и плясали веселые искорки.

— Эх вы, спаситель! — воскликнула она. — Спасайтесь, пока не поздно.

Виктору следовало рассердиться, но он, глядя на девушку, никак не мог этого сделать. До самого дома его преследовало смеющееся лицо, а в ушах звучал голос:

— Эх вы, спаситель!

V

Выдался свободный вечер, и Виктор с товарищем собрались в кино. По дороге к товарищу Виктор остановился у забора, на котором пестрели театральные афиши.

Навстречу шла девушка. Она тоже остановилась взглянуть на афиши. На девушке было черное драповое пальто и белая пуховая шапочка. Лицо ее показалось Виктору знакомым. Присмотревшись, Виктор смутился…

— Здравствуйте, — сказала девушка.

— А, — сказал Виктор, — это вы?

— Все морозы и морозы, — пожаловалась девушка, — будет ли им конец?

Девушка поморщилась и прикрыла руками лицо от ветра.

— Да, для вашей работы морозы дело неподходящее.

— Просто беда!

Девушка пошла дальше, и Виктор пошел вместе с нею, хотя ему нужно было совсем в другую сторону. Девушка нравилась Виктору. Она говорила торопливо и немножко картавила, плохо выговаривая букву «р». Но это вовсе не портило ее, а, наоборот, придавало ей своеобразную прелесть. И совсем не верилось, что, сегодня такая стройная, она выглядела тогда в трамвае неуклюжей, почти квадратной.

Впрочем, они только о морозах и поговорили. У одноэтажного особняка девушка остановилась и постучала в двери.

— Мы почти соседи, — заметил Виктор.

— А я не здесь живу, — сказала девушка, — здесь живут мои друзья. Я к ним в гости.

Дверь открыл юноша в больших роговых очках.

— Валечка! — воскликнул он, протягивая руку девушке. — Молодец, что пришла. Сегодня мы все в сборе.

Валя кивнула Виктору, и двери за ней захлопнулись. Юноша в роговых очках очень не понравился Виктору. Не понравилась ему и картина, которую он в тот вечер смотрел с товарищами, хотя все от нее были в восторге. И вообще ему стало скучно. Домой он возвратился рано, решив провести остаток вечера за книгой.

Но чтение тоже не шло на ум.

— Есть же на свете отвратительные типы, — подумал он о юноше в роговых очках. — Откуда только такие берутся?

Перед его воображением возник образ девушки. Виктор вздохнул и захлопнул книгу.

На следующий день по пути с завода домой Виктор намеренно пропустил несколько трамваев, пока не увидел за управлением Валю. Он протиснулся к передней площадке и встал за ее спиной, но на этот раз девушка не обернулась ни разу за всю дорогу. Виктор сошел на своей остановке с чувством досады.

В течение нескольких дней он больше не встречал Вали. Он увидел ее только в понедельник, в час ночи, когда, закончив вторую смену, вышел с завода.

Вагон был пуст. Девушка-кондуктор, приплясывая и хлопая рукой об руку, ходила из конца в конец вагона. За управлением сидела круглолицая Нюра, ученица Вали; сама Валя стояла рядом с ней. Сквозь грохот быстро мчавшегося трамвая до слуха Виктора донеслись смех и громкий говор.

— Здравствуйте! — прокричал Виктор, подойдя к девушкам.

— Здравствуйте, — ответила Валя, дружелюбно улыбаясь. — С работы? Мы тоже кончаем. Последний рейс. Вот прикидываем, как до дому добраться. К нам-то трамваи не ходят.

— Я провожу вас. Можно?

— О, пожалуйста! Только, чур, обеих.

— Ну конечно, обеих.

С этого дня и началось настоящее знакомство Виктора с Валей.

VI

Крепчали морозы. Вьюга продолжала кружиться над городом. Снегоочистители круглые сутки носились по линиям, взметая тучи снежной пыли. Но тут же ветер наметал новые сугробы. Трамваи буксовали.

Казалось, морозное дыхание ветра насквозь пронизывает металлическую обшивку вагонов. Коченели пальцы кондукторов, отрывавших билеты, и в вынужденной неподвижности мерзли вагоновожатые.

В предутренних январских сумерках, разбрызгивая из-под дуги зеленоватые искры, к конечному пункту второго маршрута подошел поезд из двух вагонов. Он остановился, не доходя до зеленого домика дежурки, потому что впереди на путях стоял еще один поезд, пришедший раньше.

— Ну что же они опять нас задерживают? — с нетерпением в голосе спросила Валя. Она неистово нажимала на педаль сигнала. Звонок отчетливо раздавался в морозном воздухе, но из дежурки никто не показывался.

Вагоны подошедшего поезда пустели. Люди спешили на завод.

— Пойдем, Валя, — сказала Нюра, стоявшая рядом с вожатой. — Греются они. Их теперь от печки и пряниками на улицу не выманишь.

— Пойдемте, девушки.

Валя, ее ученица Нюра и обе кондукторши побежали к дежурке.

В тесной комнатке на табуретках вокруг печки сидели три женщины. Они грели руки и ноги.

— Что же не отъезжаете? — спросила Валя. — Опять все вагоны с линии соберете.

— Не беспокойся о чем не следует, — проворчала полная пожилая женщина, сидевшая посредине. — Когда нужно будет, тогда и поедем. На то диспетчер есть.

Она с усмешкой подняла глаза на дремавшего за столом худосочного мужчину с большим сизым носом.

— На остановках люди мерзнут, — заметила Валя.

— А мы не мерзнем?

— Мы на работе.

— Работаем сколько можем. Куда нам торопиться? С рейса не получаем.

— А надо бы.

— Знаю уже. Читала твои бредни в стенной газете. Никому они только не нравятся.

— Придет время — понравятся… Грейтесь, девушки. Сейчас поедем.

— Куда, куда? — забеспокоился очнувшийся диспетчер. — Интервал десять минут. Забыла? Раньше не пущу. Садыкова, трогай. Пора.

— Вот он, наш график, заработал! — засмеялась Нюра. — С добрым утром, дядя Коля.

— Придумали тоже… график, — проворчала Садыкова, поднимаясь на ноги. — Тут смотришь, как бы и без графика прокрутиться. Экономия минут… Тьфу!

— И как вам не стыдно такие слова говорить, тетя Дуся? Вы должны пример показывать, а вместо этого…

— Ты меня не стыди. Тебя еще на свете не было, когда я в Питере красногвардейцев возила. Ясно?

— А теперь из-за нас люди на работу опаздывают. Будто вы уже не людей возите. Почему на заводах по-новому работают? На железной дороге строгие порядки навели. Мы же по старинке чуть живые шевелимся. Я не могу, не хочу так работать. Девочки, поехали!

— Куда? — закричал диспетчер. — Не разрешаю!

— Героем все равно не станешь, — усмехнулась Садыкова, от раздражения не попадая петлей шубы на пуговицу… — Как мы были извозчиками, так извозчиками и останемся. Возим и ладно. Труд наш не больно на виду. А девчонкам отогреться дай. Не видишь, руки у них окоченели.

— Поехали, поехали! — закричала Нюра. — Не слушай ее, Валя. Дрожжей в ней нехватает. Перекисла она и жизнь замечать перестала.

Валя с девушками вышла следом за Садыковой и ее кондукторами.

— Я начальнику парка пожалуюсь! — крикнул вслед им диспетчер. — Это самовольство.

От дежурки отошли одновременно два поезда. Второй шел позади с неистовыми сигнальными звонками и все время подгонял первый.

VII

Они стали встречаться часто. Но мороз не позволял подолгу оставаться на улице и совершать прогулки, поэтому они не пропускали ни одной кинокартины, а как-то пошли вместе в театр.

В театр лучше было бы не ходить. Во время действия они переговаривались, вызывая недовольство публики. На них шикали и дважды подходила контролерша.

Однажды Валя робко предложила Виктору зайти к ней домой. Он согласился не сразу. Расспросил сначала, с кем она живет и удобно ли ему зайти, когда его еще никто не знает.

Валя жила с матерью и младшим братом, мальчиком лет одиннадцати. Отец ее погиб в самые последние дни войны. Вале тогда было шестнадцать лет, и она училась в восьмом классе. Мать получала за отца пенсию, но на всю семью этого было недостаточно.

Старшая сестра Вали перешла в это время на второй курс института; она прислала письмо, в котором сообщала, что хочет бросить учебу и устраиваться на работу, чтобы поддержать семью.

— Но я рассудила иначе, — пояснила Валя Виктору. — Сестра старше меня, она уже в институте. Ей осталось меньше учиться. Пусть она раньше и кончит. Потом будет моя очередь.

Мать Вали встретила Виктора очень радушно.

Виктор стал часто бывать у Вали. Когда он появлялся, мать обычно спешила на кухню ставить самовар. Каждый раз его угощали чаем.

Словоохотливый Виктор много рассказывал о себе. Его соперничество с Шурко было встречено одобрительно не столько самой Валей, сколько ее матерью.

— Какие молодцы! — похвалила она Виктора. — Это значит не из корысти, а за честь работаете. В мои годы такого не бывало.

— Ты дома тренируйся, — посоветовала Валя.

— Как так?

— А вот как я, когда училась вагоном управлять. Знаешь, что я делала? Приду домой, сяду на стул и воображаю себя за контроллером. Верчу, кручу руками. Свои движения тренировала.

— Ох, беда мне с нею была, — пожаловалась мать. — Ночью спросонку вскочит и давай руками крутить, и давай крутить. А у самой глаза закрыты.

Виктор рассмеялся, но про себя подумал: «Идея! Честное слово, идея. Вот возьму и попробую то же самое проделать».

— Теперь каким-то графиком занялась, — продолжала мать. — Не столько зарабатывает, сколько бумаги переводит.

— У нас парторг новый, — сказала Валя. — Старый говорил: «Ритмичное движение трамваев — фантазия. Эдак еще каждому вожаку придется в вагоне хронометр устанавливать». А этот потребовал: «На деле, мол, докажи. Слова правильные, но народ не привык им верить».

— Ну, и как?

— Для меня специально два прицепа ремонтируют. Стахановский поезд буду водить.

— Когда ты его поведешь?

— Не знаю. А что?

— Хорошо бы двадцатого. У нас юбилей завода, пятнадцать лет со дня пуска. Мы на стахановские вахты встанем. Я думаю окончательно Шурко побить.

У Вали глаза разгорелись.

— Двадцатого, говоришь? Завтра же побегу к начальнику парка. Пусть слесари досрочно ремонт кончают.

Когда он уходил домой, Валя, накинув на плечи шаль, вышла проводить его. В темном ночном небе висел яркий диск луны, а вокруг него светился широкий феерический обод.

— К морозу, — сказал Виктор, указывая на обод. — Беги в комнату, простудишься.

— Ну и пусть.

— Вот еще. Придумала.

— А тебе жалко будет?

— Не рассердишься, если скажу?

— Ну… скажи…

Он что-то шепнул ей… Валя промолчала. В темноте он не мог видеть румянца, залившего ее щеки. Наклонившись, Виктор поцеловал ее в губы…

Высвободившись из его объятий, Валя убежала в комнату.

Виктор пошел по улице, забыв застегнуть пальто… Ему было жарко.

VIII

Научиться экономить секунды оказалось не так-то просто. Работая у станка, Виктор наблюдал за товарищами, изучал собственные движения и пытался подметить ошибку Шурко.

Он сделал попытку претворить в жизнь мысль, подсказанную ему Валей: тренироваться дома. Кухонный стол служил ему станком, а в тарелках он видел детали.

— Это еще что? — испугалась мать, увидев, как Виктор замысловатыми движениями перекладывает тарелки.

— Учусь секунды экономить, — пояснил Виктор. — Я должен побить Шурко.

— Можешь бить своего Шурко сколько угодно, а тарелки бить я не позволю.

Никакие уговоры на мать не подействовали. Она убрала посуду, заперла ее в шкаф и оставила Виктора около пустого стола.

Пришлось обойтись без дальнейшей тренировки.

Возвращаясь с завода, Виктор продолжал мысленно работать. Он как бы смотрел на себя со стороны. Надумав что-нибудь, он весь горел от нетерпения, ночью ворочался с боку на бок, а утром приезжал на завод раньше обычного. Поспешно включив станок, он проверял свою мысль в действии.

Чаще всего получалось еще хуже. Но иногда он вдруг находил более точные движения. Тогда в цехе словно становилось светлее. Даже самый незначительный, самый крошечный успех радовал его, как необыкновенное открытие.

…Шурко с беспокойством поглядывал на Важенина. Разница между их дневными выработками становилась все более заметной.

Но вот как-то в конце смены Виктор подошел к Шурко и стал что-то рассказывать. Шум в цехе не позволил соседям услышать, о чем именно они беседуют, но многие видели, как широкое лицо Шурко расплылось в улыбке.

Накануне юбилея в цехе состоялся митинг. Работники цеха брали обязательства. Когда очередь дошла до Шурко, его обычно невозмутимое и румяное лицо побледнело от волнения.

— Ну, ну, — подтолкнула его Фрося. — Чего перепугался? Не рекорды же бить собираешься.

Шурко неторопливо подошел к президиуму и, повернувшись к собравшимся, сказал:

— В честь славного юбилея нашего завода я встаю завтра на стахановскую вахту и обязуюсь дать за смену…

Шурко судорожно вздохнул. Он смотрел себе под ноги, его лицо сразу покрылось потом.

— …дать… ну… двести восемьдесят процентов нормы.

— Ого! — ахнули собравшиеся. — Молодец, Петя.

— А ты? — Фрося строго взглянула на Важенина.

— Петя явно скромничает, — сказал Виктор. — Он готовит нам сюрприз. А для чего нам сюрпризы? Нам работа нужна. Короче говоря, обязуемся мы с Петре дать завтра по три дневных нормы.

— Рекорд? — Фрося сдвинула брови.

Виктор пожал плечами.

— Называй как хочешь. Просто мы хотим показать, на что способны. Работать, так работать.

— Триста — подтвердил Шурко, — и ни процента ниже.

IX

— Одевайся сегодня теплее, — сказала Виктору мать, когда он, вскочив с постели, принялся делать зарядку. — Эдакий мороз да еще с ветром. Сколько живу на белом свете, не помню, чтобы в наших краях бывали морозы с ветром! На улицу показаться невозможно.

— Пустяки, — отозвался Виктор. — У нас сегодня день жаркий будет. Мороз не проймет.

Однако предупреждение матери не было напрасным Несильный, но колючий ветер перехватывал дыхание. Седым налетом изморози оделись досчатые заборы, телеграфные столбы, стены домов, деревья. Люди высоко поднимали воротники, закрывали лицо варежками, становились к ветру спиной, пережидая его порывы.

Виктор вспомнил о Вале. Вот кому достанется в этот морозный день! И оттого, что он ничем не мог помочь любимой девушке, ему стало не по себе. Впервые мороз вызвал у него чувство досады.

Трамвая ждать ему не пришлось. Они ходили сегодня с необычной аккуратностью.

Взявшись за поручни, Виктор вдруг подумал:

— А не пропустить ли этот трамвай? Может быть, следующий будет вести Валя.

Время в запасе имелось. Виктор несколько мгновений колебался, а потом разомкнул руки и соскочил с подножки. Трамвай умчался в плотную морозную мглу Виктор тут же пожалел о своем поступке. Он рисковал в такой необычный для завода день опоздать на работу. В его распоряжении оставалось самое большее сорок минут. Из них тридцать пять на поездку и пять на ожидание.

Прошло пять минут, и на повороте заскрежетали ко леса следующего трамвая. Это был поезд из трех вагонов. На окне моторного вагона светилась надпись «Стахановский». В небольшом протертом от снега участке стекла Виктор разглядел лицо Вали.

— Смотри, — сказала Нюра, — Виктор.

— Вижу, — ответила Валя. — Сегодня все три вагона Викторами нагружены. Юбиляров везем на стахановскую вахту. Опоздаем — беда будет! И людей подведем, и себя опозорим. Свое слово не выполним.

— Да, — вздохнула Нюра, — страшно!

— К тому же сегодня последний день твоего ученичества; завтра мы с тобой расстанемся. Самостоятельной станешь.

— Ой, — сказала Нюра и зажмурила глаза. — Одна-то я все позабуду, все перепутаю.

— Не перепутаешь. — Валя повернула рукоятку, и трамвай мягко тронулся с места. — От завода сама поведешь. Ничего сложного в нашей работе нет. Тут героем быть не требуется.

Под колесами скрипели обмерзшие рельсы. Скрипели, словно жалуясь, вагоны. Под дугой вспыхивали голубые молнии.

Все три вагона были перегружены, но Валя вела поезд с ровной, неменяющейся скоростью. На всякий случай у нее от остановки до остановки оставались про запас одна — две минуты.

Все шло отлично. Валя прислушивалась к топоту позади себя в вагоне. Это пассажиры отогревали мерзнувшие ноги. Скоро все они привыкнут к точному, по графику, движению вагонов и не будут выходить из дома за полчаса раньше. Сколько полезного времени пропадает сейчас впустую!..

Несмотря на плотно закрытые двери, ветер все-таки проникал в трамвай. Где-то через невидимые глазу щелки просачивался он и в моторное отделение. Валя приняла смену в шесть утра. За час с небольшим холод уже дал себя почувствовать.

— Вот так морозец, — сказала Валя, обращаясь к Нюре, — достанется нам с тобой сегодня.

Неприятности начались за второй остановкой после той, на которой сел Виктор. В трамвае внезапно погас свет. Во всех вагонах стало темно. Поезд некоторое время шел по инерции, а затем остановился.

— Неужели ток выключили? — испугалась Валя, отводя обратно рукоятку контроллера. — Вот будет история!

Но ток не был выключен. Навстречу, по второму пути, двигался ярко освещенный поезд. Валя открыла дверь и выскочила из вагона. Взглянув на дугу, она тотчас же поняла, что случилось: дуга осела в зажимах и перестала касаться провода.

— Приехали, — сказала Нюра, выпрыгнувшая следом за Валей. — Что же теперь? Ждать толкача?

Валя растерянно перевела глаза на переполненные народом вагоны.

— А позади знаешь кто? — сказала она. — Садыкова. Попробуй, дождись ее. Да и не потянет она сразу пять вагонов.

Раздумывать было, некогда. С чувством острой, почти физической боли ощущала Валя, как убегает время, теряются минуты, драгоценные для нее и для тех, кто уже встревоженно шумит в вагонах.

— Поведешь поезд, — сказала она Нюре.

— А ты?

— Я поддержу дугу. На конечной исправят.

— С ума сошла! — закричала Нюра. — Обморозиться хочешь?

— Не разговаривай! — Голос Вали прозвучал так жестко, что Нюра только заморгала глазами. — Теряем время. Да не вздумай сбавлять скорость. В вагон! Ну?

Валя вскарабкалась на крышу и оттуда еще раз наказала оторопевшей и плохо соображавшей Нюре:

— На поворотах не притормаживай, колеса буксуют. На остановках долго не стой. Людей подводим. Да что же ты ворон ловишь? Иди же!

Валя подперла дугу плечом, и в вагонах вспыхнул свет. Публика обрадованно загудела.

Трамвай так резко взял с места, что те, кто стоял на ногах, попадали друг на друга, а Валя едва не слетела с крыши.

X

Струя встречного ветра ударила Вале в лицо. Продолжая поддерживать дугу, она повернулась к ветру спиной.

— Ничего, — успокоила она себя, — доедем.

И вспомнив, что внизу, в вагоне, Виктор, улыбнулась. Он даже не подозревает, где сейчас его любовь! Пусть думает о своем Шурко. Он, наверно, так волнуется, сгорает от нетерпения…

Трамвай, грохоча и раскачиваясь, нырял из улицы в улицу. В вагонах стоял шум, крик, хохот. Еще никогда трамвай не ходил с такими рывками! Люди то падали вперед, то откидывались назад. Кто-то, ударившись об оконную раму, поставил себе на лбу шишку к немалому удовольствию соседей.

Виктор, зная о мастерстве, с каким Валя обычно вела поезд, недоумевал. А Валя негодовала на Нюру. Ее ученица уже давно могла самостоятельно водить трамваи. Что с ней стряслось сегодня?

Сначала Валя крепилась. Она внушала себе, что все кончится благополучно. Донимал только ветер. Ей приходилось непрерывно поворачиваться. Ветер дул то с одной стороны, то бросался на нее с противоположной. Ей казалось, что кто-то безжалостно плещет ей в лицо кипятком.

Валя извернулась, не выпуская дуги, и натянула шаль на лицо по самые глаза. Так стало легче. Но спустя несколько минут она почувствовала холод во всем теле; ветер пронизывал всю толщу одежды, коченели ноги и руки.

И шаль как-то неудачно закрывала лицо. Ветер приподымал ее, больно щипал нос, щеки, брови. Конечно, завязаться можно было бы лучше, но для этого нужно было опустить дугу и опять потерять время.

На одной из остановок Нюра выбежала из вагона.

— Слезай, — крикнула она Вале. — Пусти меня. Я подержу.

— Веди поезд, — отозвалась Валя, — и не теряй времени.

Она, пожалуй, согласилась бы поменяться местами с Нюрой, если бы та была одета теплее. Но телогрейка Нюры не была достаточно надежной защитой от холода даже в вагоне.

Медленно наступал рассвет. В густой синеве фигура Вали сливалась с силуэтом вагона.

Трамвай не прошел еще и половины пути, а Валя почувствовала, что ее тело немеет от холода и усталости. Она поняла, что взялась за непосильную для себя задачу. Дуга стала невыносимо тяжелой. Пальцы коченели в меховых варежках.

Мимо мелькали дома. В каждом из них было тепло. Бросить бы дугу, спрыгнуть вниз да постучать в ближайшую дверь, очутиться в натопленной комнате, прижаться к пышущей жаром печке…

Наконец, трамвай пошел на подъем. Отсюда оставалось совсем недалеко до завода, всего каких-нибудь пять остановок. Валя начала считать их. Считала и обмирала от нестерпимой ноющей боли, сводившей пальцы. На глазах ее выступили слезы.

На лицо она уже не обращала внимания. Ей казалось, что лицо привыкает к морозу, и ожоги ветра на нем ощущались все менее болезненно. Вся боль теперь сосредоточилась только в пальцах. Тело дрожало от озноба.

Валя удерживала дугу, напрягая последние остатки сил. Она жадно смотрела на приближавшиеся верхушки труб, все отчетливее проступавшие на посветлевшем небе. Оставалось три остановки, потом две, одна… Вот и последний поворот у школы. На остановке бегают ребятишки. Они размахивают руками и, разбежавшись, скатываются по обледенелому тротуару… Мороз им нипочем!

…Дугу бросать еще нельзя. Впереди самый длинный перегон. Пешком до завода минут десять.

Трамвай шел нестерпимо медленно. Валя никогда не думала, что трамваи движутся таким черепашьим шагом. Она совершенно обледенела и не ощущала в себе уже ни капельки тепла. Появилась приятная слабость, боль в пальцах стихала, а перед глазами поплыл туман.

— Размякла, — сказала она вслух, и звук собственного голоса заставил ее встряхнуться.

Однако силы уже покинули ее. Валя выпустила дугу, застонала и села на крышу. Трамвай, не дойдя несколько метров до конечной остановки, до зеленого домика дежурки, остановился.

Из вагонов с криком, с веселым гамом выкатывались пассажиры. Молодежь, подталкивая друг друга, прыгала прямо из дверей на снег, падала и, вскакивая, бежала к заводу.

Пробегая мимо моторного отделения, мимо Нюры, ребята бросали ей на ходу замечания:

— Эх, тетя Мотя, тебе только на метелке ездить!

— Свой лоб цел, умница?

— С похмелья, красавица? Колеса все на месте?

Но никто не догадался спросить, почему на глазах вожатой слезы.

— Где Валя? — спросил Виктор Нюру.

— На крыше.

Выпрыгнув из вагона, Виктор посмотрел на крышу Валя сидела, поджав под себя ноги и смешно разведя руки в стороны.

— Ты что там делаешь? — удивился Виктор. — Помочь тебе слезть?

— Опаздываешь, — стараясь говорить как можно бодрее, ответила Валя. — Все хорошо. Опаздываешь. Беги.

Виктор оглянулся на башню с часами. Минутной стрелке осталось еще одно деление до самой верхней цифры циферблата.

— Беги, — повторила Валя. — Ну же!

Еще никогда Виктор так не бегал… Он опередил почти всех, кто ехал в трамвае, и первым проскочил через проходную кабину. В цех, несмотря на мороз, он влетел вспотевший, запыхавшийся, на ходу сбрасывая с себя шубу и шапку.

Завыла заводская сирена. Рабочий день начался.

XI

Трамвай, наконец, опустел, и Нюра выбежала из вагона.

— Мне не слезть, — сказала Валя. — Я, кажется, обморозила руки. Пусть мне кто-нибудь поможет.

Нюра бросилась в дежурное помещение и тотчас вернулась обратно. Следом за ней, на ходу надевая пальто, выбежали диспетчер и дежурный слесарь. Они стащили Валю с крыши и увели в дежурку. Потом Нюра выскочила с ведром и зачерпнула в него снега.

Пока оттирали снегом обмороженные пальцы и лицо Валя тщетно пыталась разглядеть циферблат тикающих на стене ходиков. Туман все еще застилал ее глаза.

— Да сколько же, наконец, времени? — спросила она.

— Восемь, — ответила Нюра.

— Правда? — улыбнулась Валя, с трудом прикрывая посиневшие, слипшиеся губы. — Гудок! Точно по графику, — добавила она. — И Виктор не опоздал. Никто не опоздал. Я думала, ты подведешь. Трамвай так по-чудному вела, словно первый раз за управление села.

— Я ревела, — ответила Нюра. — Я сквозь слезы ничего не видела. Ты на крыше мучилась, мне тебя жалко было. У меня мороз по коже ходил.

И вдруг, разрыдавшись, она бросилась на шею подруге.

— Глупая, ой, глупая! — засмеялась Валя и, взглянув на часы, спохватилась. — В обратный рейс пора. Ну-ка, собирайся скорее. Сама поезд поведешь. Я не могу.

— Ох, уж мне эти женщины, — зевая и поглаживая сизый нос, произнес диспетчер. — Беда. Одни хлопоты с ними.

По окончании смены Виктор тщетно ждал Валю. Поезд с надписью «Стахановский» пришел, но за управлением его сидела Нюра. Вали не было.

— Где же Валя? — спросил он у Нюры.

Тогда Нюра рассказала Виктору все, что произошло в это утро. Не дослушав, Виктор уже бежал к Вале. Она сидела на кровати с забинтованными руками и с натертым жиром лицом.

— Зачем же ты это… Валя? — испугался Виктор.

— До свадьбы все заживет, — улыбнулась Валя.

Он осторожно взял ее руки.

— Ты из-за меня так поступила, Валюша?

Валя отрицательно покачала головой.

— Разве я тебя одного везла?

— Правда. — Виктор смутился. — Какой же ты молодец!

— Расскажи о своих успехах.

— Триста два.

— А у этого… как его… у Шурко?

— Триста два.

— Значит, наравне, и соревнование продолжается?

Он утвердительно кивнул головой.

— Раздевайся. Сейчас чай будем пить. От тебя морозом несет.

— Валя, — сказал Виктор, заглядывая ей в глаза, — а что если сделать так, чтобы свадьба была раньше, чем… заживет?..