Келли Линк КОШАЧЬЯ ШКУРКА Англия. «Кошачья шкурка» Джозефа Джейкобза

Целый день в ведьмин дом входили коты — и выходили. И окна оставались открытыми, и двери, а были и другие двери, кошачьи, неприметные, в стенах и наверху, на чердаке. Коты крупные, холеные и безмолвные. Никто не знал, как их зовут, и даже есть ли у них имена, не знал никто, кроме самой ведьмы.

Одни коты были цвета сливок, другие — пестрые. Были и черные, как жуки. Все они занимались ведьмиными делами. Кое-кто заходил к ней в спальню с чем-нибудь живым во рту. А когда выходили, рты их были пусты.

Коты носились рысью и крались, прыгали и припадали. Они работали. Двигались они, как кошки — или, быть может, как часы. Их хвосты подергивались, как мохнатые маятники. Они не обращали внимания на ведьминых детей.

В то время у ведьмы было трое живых детей, хотя некогда у нее детей, может, имелись дюжины. Никто — тем более, сама ведьма — не позаботился их подсчитать. Но было время, когда дом кишел котами и младенцами.

Ныне, когда ведьмы уже не могут обзаводиться детьми обычным способом — их матки набиты соломой, кирпичами или камнями, а когда приходит срок, они рожают кроликов, котят, головастиков, дома, шелковые платья, и все-таки ведьмам нельзя без наследников, даже ведьмам хочется стать матерями, — ведьме пришлось добывать своих детей другими средствами: она украла их или купила.

У нее имелась страсть к детям с волосами особого рыжего оттенка. Близнецов она не терпела никогда (это неправильная волшба), хотя порой пыталась подобрать группы детей по особым признакам, как будто подыскивала шахматные фигуры, а не семью. Если сказать «ведьмины шахматы» вместо «ведьмина семья», получится недалеко от истины. Возможно, то же справедливо и для других семейств.

Одна девочка выросла, как опухоль, у нее на бедре. Других детей сделали из того, что валялось в саду, или мусора, что приносили ей коты: алюминиевой фольги с остатками куриного жира, ломаных телевизоров, картонных коробок, выброшенных соседями. Она всегда была бережливой ведьмой.

Одни дети убегали, другие умирали. Некоторых она просто куда-то задевала или забыла в автобусе. Остается надеяться, что детей этих потом усыновили хорошие семьи или они вернулись к своим настоящим родителям. Если вы ждете счастливого окончания этой истории, вероятно, лучше не читать дальше, а вообразить этих детей, этих родителей, эти встречи.

Еще читаете? Ведьма лежала в своей спальне и умирала. Ее отравил враг, ведьмак по имени Дефект. Ребенок Финн, бывший у нее дегустатором, уже умер, три кота, что вылизывали дочиста ее тарелку, — тоже. Ведьма знала, кто ее убил, и урывала там и сям клочки времени от умирания, чтобы отомстить. Когда вопрос мести, к ее удовлетворению, принял очертания, уложился у нее в голове наподобие черного клубка, она принялась делить наследство между тремя оставшимися детьми.

Крошки рвоты прилипли к уголкам ее рта, а в изножье кровати стоял таз, полный черной жидкости. Комната пахла кошачьей мочой и намокшими спичками. Ведьма дышала тяжело, будто рожала собственную смерть.

— Флоре мой автомобиль, — сказала она, — а также мой кошелек, который никогда не будет пустым, если не забудешь оставлять монетку на дне, моя дорогая, моя транжира, моя капелька яда, моя прелестная, прелестная Флора. И когда я умру, выходи на дорогу возле дома и ступай на запад. Это мой последний совет.

Флора, старшая из ведьминых живых детей, была рыжая и стильная. Она давно ждала ведьминой смерти, хотя и была терпелива. Она поцеловала ведьму в щеку и сказала:

— Спасибо, мама.

Ведьма смотрела на нее, тяжко дыша. Она видела всю Флорину жизнь — расстеленную, плоскую, как карта. Возможно, так далеко умеют видеть все матери.

— Джек, любимый, мое птичье гнездышко, моя изюминка, комочек каши мой, — сказала ведьма, — ты получишь книги. Там, куда я иду, они мне ни к чему. И когда ты оставишь мой дом, ступай в восточном направлении — и не пожалеешь сильнее, чем нынче.

Джек, некогда бывший вязанкой перьев, хвороста и яичной скорлупы, перевязанным лохматой бечевкой, стал крепким юношей, почти совсем взрослым. Если он и умел читать, лишь коты это знали. Но он кивнул и поцеловал серые материны губы.

— А что я оставлю сыну своему Малышу? — произнесла ведьма, биясь в конвульсиях. Ее опять вырвало в таз. Коты подбежали, налегли на края таза изучить ее рвотные массы. Рука ведьмы вцепилась в ногу Малыша. — Ох, это трудно, трудно, как же это трудно матери — покидать собственных детей (хотя я знаю вещи и потруднее). Детям нужна мать, пусть даже такая, как я. — Она вытерла глаза, хотя всякому известно, что ведьмы не умеют плакать.

Малыш, до сих пор спавший у ведьмы в постели, был младшим из ведьминых детей. (Пусть и не таким юным, как вы думаете.) Он сидел на кровати и если не плакал, то лишь потому, что ведьминых детей некому учить, что проку в плаче. Сердце его надрывалось.

Малыш умел жонглировать и петь, каждое утро он расчесывал и заплетал шелковистые волосы ведьмы. Нет сомнений, всякой матери хотелось бы такого сына, как Малыш — кудрявого нежного мальчика с чистым дыханием, чтобы умел готовить изысканные омлеты, пел сильным голосом, и рука его со щеткой для волос была бы ласкова.

— Мама, — сказал он, — если надо умирать, значит надо. И если мне не дано за тобой последовать, я постараюсь жить так, чтобы ты могла мною гордиться. Дай мне на память щетку для волос, и я пойду своим путем.

— Что же, щетка для волос — твоя, — сказала ведьма Малышу, глядя и задыхаясь, задыхаясь, — и я люблю тебя больше всех. Тебе мое огниво и мои спички, а еще — месть моя, и ты меня не подведешь, или я собственных детей не знаю.

— Что нам делать с домом, мама? — спросил Джек. Произнес так, словно ему и дела не было.

— Когда я умру, — ответила ведьма, — дом этот никому не пригодится. Я родила его — давным-давно это случилось — и вырастила из кукольного домика. О, то был самый дорогой мой, обожаемый кукольный дом. Восемь комнат и жестяная крыша, а лестница вела и вовсе в никуда. Но я нянчила его и укачивала в колыбели, и вырос он в настоящий дом, и смотрите, как он заботился обо мне, своей родительнице, уж он-то знает долг перед матерью. И вам, быть может, видно сейчас, как он горюет, как ему больно видеть меня на смертном одре. Оставьте его котам. Они знают, что с ним делать.

Тем временем коты вбегали в комнату и выбегали, принося всякое и унося. Похоже, никогда не замедлят они ход, никогда не упокоятся, никогда не задремлют, некогда им спать или умирать, даже горевать некогда. У них хозяйский вид, словно дом уже их.

Ведьму рвет грязью, мехом, стеклянными пуговицами, оловянными солдатиками, совками, шляпными булавками, кнопками, любовными письмами (с неправильными адресами или недостаточным количеством марок, никогда не прочитанными), дюжиной муравьиных полков, все муравьи рыжие и размером с фасолину. Муравьи переплывают гибельно смердящий таз, взбираются по его стенкам и строем шагают по полу блестящей лентой. В мандибулах они несут кусочки времени. Время тяжелое, даже в таких маленьких порциях, но у муравьев сильные жвалы, сильные ноги. По полу идут они и по стене, выходят в окно. Коты смотрят, но не вмешиваются. Ведьма ахает и кашляет, а потом затихает. Ее руки бьются разок о кровать и затихают недвижно. А дети все еще ждут, наверняка ли она умерла, есть ли ей еще что сказать.

В ведьмином доме покойники иногда весьма говорливы.

Но ведьме пока сказать нечего.

Дом стонет, и все коты принимаются жалобно мяукать, рысью вбегая в комнату и выбегая, словно выронили что-то и теперь это нужно поискать — никогда они этого не найдут, — и дети наконец соображают, что плакать умеют, но ведьма совершенно тиха и спокойна. На лице ее чуть заметная улыбка, будто все случилось точно по ее желанию. Или, быть может, она предвкушает вторую часть истории.

Дети похоронили ведьму в одном ее недовыросшем кукольном доме. Запихнули ее в гостиную на нижнем этаже и выломали внутренние стены, чтобы головой лежала на кухонном столе в уголке для завтрака, а лодыжки уложили в дверях спальни. Малыш расчесал ей волосы, а поскольку не знал, что она захочет теперь носить, раз умерла, — надел на нее все платья, одно на другое, на другое, на другое, пока под копной нижних юбок, жакетов и платьев белые руки-ноги ее не стали совсем неразличимы. Это и неважно: когда они опять заколотили кукольный дом, в кухонном окне виднелась лишь ее рыжая голова, а стоптанные каблуки ее танцевальных туфель стучали в ставни спальни.

Джек, у которого руки росли откуда надо, оснастил кукольный дом колесами и упряжью, чтобы его можно было тянуть. Упряжь они надели на Малыша, и тот тянул, Флора толкала, Джек молол языком, упрашивая дом забраться на горку и спуститься к кладбищу, а коты бежали рядом.

Коты вроде как облезло смотрятся, будто линяют. И пасти у них на вид очень пустые. Муравьи ушли строем по лесам, в город, у вас на дворе из кусочков Времени они построили муравейник. И если поднесете к нему увеличительное стекло — увидите, как муравьи танцуют и горят, загорится само Время, и вы пожалеете.

За кладбищенской оградой коты вырыли ведьме могилу. Дети вывалили в нее кукольный дом — кухонным окном вниз. Но тут же они увидели, что могила мелковата: дом лег на бок, ему же неудобно. Малыш расплакался (раз научился, похоже, все время теперь будет практиковаться) при мысли, до чего ужасно проводить смерть, целую вечность, вверх тормашками, даже не похоронившись толком, даже не чувствуя, как дождь стучит по оголенной кровельной дранке, просачивается в дом, заливает тебе рот и топит тебя, чтобы приходилось всякий раз умирать заново, когда идет дождь.

Труба кукольного дома отломалась и упала на землю. Один кот подхватил ее и унес прочь, как сувенир. Кот этот унес трубу в леса и съел ее, по кусочку за раз, и так перешел из этой истории в другую. Нас она не касается.

Другие коты принялись подносить полные рты земли, выплевывали ее и заваливали весь домик ею, лапами разравнивали. Дети помогали, а когда закончили, оказалось, что им удалось похоронить ведьму толком, лишь окно спальни осталось — маленькая рама со стеклом, словно глазу на вершине земляного холмика.

По дороге домой Флора принялась флиртовать с Джеком. Быть может, ей понравилось, как он смотрится в трауре. Говорили они о том, кем станут, раз они уже выросли. Флора хотела найти своих родителей. Симпатичной она была девочкой: наверняка кто-нибудь захочет о ней позаботиться. Джек сказал, что хотел бы жениться на богачке. Они принялись строить планы.

Малыш шел слегка позади, увертливые коты крутились у него под ногами. В кармане у него лежала ведьмина щетка для волос, для успокоения он оплел пальцами ее ручку из резного рога.

Дом, когда они к нему дошли, вид имел опасный, убитый горем, словно уже начал отрываться от себя. Флора и Джек не пожелали больше входить в него. Ласково сжали Малыша в объятьях и спросили, не хочет ли он пойти с ними. Он бы хотел, да кто о ведьминых котах позаботится, о ведьминой мести? Поэтому он проводил их взглядом — уезжали они вместе. На север. Ну какой ребенок когда материным советам внимал?

Джек даже не позаботился взять с собой ведьмину библиотеку: багажник-де не резиновый, на все места не хватит. Он положится на Флору и ее волшебный кошелек.

Малыш сидел в саду и ел пучки травы, когда хотелось есть, воображая, что трава — это и хлеб, и молоко, и шоколадный торт. Пил он из садового шланга. Когда стемнело, ему стало так одиноко, как никогда не бывало в жизни. Ведьмины коты — не лучшее общество. Он ничего им не сказал, да и им нечего было поведать ему о доме, или о будущем, или о ведьминой мести, или где ему ночевать. Он всегда спал только у ведьмы в постели, а потому в конце концов снова перевалил через холм и спустился на кладбище.

Кое-какие коты все еще ходили вверх и вниз по могиле, укрывали подножье листьями, травой и перьями, собственной вылинявшей шерстью. В это мягкое гнездо Малыш и лег. Коты по-прежнему занимались делом — они всегда заняты делом, — когда Малыш заснул, щекой прижавшись к холодному стеклу окна спальни, рукой обхватив в щетку для волос, но посреди ночи проснулся, и оказалось, что он с головы до пят укрыт теплыми кошачьими телами, пахнущими травой.

Под его подбородком веревкой свернулся хвост, и все тела шелестели вдохами и выдохами, усы и лапы подергивались, шелковистые животики вздымались и опадали. Все коты спят исступленно, изнуренно, деловито — кроме одной белой кошки, что сидит у его головы и смотрит на него сверху вниз. Малыш никогда не видел прежде эту кошку, но все-таки знает ее: вы же знаете людей, которые приходят к вам во сне, — она целиком белая, только хохолки да оборки на ушах, хвосте и лапах рыжие, словно кто-то расшил ее по краю огнем.

— Как тебя зовут? — спрашивает Малыш. Никогда прежде не разговаривал он с ведьмиными котами.

Кошка поднимает лапу и лижется в потаенном местечке. Потом бросает на него взгляд.

— Можешь звать меня мамой, — отвечает она.

Но Малыш качает головой. Не может он так звать кошку. Под одеялом котов, под оконным стеклом ведьмин испанский каблук пьет лунный свет.

— Ну ладно, тогда зови меня Ведьмина Месть, — говорит кошка. Ее рот не двигается, но слова звучат у Малыша в голове. У кошки голос мохнатый и острый, как одеяло из иголок. — И можешь расчесать мне мех.

Малыш садится, сдвинув спящих котов, и достает щетку из кармана. Щетина оставила ряды крохотных вмятин у него на розовой ладони, вроде какого-то кода. Знай он его, прочел бы: «Расчеши мне мех».

Малыш расчесывает мех Ведьминой Мести. В шерсти — могильная грязь и пара рыжих муравьев, они вываливаются и убегают. Ведьмина Месть нагибает голову к земле и подхватывает их пастью. Груда котов вокруг зевает и потягивается. У них много дел.

— Надо сжечь ее дом, — говорит Ведьмина Месть. — Первым делом.

Щетка Малыша натыкается на колтун, и Ведьмина Месть поворачивается и прихватывает его запястье зубами. Потом лижет его в нежное местечко между большим и указательным пальцами.

— Хватит, — говорит она, — пора за работу.

И вот все они идут к дому, Малыш спотыкается в темноте, уходя все дальше и дальше от ведьминой могилы, коты бегут рядом, глаза у них горят факелами, во ртах — прутики и веточки, будто они намерены строить гнездо, каноэ, ограду от всего мира. Вот доходят до дома, а там полно огней, еще котов и куч сухих гнилушек. Дом дудит — весь вроде такого инструмента, в который кто-то дышит. Малыш замечает: все коты мяукают, без остановки, вбегают в двери и выбегают, ищут растопку. Ведьмина Месть говорит:

— Сначала надо запереть все двери.

И Малыш захлопывает двери и окна на первом этаже, открытой лишь кухонная дверь остается, а Ведьмина Месть задвигает щеколды тайных дверей, кошачьих дверей, чердачных дверей, и на крыше, и в погребе. Ни одна тайная дверь не осталась открыта. Теперь весь шум внутри, а Малыш и Ведьмина Месть — снаружи.

Все коты проскользнули в дом через кухонную дверь. В саду не осталось ни одного. Малышу видно в окно, как ведьмины коты подравнивают свои кучки хвороста. Ведьмина Месть сидит рядом, смотрит.

— Теперь зажги спичку и брось внутрь, — говорит Ведьмина Месть.

Малыш чиркает спичкой. Бросает внутрь. Какой мальчик не любит разводить костры?

— Теперь захлопни кухонную дверь, — говорит Ведьмина Месть, но Малыш не может. Все коты внутри. Ведьмина Месть встает на задние лапы и захлопывает кухонную дверь. От зажженной спички внутри что-то вспыхивает. Огонь бежит по полу, по кухонным стенам. Загораются коты, бегут в другие комнаты. Малыш видит все это в окна. Он стоит, прижавшись лицом к стеклу — холодному, потом теплому, потом горячему. Горящие коты с горящими ветками во ртах наваливаются на кухонную дверь, потом на все прочие двери дома, но все заперто. Малыш и Ведьмина Месть стоят в саду и смотрят на ведьмин дом и ведьмины книги, на ведьмины диваны и ведьмины кастрюли, на ведьминых котов, ее коты — да, все ее коты горят.

Никогда не следует сжигать дома. Никогда не следует бросать котов в огонь. Никогда не следует смотреть и ничего не делать, если дом горит. Никогда не следует слушаться кошку, которая велит что-нибудь эдакое. Надо слушаться маму, когда она велит уйти и не смотреть, отправляться в постель, ложиться спать. Надо слушаться маминой мести.

Никогда не следует отравлять ведьму.

Поутру Малыш проснулся в саду. Сажа укрывала его жирным одеялом. У него на груди, свернувшись клубком, спала Ведьмина Месть. Ведьмин дом еще стоял, но окна расплавились и стекли по стенам.

Ведьмина Месть проснулась, потянулась и отмыла Малыша маленьким языком акульей кожи. Потребовала, чтобы ее причесали. Потом зашла в дом и вышла с маленьким свертком. Он свисал у нее изо рта, бескостно, словно котенок.

Это кошачья шкурка, видит Малыш, только в ней больше нет кота. Ведьмина Месть опускает ее Малышу на колени.

Он взял ее в руки, и что-то блестящее выпало из мягкой легкой шкурки. Золотая монета, испачканная, скользкая от жира. Ведьмина Месть выносила кошачьи шкурки дюжинами, и в каждой было по золотой монете. Пока Малыш пересчитывал богатство, Ведьмина Месть скусила себе один коготок и извлекла из ведьминой щетки длинный ведьмин волос. Потом, как портняжка, села на траву по-турецки и принялась шить из множества кошачьих шкурок мешок.

Малыш дрожал. Завтракать ему было нечем, кроме травы, а та была вся черная и вареная.

— Тебе холодно? — спросила Ведьмина Месть. Мешок она отложила в сторону и подхватила еще одну шкурку, красивую и черную. Сделала посередине прорезь острым когтем. — Сошьем тебе теплый костюм.

Она взяла шкурку черного кота и шкурку пестрого кота, а лапы отделала серо-белым полосатым мехом.

За этим делом она спросила Малыша:

— Знаешь ли ты, что здесь, вот на этом клочке земли, некогда шла битва?

Малыш покачал головой.

— Везде, где есть сад, — сказала Ведьмина Месть, царапая лапкой землю, — честное слово, под ним похоронены люди. Смотри. — Она подхватила бурый комок земли, положила в рот и очистила языком.

Когда она выплюнула маленький кружок из слоновой кости, Малыш увидел, что это пуговица от военного мундира. Ведьмина Месть накопала еще пуговиц — как будто пуговицы из слоновой кости растут в земле — и пришила их на кошачью шкурку. Соорудила капюшон с двумя дырками для глаз и отличными усами, а сзади пришила к костюму четыре кошачьих хвоста, как будто одного, что и так там рос, Малышу мало. И на каждый нанизала по бубенцу.

— Надевай, — велела она Малышу.

Тот надевает костюм, бубенцы звякают. Ведьмина Месть смеется.

— Прекрасный кот из тебя вышел, — говорит она. — Любая мать бы гордилась.

Внутри кошачьего костюма мягко и немножко липко. Малыш накидывает на голову капюшон, и мир исчезает. Сквозь дырки для глаз видны лишь самые яркие его уголки — трава, золото, сидящая по-турецки кошка, она шьет мешок из своих шкурок, — а воздух входит и выходит через редкие стежки шва, где шкурка у него на груди и возле зияющих пуговиц провисает. Малыш держит хвосты неловкой беспалой лапой, как связку угрей, и качает их туда-сюда — послушать, как звенят. Бубенцы эти и запах копченый, вареный запах воздуха, теплая липкость костюма, новая шкурка земли касается — он засыпает и видит во сне, как приходят сотни муравьев, поднимают его и бережно переносят на кровать.

Когда Малыш опять сбросил свой капюшон — увидел, что Ведьмина Месть покончила с иголкой и ниткой. Малыш помог ей сложить в мешок золото. Ведьмина Месть встала на задние лапы, взяла мешок и взвалила на плечи. Золотые монеты заскользили в мешке, сталкиваясь, замяукали, зашипели. Мешок тащился по траве, сгребая золу, оставляя за собой зеленый след. Ведьмина Месть шагала так важно, будто несла мешок воздуха.

Малыш опять накинул капюшон, встал на четвереньки — и поскакал за Ведьминой Местью. Садовую калитку закрывать они не стали и пошли в лес, к дому ведьмака Дефекта.

Лес сейчас меньше, чем когда-то. Малыш растет, а лес съеживается. Повырубали деревья. Понастроили домов. Накатали лужаек, проложили дорог. Ведьмина Месть и Малыш шагали вдоль одной такой. Мимо проехал школьный автобус. Дети смотрели в окна и захохотали, увидев Ведьмину Месть, шествовавшую на задних лапах, а за ней — Малыша в кошачьем костюме. Малыш поднял голову и через прорези для глаз уставился на школьный автобус.

— Кто живет в этих домах? — спросил он Ведьмину Месть.

— Вопрос неверен, Малыш, — ответила Ведьмина Месть, глядя на него сверху вниз и не сбавляя шаг.

— Мяу, — сказал мешок из кошачьих шкурок. — Дзынь.

— А какой вопрос тогда верен? — спросил Малыш.

— Спроси меня, кто живет под домами, — сказала Ведьмина Месть.

Малыш послушно спросил:

— Кто живет под домами?

— Какой верный вопрос! — ответила Ведьмина Месть. — Видишь ли, не каждый может родить собственный дом. Многие люди рожают вместо этого детей. А если у тебя есть дети, тебе нужны и дома, чтоб было где их держать. Итак, дети и дома: большинство рожает первых — и приходится строить вторые. То есть, дома. Давным-давно, когда люди собирались построить дом, сначала они рыли яму. И устраивали маленькую комнату — маленький, деревянный однокомнатный дом — в яме. И крали или покупали ребенка, чтобы он жил в доме в яме. А потом строили свой дом над тем первым маленьким.

— Делали ли они дверь в крышке маленького дома? — спросил Малыш.

— Они не делали двери, — ответила Ведьмина Месть.

— Но как девочка или мальчик выбирались наружу? — спросил Малыш.

— Мальчик или девочка так и оставались в маленьком доме, — ответила Ведьмина Месть. — Они жили там всю свою жизнь, и до сих пор живут в этих домах, под другими домами, в которых живут люди, а те, кто живет в верхних домах, могут приходить и уходить, как пожелают, но даже не задумаются, что у них под ногами маленькие дома с маленькими детьми в маленьких комнатах.

— А как же матери и отцы? — спросил Малыш. — Неужели никогда не ищут своих мальчиков и девочек?

— Ах, — ответила Ведьмина Месть. — Когда ищут, когда нет. Да и в конце концов, кто жил под их домами? Это же было давным-давно. Ныне люди чаще всего хоронят кота, когда строят свой дом, а не ребенка. Вот почему мы зовем котов домашними. Поэтому нам нужно двигаться проворно. Как видишь, дома тут еще строят.

И строят. Они идут мимо лесных опушек, где люди копают ямки. Сначала Малыш сбрасывает капюшон и идет на двух ногах, потом опять надевает и идет на четвереньках: при этом делается как можно меньше и плавнее, ни дать ни взять кот. Но бубенцы у него на хвостах трясутся, а монеты в мешке, что несет Ведьмина Месть, говорят «дзынь, мяу», и люди бросают работу и смотрят, как они идут мимо.

Сколько в мире ведьм? Вы хоть одну видели? Узнаете ли ведьму, если увидите? И что станете делать, если увидите? Да и кота, вообще говоря, узнаете при встрече? Уверены? Малыш шел за Ведьминой Местью. На коленях и подушечках пальцах у него выросли мозоли. Хотелось бы иногда понести мешок, да тот слишком тяжел. Насколько тяжел? Вам его тоже не поднять.

Они пили из ручьев. По ночам открывали мешок из кошачьих шкурок и забирались в него спать, а когда хотелось есть, облизывали монеты, которые как бы потели золотым жиром, и того бывало все больше. По пути Ведьмина Месть пела песню:

У меня не было матери

и у моей матери не было матери

и у ее матери не было матери

и у ее матери не было матери

и у ее матери не было матери

и у тебя нет матери

что спела бы тебе

эту песню

Монеты в мешке подпевали «мяу, мяу», и бубенцы на хвостах Малыша отзывались в такт.

Каждый вечер Малыш расчесывает мех Ведьминой Мести. И каждое утро Ведьмина Месть вылизывает его с ног до головы, не забывая помыть ни за ушами, ни под коленками. Потом он надевает кошачий костюм, и она опять его моет.

Порой они шли по лесу, а порой лес становился городом, и тогда Ведьмина Месть рассказывала Малышу истории о людях, что жили в домах, и детях, что жили в домах под домами. Однажды в лесу Ведьмина Месть показала Малышу место, где прежде стоял дом. Теперь там лежали только камни фундамента, обитые мхом, да стояла печная труба — ее поддерживали толстые веревки и побеги плюща.

Обходя фундамент по часовой стрелке, Ведьмина Месть резко стучала по траве, пока оба — и она, и Малыш — не услышали полый гул. Ведьмина Месть опустилась на все четыре лапы и принялась скрести землю, разрывать ее лапами, кусать ее — но вот показалась маленькая деревянная крыша. Ведьмина Месть постучала в крышу, а Малыш потряс хвостами.

— Ладно, Малыш, — сказала Ведьмина Месть, — снимем крышу и выпустим бедного ребенка или как?

Малыш подполз к яме. Приложил ухо и послушал, но не услышал ничего.

— Там никого нет, — сказал он.

— Может, стесняются, — ответила Ведьмина Месть. — Выпустим их или пусть сидят?

— Выпускай! — сказал Малыш, хотя имел в виду: «Оставь их в покое!» Или, быть может, сказал: «Пусть сидят!» — хотя имел в виду вовсе не это. Ведьмина Месть взглянула на него, и Малышу показалось, будто вот теперь он что-то услышал — прямо под собой, припавшим к земле, замершим, весьма неотчетливо: словно кто-то царапается в грязную, просевшую крышу.

Малыш отскочил. Ведьмина Месть взяла камень и с силой стукнула в крышу, и та провалилась. Когда они заглянули внутрь, там были только чернота и слабый запах. Они подождали, сев на землю, не выйдет ли что, но ничто не вышло. Немного погодя Ведьмина Месть подхватила мешок из кошачьих шкурок, и они двинулись в путь.

Несколько ночей после Малышу снилось: кто-то, что-то их преследует. Маленькое, худое, блеклое, замерзшее, грязное, боязливое. А как-то ночью снова уползло, Малыш так и не понял, куда. Но если придете в тот край леса, где они сидели на каменном фундаменте и ждали — быть может, встретите то, что они освободили.

Никто не знал, из-за чего случилась вражда между ведьмой, матерью Малыша, и ведьмаком Дефектом, хотя ведьма, мать Малыша, из-за этого умерла. Ведьмак Дефект был видный мужчина, нежно любил своих детей. Он их крал из колыбелек и кроватей во дворцах, замках и гаремах. Одевал их в шелка — так приличествовало их положению, — они у него носили золотые короны и ели с золотых тарелок. Пили из золотых кубков. У детей Дефекта, говорили, дефектов содержания нет.

Возможно, ведьмак Дефект как-то прошелся насчет того, как ведьма, мать Малыша, растит своих детей, — или, возможно, ведьма, мать Малыша, похвасталась рыжими волосами своих детей. Но не исключено, что дело в чем-то другом. Ведьмы горды и любят повоевать.

И вот Малыш и Ведьмина Месть наконец добрались к дому ведьмака Дефекта, и Ведьмина Месть сказала Малышу:

— Посмотри на это уродство! Да у меня какашки, закопанные в листву, изящнее. А вонь какая — что от выгребной ямы. Как соседи ее терпят?

У мужчин-ведьмаков нет маток, им приходится обзаводиться домами как-то иначе — ну или покупать их у ведьм-женщин. Но Малышу показалось, что это очень красивый дом. Из каждого окна выглядывали принцы или принцессы — смотрели, как он по-кошачьи сидит на дорожке рядом с Ведьминой Местью. Он ничего не сказал, братьев и сестер ему очень не хватало.

— Пойдем, — сказала Ведьмина Месть. — Сдадим в сторонку, подождем, пока ведьмак Дефект не вернется.

Малыш пошел за Ведьминой Местью обратно в лес, и немного погодя двое детей ведьмака Дефекта вышли из дому с золотыми корзинами. Они тоже отправились в лес — собирать ежевику.

Ведьмина Месть и Малыш сидели в колючих кустах и смотрели.

А в колючих кустах было ветрено. Малыш думал о своих братьях и сестрах. О ежевике думал, какая она у него во рту — совсем не похожая по вкусу на жир.

Ведьмина Месть примостилась у копчика Малыша. Она вылизывала колтун шерсти у него на пояснице. Принцессы пели.

Малыш решил, что он так и будет жить с Ведьминой Местью в колючих кустах. Питаться они будут ягодами, шпионить за детьми, что придут их собирать, а Ведьмина Месть сменит имя. На языке у Малыша было имя «Мама» — вместе со сладким вкусом ежевики.

— А сейчас тебе надо выйти, — сказала Ведьмина Месть, — и быть игривым. Как котенок. Погоняйся за своим хвостом. Робей, но не слишком. Языком много не болтай. Дай им себя погладить. Не кусайся.

Она подтолкнула Малыша под зад, и тот вывалился из колючих кустов и растянулся у ног детей ведьмака Дефекта.

Принцесса Джорджия сказала:

— Смотри! Какой миленький котик!

Ее сестра Маргарет сказала с сомнением: — Но у него пять хвостов. Я никогда не видела таких котов. И на шкуре у него пуговицы. И он почти с нас ростом.

Однако Малыш все равно принялся резвиться и куролесить. Мотал взад-вперед хвостами, бубенцы звенели, а он делал вид, что пугается. Поначалу убегал от своих хвостов, потом нападал на них. Обе принцессы поставили на землю корзины, в которых ежевики было лишь наполовину, и разговаривали с ним, обзывали глупой киской.

Сначала он и близко к ним не подходил. Но понемногу стал притворяться, что они его приручили. Дал себя поласкать и покормить ежевикой. Погонялся за лентой для волос и растянулся — пусть-де полюбуются пуговицами у него на пузике. Принцесса Маргарет коснулась его шкурки, потом ее пальцы скользнули между нею и человечьей кожей Малыша. Лапой он стукнул ее по руке, и сестра ее Джорджия со знанием дела сказала: коты не любят, если кто-то трогает их за живот.

Они уже крепко подружились, когда Ведьмина Месть вышла из колючих кустов, встала на задние лапы и запела:

У меня нет детей

и у моих детей нет детей

и у их детей

нет детей

и у их детей

нет усов

и нет хвостов

При виде такого принцессы Маргарет и Джорджия стали смеяться и показывать пальцами. Они раньше никогда не слышали, чтобы коты пели, и никогда не видели, чтобы коты ходили на задних лапах. Малыш яростно затряс всеми пятью хвостами, и вся шерсть у него на выгнутой спине встала дыбом, а принцессы и над этим посмеялись.

Когда они вернулись из леса с корзинами, полными ягод, Малыш шел за ними по пятам, Ведьмина Месть — следом. Но мешок золота она спрятала в колючих кустах.

Вечером ведьмак Дефект вернулся домой с целой охапкой подарков для детей. Один сын выбежал ему навстречу и сказал:

— Идем, смотри, кто пришел с Маргарет и Джорджией из леса! Можно они останутся с нами?

И стол к ужину не накрыли, и дети ведьмака Дефекта даже не сели за свои домашние задания, а в тронном зале ведьмака Дефекта пятихвостый кот выделывал кульбиты, а вторая кошка нахально сидела на троне и распевала:

Да!

дом вашего отца

самый блестящий

самый бурый самый большой

самый дорогой

самый сладко пахнущий

дом

каких никогда

не выходило из

чьей-нибудь

задницы!

Дети ведьмака Дефекта рассмеялись такому — пока не увидели, что ведьмак, их отец, тоже тут стоит. Тогда они умолкли. Малыш прекратил кувыркаться.

— Ты! — сказал ведьмак Дефект.

— Я! — сказала Ведьмина Месть и спрыгнула с трона. Не успел никто и сообразить, о чем это она, ее челюсти сомкнулись на шее ведьмака Дефекта, и она перегрызла ему горло. Дефект открыл было рот сказать что-то, а кровь у него выпала, и мех Ведьминой Мести стал скорее красным, чем белым. Ведьмак Дефект упал замертво, а из дыры у него на горле, из дыры его рта строем зашагали рыжие муравьи, и каждый держал в жвалах по кусочку Времени — так же крепко, как Ведьмина Месть вцепилась в глотку Дефекта. Но Дефекта она все же отпустила и оставила валяться в луже крови, а сама поймала муравьев и съела — очень быстро, словно голодна была очень давно.

Пока все это происходило, дети ведьмака Дефекта стояли, смотрели и ничего не делали. Малыш сидел на полу, свернув хвосты у лап. А дети, все до единого, и пальцем не шевельнули. Слишком удивились. Ведьмина Месть, набив живот муравьями, стояла со ртом в крови и смотрела на них.

— Поди принеси мне мешок из кошачьих шкурок, — велела она Малышу.

Малыш сообразил, что двигаться он в состоянии. Принцы и принцессы вокруг него стояли совершенно бездвижно. Ведьмина Месть не спускала с них пристального взгляда.

— Мне помощь понадобится, — сказал Малыш. — Мешок слишком тяжелый, я один не подниму.

Ведьмина Месть зевнула. Облизнула лапу и принялась поглаживать себя по рту. Малыш стоял на месте.

— Ну что ж, — сказала она. — Возьми с собой этих больших и сильных девочек — принцесс Маргарет и Джорджию. Они знают дорогу.

Принцессы Маргарет и Джорджия, осознав, что опять могут двигаться, задрожали. Но собрали все свое мужество и пошли с Малышом, держа друг дружку за руки, прочь из тронного зала, не глядя на тело их отца, ведьмака Дефекта, назад, в лес.

Джорджия зарыдала, а принцесса Маргарет сказала Малышу:

— Отпусти нас!

— Куда? — спросил Малыш. — В мире опасно. Там всегда найдутся люди, от которых ничего хорошего не жди. — Он сбросил капюшон, и принцесса Джорджия зарыдала еще пуще.

— Отпусти нас, — сказала Маргарет. — Мои родители — король и королева страны, что в трех днях пешего пути отсюда. Они будут рады нас видеть.

Малыш ничего не ответил. Они пришли к колючим кустам, и он отправил принцессу Джорджию за мешком из кошачьих шкурок. Та вернулась вся исцарапанная и окровавленная, с мешком в руке. Мешок зацепился за колючки и порвался. Из него катились золотые монеты, падали наземь, как блестящие капли жира.

— Ваш отец убил мою мать, — сказал Малыш.

— А эта кошка, дьяволица твоей матери, убьет нас или того хуже, — сказала принцесса Маргарет. — Отпусти нас!

Малыш поднял мешок из кошачьих шкурок. Монет в нем больше не осталось. Принцесса Джорджия опустилась на четвереньки — она сгребала монеты и рассовывала их по карманам.

— Он был хороший отец? — спросил Малыш.

— Сам считал, что да, — ответила принцесса Маргарет. — Только мне его не жалко. Когда вырасту, я стану королевой. Издам закон, чтобы всех ведьм королевства умертвили, да и котов их тоже.

Малыш испугался. Взял мешок из кошачьих шкурок и побежал обратно к дому ведьмака Дефекта, а обеих принцесс оставил в лесу. Нашли они дорогу к родителям принцессы Маргарет или попали в руки разбойников, остались жить в колючих кустах, или принцесса Маргарет выросла и исполнила обещание избавить королевство от ведьм и котов — Малыш никогда этого не узнал, я тоже не знаю, и вы не узнаете.

Когда он вернулся в дом ведьмака Дефекта, Ведьмина Месть немедленно поняла, что случилось.

— Не беда, — сказала она.

В тронном зале не было детей, ни принцев, ни принцесс. Тело ведьмака Дефекта еще лежало на полу, но Ведьмина Месть освежевала его, как кролика, и сшила из кожи мешок. Тот изгибался и дергался, а бока его вздымались, будто внутри живой ведьмак Дефект. Ведьмина Месть держала мешок из кожи ведьмака в одной руке, а другой запихивала в горловину кота. Тот, исчезая в мешке, вопил. Мешок был полон воплей. А выброшенное тело ведьмака Дефекта валялось расслабленно.

На полу, рядом с освежеванным трупом, лежала горка золотых корон и что-то прозрачное, вроде бумажек, — они порхали по всему залу на сквозняке, и взгляды у этих тонких сброшенных лиц были удивленные.

Коты прятались в углах зала и под троном.

— Поймай их, — велела Ведьмина Месть, — но не трогай трех самых красивых.

— Куда подевались дети ведьмака Дефекта? — спросил Малыш.

Ведьмина Месть кивком обвела зал.

— Как видишь, — сказала она, — я сняла с них кожу, а под ней оказались сплошные коты. Теперь они коты, но если б нам выпало ждать год-другой, они бы и шкуры эти сбросили, и стали кем-то еще. Дети все время растут.

Малыш кинулся ловить котов по залу. Они были быстры, но он быстрей. Они были проворными, но он проворнее. Он дольше них носил кошачий костюм. Малыш гонял котов по залу, а Ведьмина Месть подхватывала их и совала в мешок. Наконец, в тронном зале осталось трое котов — таких красивых, что прелестнее троицы котов и не пожелать. А все остальные сидели в мешке.

— Хорошо постарался — и быстро притом, — сказала Ведьмина Месть, взяла иглу и зашила горловину мешка. Кожа ведьмака Дефекта улыбалась Малышу, а один кот просунул голову в его испачканный рот и завопил. Но Ведьмина Месть зашила и рот, а заодно и дыру с другой стороны, откуда некогда вышел дом. Открытыми оставила только уши, глаза да заросшие шерстью ноздри, чтобы коты могли дышать.

Ведьмина Месть взвалила кожу, полную котов, на спину и встала.

— Куда пойдешь? — спросил Малыш.

— У этих котов есть матери и отцы, — ответила Ведьмина Месть. — Их матери и отцы очень по ним тоскуют.

Она пристально посмотрела на Малыша. Тот решил больше ничего не спрашивать. Поэтому остался в доме вместе с двумя принцессами и принцем в новых кошачьих костюмах, и ждал, пока Ведьмина Месть ходила вниз, к реке. Хотя, возможно, она отнесла котов на базар и продала. Или, быть может, отнесла всех котов по домам, к их матерям и отцам, в королевства, где они родились. Вероятно, ее не сильно заботило, чтобы каждый ребенок вернулся к настоящим матери и отцу. В общем, она спешила, а все коты очень похожи по ночам.

Никто не видел, куда она ходила. Но базар гораздо ближе, чем дворцы королей и королев, чьих детей некогда похитил ведьмак Дефект, а река еще ближе.

Вернувшись в дом Дефекта, Ведьмина Месть огляделась. Дом начинал ужасно вонять. Даже Малыш чувствовал запах.

— Я надеюсь, принцесса Маргарет тебе дала, — сказала Ведьмина Месть, как будто думала об этом все время, пока ходила по делам. — Потому ты и отпустил их. Но неважно. Она была симпатичной киской. Я б ее и сама отпустила. — Она вгляделась в лицо Малыша и увидела, что он смущен. — Не беда, — сказала она.

В ее лапе был кусок веревки и пробка, которую она намаслила куском жира, отрезанного от ведьмака Дефекта. Ведьмина Месть нанизала пробку на веревку и назвала ее хорошей быстрой мышкой, намаслила и веревку — и скормила юркую пробку полосатому коту, что свернулся клубком на коленях Малыша. Когда пробка к ней вернулась, она опять намаслила ее и скормила черной кошечке — а за ней и кошке с двумя белыми передними лапами, и все три кота оказались нанизанными на веревку.

Потом заштопала прореху в мешке из кошачьих шкурок, а Малыш положил золотые короны в мешок, и тот стал почти таким же тяжелым, как прежде. Ведьмина Месть несла мешок, а Малыш взялся за намасленную веревку и зажал ее в зубах, так что всем трем котам пришлось бежать за ним, когда они покинули дом ведьмака Дефекта.

Перед уходом Малыш чиркает спичкой и поджигает дом мертвого ведьмака Дефекта. Но дерьмо горит медленно, если вообще горит, поэтому дом, вероятно, горит до сих пор, если кто-то не пришел и не погасил. Также не исключено, что однажды кто-то придет ловить рыбу на реку, текущую возле дома, и выудит мешок, полный егозливых принцев и принцесс, мокрых и жалких в их кошачьих шкурках: так, среди прочего, можно заполучить себе мужа или жену.

Малыш и Ведьмина Месть шли без остановки, а три кота шагали за ними. Они шли, пока не добрались до маленькой деревни совсем недалеко от того места, где раньше жила мать Малыша; там они поселились в комнате, которую Ведьмина Месть сняла у мясника. Промасленную веревку перерезали и купили клетку, которую повесили на крюк в кухне. В ней они держали котов, но Малыш купил ошейники с поводками и прогуливался иногда с котами по городу.

Иногда он надевал и свой кошачий костюм и выходил рыскать, но Ведьмина Месть бранила его, если заставала в таком наряде. Есть деревенские манеры и есть городские, а Малыш теперь был скорее городским мальчиком.

Ведьмина Месть вела хозяйство. Убирала и готовила, по утрам заправляла постель Малыша. Как и все ведьмины коты, она была всегда занята. Она расплавила золотые короны в сотейнике и начеканила из них монет.

Ведьмина Месть носила шелковое платье, перчатки и густую вуаль и ездила по делам в изящной коляске, Малыш сидел рядом. Она открыла счет в банке и устроила Малыша в частную школу. Купила земельный участок, чтобы построить на нем дом, и каждое утро отправляла Малыша в школу, как бы тот ни плакал. Но по ночам снимала с себя всю одежду и спала на подушке Малыша, а он расчесывал ее бело-рыжий мех.

Иногда среди ночи она подергивалась и стонала, и когда он ее спрашивал, что ей снится, она отвечала:

— Там муравьи! Ты не можешь их вычесать? Скорее, поймай их, если ты меня любишь.

Но муравьев там никогда не было.

Однажды Малыш пришел домой, а кошечка с белыми передними лапами исчезла. Когда он спросил Ведьмину Месть, та ответила, что кошечка вывалилась из клетки и удрала через открытое окно в сад, а пока Ведьмина Месть соображала, что делать, вниз спорхнула ворона и унесла кошечку.

Через несколько месяцев они переехали в новый дом, и Малыш очень осторожно входил в него и выходил — воображал кошечку в темноте, под крыльцом, у себя под ногами.

Малыш подрос. Он не завел друзей ни в деревне, ни в школе, но если вы достаточно большой, друзья вам ни к чему.

Однажды Малыш и Ведьмина Месть ужинали, в дверь к ним постучали. Малыш открыл — перед ним стояли Флора и Джек. На Флоре было унылое пальто из магазина для бережливых, а Джек больше, чем когда-либо, напоминал вязанку хвороста.

— Малыш! — сказала Флора. — Как ты вырос! — Она разрыдалась и принялась заламывать свои прекрасные руки. А Джек, глядя на Ведьмину Месть, спросил:

— А ты кто будешь?

Ведьмина Месть ответила Джеку:

— Кто я? Кошка твоей матери, а ты вязанка хвороста в костюме на два размера больше. Но я никому не скажу этого, если и ты не скажешь.

Джек фыркнул, а Флора прекратила рыдать. Принялась озираться в доме — солнечном и просторном, а также хорошо обставленном.

— Здесь вам обоим найдется местечко, — сказала Ведьмина Месть, — если Малыш не против.

А у Малыша сердце готово было от радости лопнуть — опять вся семья вместе. Флору он отвел в одну спальню, Джека — в другую. Потом они спустились и вторично поужинали, а Малыш с Ведьминой Местью слушали, и коты в висячей клетке слушали, как Флора и Джек рассказывают о своих приключениях.

Кошелек Флоры украл карманник, они продали ведьмин автомобиль, а деньги проиграли в карты. Флора нашла своих родителей, но они оказались парой старых негодяев, которым дочка была совершенно ни к чему. (Слишком старая, чтобы вновь ее продать. Флора поняла, что они замышляют.) Она пошла работать в универсальный магазин, а Джек продавал билеты в кино. Они ругались и мирились, и влюблялись в других, их настигло немало разочарований. Наконец они решили вернуться к ведьминому дому — посмотреть, не сгодится ли на сквот, а то, может, и осталось в нем чего унести и продать.

Но дом, разумеется, сгорел. Они заспорили, что делать дальше, и тут Джек унюхал Малыша, своего брата, внизу, в деревне. И вот они здесь.

— Будете жить здесь, с нами, — сказал Малыш.

Джек и Флора сказали, что они так не могут. У них амбиции, сказали они. У них планы. Недельку-другую поживут, а потом опять уйдут. Ведьмина Месть кивнула и сказала, что это разумно.

Каждый день Малыш приходил из школы и катался с Флорой на двухместном велосипеде. Или сидел дома, и Джек учил его, как удержать монету между двумя пальцами или следить за яйцом, когда оно перемещается из-под одной чашки под другую. Ведьмина Месть научила их играть в бридж, хотя Флора и Джек не могли быть партнерами. Они так ссорились, словно были мужем и женой.

— Чего вы хотите? — спросил однажды Малыш Флору. Он к ней припал, жалея, что больше не кот, что больше не устроиться у нее на коленях. От нее пахло тайнами. — Почему обязательно опять уходить?

Флора погладила Малыша по голове.

— Чего я хочу? Это же просто! Никогда не беспокоиться о деньгах. Хочу выйти замуж и знать, что муж никогда не изменит мне и никогда меня не бросит. — Говоря так, она смотрела на Джека.

А Джек ответил:

— Я хочу богатую жену, которая не станет пререкаться, не будет целыми днями лежать в постели, накрывшись с головой одеялами, рыдать и обзывать меня вязанкой хвороста. — И, говоря так, он смотрел на Флору.

Ведьмина Месть отложила свитер, который вязала Малышу. Посмотрела на Флору, посмотрела на Джека, а потом взглянула на Малыша.

Малыш сходил на кухню и открыл дверь висячей клетки. Вытащил оттуда двух котов и принес их Флоре и Джеку.

— Вот, — сказал он, — муж для тебя, Флора, и жена для тебя, Джек. Принц и принцесса, оба красивые, хорошо воспитанные и, несомненно, состоятельные.

Флора подхватила котика на руки и сказала:

— Не дразнись, Малыш! Слыхано ли дело — выходить замуж за кота!

Ведьмина Месть сказала:

— Весь фокус в том, что хранить их кошачьи шкурки нужно в надежном тайном месте. А если станут дуться или скверно с вами обращаться — зашить их опять в их кошачьи шкурки, положить в мешок и бросить в реку.

После чего чиркнула когтем и разрезала шкуру полосатого кота — и в руках у Флоры оказался голый мужчина. Флора взвизгнула и уронила его на пол. Мужчина был симпатичный, хорошо сложенный, с повадками принца. Не из тех, кого можно принять за кота. Он встал и поклонился — весьма элегантно, хотя и был весь голый. Флора вспыхнула, но осталась, похоже, довольна.

— Сходи принеси какую-нибудь одежду для принца и принцессы, — велела Малышу Ведьмина Месть. Когда он вернулся, за диваном пряталась голая принцесса, а Джек с вожделением на нее пялился.

Пару недель спустя сыграли две свадьбы, а потом Флора уехала с новым мужем, и Джек тоже уехал со своей новой принцессой. Возможно, они жили долго и счастливо.

Ведьмина Месть сказала Малышу:

— У нас нет жены для тебя.

Малыш пожал плечами.

— Я еще слишком молод, — ответил он.

Но сколько б Малыш ни старался, и он стареет. Кошачья шкурка едва сходится у него в плечах. Пуговицы грозят отлететь, когда он пытается их застегнуть. Уже начала пробиваться его собственная шерсть, человечья. По ночам ему снятся сны.

В стекло стучит испанский каблук его матери-ведьмы. В колючих кустах висит принцесса. Она приподнимает подол платья, чтоб он увидел — внизу у нее кошачья шерстка. Теперь она под домом. Хочет выйти за него замуж, но дом провалится, если он ее поцелует. Они с Флорой опять дети, в ведьмином доме. Флора поднимает юбку и говорит: Видишь мою киску? Оттуда и впрямь выглядывает киска, только на обычных кошек не похожа, он таких раньше и не видывал. Он говорит Флоре: У меня тоже есть киска. Но у него не такая.

В конце концов Малыш узнает, что случилось с той маленькой, голодной и голой штукой в лесу, куда она уползла. Оно залезло в кошачью шкурку Малыша, пока тот спал, а потом забралось к нему вовнутрь, в его Малышовую кожу, и теперь забилось к нему в грудь, по-прежнему замерзшее, грустное и голодное. Пожирает его изнутри, растет, и однажды Малыша вовсе не станет, а будет лишь это безымянное голодное дитя в Малышовой шкурке.

Малыш стонет во сне.

А в шкуре Ведьминой Мести завелись муравьи — они сочатся из швов, строем спускаются в простыни и щиплют его: подмышками и между ног, где растет его мех, — и ему больно, там ноет и ноет. Ему снится, что Ведьмина Месть просыпается и приходит, и вылизывает его всего, пока боль не тает. Тает оконное стекло. Муравьи строем уходят прочь по своей длинной намасленной нити.

— Чего ты хочешь? — спрашивает Ведьмина Месть.

Малыш уже не спит и снов не видит. Он отвечает:

— Я хочу маму!

В окно проникает лунный свет, омывает всю их кровать. Ведьмина Месть очень красива — похожа на королеву, на нож, на горящий дом, на кошку, в лунном-то свете. Мех ее блестит. Усы торчат, как вытянутые стежки, воск да нитка. Ведьмина Месть говорит:

— Твоя мама умерла.

— Сними шкуру, — говорит Малыш. Он плачет, а Ведьмина Месть слизывает его слезы. У Малыша щиплет кожу, всю целиком, а под домом кто-то маленький стонет да причитает. — Верни мне маму, — говорит он.

— Ох, миленький, — говорит его мать, ведьма, Ведьмина Месть, — этого я не могу. Я вся полна муравьев. Сними мою шкуру — и муравьи все прольются, от меня ничего не останется.

Малыш говорит:

— Почему ты оставила меня одного?

Его мать ведьма говорит:

— Я никогда не оставляла тебя, ни на миг. Я зашила свою смерть в кошачью шкурку, чтобы остаться с тобой.

— Снимай! Дай мне увидеть тебя! — говорит Малыш. Тянет за простыню на кровати, словно это кошачья шкурка его матери.

Но Ведьмина Месть качает головой. Она вся дрожит и бьет взад-вперед хвостом. И говорит:

— Как можешь ты просить об этом, и как могу тебе я отказать? Знаешь ли, о чем ты меня просишь? Завтра вечером. Попроси меня завтра вечером.

И Малышу приходится этим удовлетвориться. Всю ночь расчесывает он мех своей матери. Его пальцы ищут швы в ее кошачьей шкурке. Когда Ведьмина Месть зевает, он заглядывает ей в рот, надеясь, что там мелькнет мамино лицо. А сам чувствует, как становится меньше и меньше. Утром он будет мал до того, что когда попытается надеть кошачью шкурку, едва справится с пуговицами. Станет такой маленький, такой острый, что чисто муравей, и когда Ведьмина Месть зевнет, он проберется к ней в рот, спустится в живот и пойдет искать свою мать. Если сумеет — поможет маме разрезать ее кошачью шкурку, чтобы она снова из нее вышла зажила с ним в большом мире, а если не захочет выходить, то и он не пойдет. Будет жить там, как моряки приучаются жить в животе той рыбы, что их слопала, будет вести маме хозяйство в доме ее шкурки.

Таков конец истории. Принцесса Маргарет вырастает, чтобы истреблять ведьм и котов. А если нет, придется кому-то другому. Ведьм не бывает, котов — тоже, есть только люди, разодетые в кошачьи шкурки. Они же это не просто так, поди скажи, что так жить нельзя, долго и счастливо, пока муравьи не унесут прочь все Время что ни есть, чтобы построить из него что-то поновей и получше?

* * *

Я жила в Бруклине, у меня должен был выйти первый сборник рассказов, и я собралась ехать по всей стране — гастролировать с писательницей Шелли Джексон. Мы решили, что задумка это неплохая, да и весело же — что-нибудь раздавать на чтениях, и я написала «Кошачью шкурку». Шелли нарисовала иллюстрацию на обложку. Насколько я помню, мне хотелось здесь добиться вот чего: перво-наперво сочинить свою сказку, а не перерабатывать или выворачивать наизнанку старую. Я хотела написать такое, что не походило бы на меня, — это казалось уместным в истории про то, каково жить в кошачьей шкурке. Ну и я стремилась написать что-то быстро: все сочинить, вычитать, напечатать и сброшюровать — всего за три дня, что оставались до наших книжных гастролей. У меня до сих пор хранится пачка этого первого издания: в них есть что-то сказочное — размером с ладонь, сделанные вручную, на бурой оберточной бумаге и с неровным обрезом, а на обложке — рисунок тушью. Что же до самой истории, отправной точкой стали ведьмы и дети, и вопрос, отчего ведьмам эти дети так необходимы. Моя «Кошачья шкурка» — не переработка одной конкретной сказки, но в особом долгу она перед «Кошачьей шкуркой», «Ослиной шкурой» и «Рапунцелью», хотя вообще-то — почти перед ними всеми. Да и перед такими писателями, как Анжела Картер и Юдора Уэлти.

— К. Л. Пер. с англ. М. Н.

Перевод с английского Элины Войцеховской

Загрузка...