Парторг 4

Глава 18

Три тысячи девяноста пять пленных начали прибывать на следующий день. Мы в буквальном смысле только и успели перевести дух, да чаю попить после завершения всех дел по распределению прибывшего спецконтингента, как позвонили с Гумрака.

По какой-то причине часть пленных, человек двести, причем настоящая сборная солянка: немцы и их союзники, и треть этой публики офицеры, были доставленны по железной дороге до станции Гумрак, а дальше пешком до лагеря в Бекетовке. А это не меньше двадцати верст.

Я посмотрел на часы, два часа дня.

«Интересно, успеют они дойти до темноты»? — подумал я и тут же решил, что мне надо ехать навстречу и на месте разобраться.

Пленные шли очень на удивление быстро, я поразился что мы их встретили на таком расстоянии от станции. Подъехав ближе, мы увидели причину такого скоростного передвижения их колонны.

Четверо мальчишек и одна девчонка просто гнали их, забрасывая отстающих камнями. Делали они это очень злобно и яростно, и их камни запускались на удивление метко. Некоторых пленных уже изрядно досталось, человек пять шли с разбитыми в окровавленными головами. Но больше всего меня потрясло, что достается и двум нашим конвойным, идущих сзади. У одного, молоденького и безусого, гимнастерка сзади уже начала промокать от крови.

Юных мстителей от поверженных врагов безуспешно пытался отогнать пожилой сержант. Он похоже бегать не мог, видно было что он припадает на одну могу.

Никакого страха камнеметателям сержант не внушал, они с ленцой отбегали, но тут же возвращались и продолжали своё дело.

Реакция на нашу подъехавшую машины было нулевая, подъехали и подъехали. Подкмаешь, черная «эмка».

Разглядев, что происходит я выскочил из машины, выхватил пистолет и два раза выстрлелил в воздух.

— Стой! — так я кричал два раза, во время первой контратаки под Москвой, после которой получил свою первую медаль «За отвагу» и когда поднимал взвод в свою самую страшную рукопашную.

Колонна остановилась как вкопанная, сержант вообще от неожиданности упал. А вот ребята среагировали с потрясающим хладнокровием. Они не стали разбегаться, а выстроившись неровной шеренгой стали ждать моего подхода, продолжая сжимать в руках камни.

Когда я подошел метров на пять, самый низкорослый мальчишка сделал шаг в сторону пленных. Мне показалось, что его недетский крик, наполненный сшибающей с ног яростью и ненавистью, наверное, раздался на весь белый свет.

— Ложись, суки. Морды в землю и руки на голову.

Сказать, что команда было выполнена тут же, значит ничего не сказать. Она была выполнена мгновенно и никакой языковой барьер этому не помешал. Мальчишка повернулся ко мне и его наполненный ненависти и ярости взгляд физически остановил меня. Ноги налились чугунной тяжестью, я оперся на трость и до боли сжал свой ТТ, который по-прежнему держал в руке.

— Ненавижу! Почему их всех не расстреляли? — ярость в его крике зашкаливала. — Они убили папку и тетку Дарью с мужем, а вон те танкисты деда задавили танком, — мальчишка ткнул в сторону лежащих на земле немцев. — Их надо всех убить! Растерзать, разорвать на части!

Мальчишка несмотря на свою низкорослость, явно не самый младший и наверняка верховодил. А самым младшим был другой, который был немного выше своего атамана. Он шмыгнул носом и совершенно спокойно, без страха посмотрел мне в глаза.

— Наш дед под немецкий танк лег с гранатами, когда они хотели нас задавить. Мы с теткой Надей смогли утечь и спрятаться. А потом вскоре наши пришли.

Он обвел свою ватагу рукой и продолжил вводить меня в курс дела.

— Ленька с Ленкой родные, — Ленька как я понял это атаман, — а мы двоюродные. Я тебя знаю, ты дядя Хабаров.

Ленька стоял напротив меня яростно дыша. Мне даже показалось, что еще мгновение и крылья носа у него разорвутся.

— В бою, — я не узнал свой голос, каждое слово давалось с трудом, горло перехватывало судорога и огнем загоралась грудь, а раненую ногу начало рвать, — я их не щадил и когда сходились в рукопашную, рвал на части. У меня не осталось никого. Мой родной детский дом на моих глазах в Минске был этими тварями уничтожен без следа. У меня нет ноги, которую я потерял вон там, в Сталинграде.

Я перехватил трость и постучал по стопе протеза. Звук был очень гулкий и очень громкий.

— Но сейчас вот эти, — я кивнул с сторону пленных, — взяты в плен нашей победоносной армией. Да, они по-прежнему враги, но поверженные и жалкие. Ни один не остался стоять, когда ты закричал ложись. Растерзать побежденного, поверженного и уже безоружного врага, расстрелять их всех, не велика доблесть. Они не люди, а не мы. Но если ты считаешь, что их надо расстрелять и ты вправе это делать, то, пожалуйста.

Я протянул мальчишке свой ТТ.

Стоящий сзади Хабарова, старший лейтенант Кошевой с ужасом смотрел как Георгий Васильевич протянул свой пистолет мальчишке. Тот затрясся, схватил его двумя руками и закрыв глаза выпустил оставшиеся в магазине патроны куда-то в сторону лежащих пленных. Пули сто процентов ушли у них над головами куда-то в молоко.

Мальчишка опять закричал, бросил пистолет и упал на землю, сотрясаясь в рыданиях.

Кошевой на негнущихся ногах шагнул вперед, с трудом нагнулся, поднял хабаровский ТТ, извлек магазин и убедившись, что он пустой протянул пистолет Хабарову.

Я молча взял протянутый мне ТТ и кое-как засунул его в кобуру. Руки всё ещё слегка дрожали, не от страха, а от того напряжения, которое только что схлынуло. Сзади происходило какое-то движение, послышались чёткие команды. Обернувшись, я увидел, что сержант начал выстраивать своих четверых бойцов в одну шеренгу. Движения у него были резкие, нервные, инцидент явно выбил его из колеи. Пленные лежали тихо, вжавшись в землю, и казалось даже не дышали, боясь лишний раз напомнить о своём существовании.

Мальчишка затих, перестал всхлипывать, и почти тут же поднялся на ноги. Он размазал грязными кулаками слёзы по щекам, оставив тёмные полосы на запылённом лице, постоял секунду, будто собираясь с духом, и вдруг опять зарыдал, но теперь уже совсем по-другому, не от страха, а от какого-то облегчения и раскаяния. А потом резко бросился ко мне и обхватил меня обеими руками, уткнувшись лицом мне куда-то в живот.

— Дядя Хабаров, прости! Мы не хотели… мы просто…

Голос его срывался, слова путались со всхлипываниями. Такого поворота я никак не ожидал, и стоял как истукан, молча прижимая мальчишку к себе, не зная, что сказать и как себя вести. Почти тут же остальные тоже бросились вперёд и облепили меня со всех сторон. Девочка схватилась за мой рукав, младшие повисли на поясе. Целая куча детей, перепачканных, исхудавших, но живых.

Постояв так с минуту, я аккуратно высвободился из их объятий и обернулся к Кошевому, который стоял в стороне, внимательно наблюдая за сценой. Наши взгляды встретились, и я увидел в его глазах понимание и одобрение.

— Давай, Алексей Петрович, поднимай этих, — кивнул я в сторону пленных, — и вперёд. Да скажи пусть шевелятся поживее, до темноты должны быть на месте. Не хватало чтобы они в темноте по дороге шлялись.

— Есть, товарищ старший лейтенант, — Кошевой козырнул и быстро, почти строевым шагом подошёл к шеренге конвоя.

Он окинул бойцов тяжёлым взглядом, помолчал для пущего эффекта, потом заговорил негромко, но так, что каждое слово прозвучало отчётливо:

— Трупов нет. Инцидента не было. Поэтому язык, товарищи бойцы, держать за зубами. Если у кого-то окажется длинноват, лично укорочу, и так чтобы не пришили обратно. Всем понятно?

— Так точно, товарищ старший лейтенант! — дружно рявкнули бойцы.

Кошевой резко развернулся к пленным и тут же хлёстко скомандовал на немецком, переходя на тот жёсткий, беспощадный тон, который так хорошо понимали пленные:

— Внимание, встать! Руки за голову! Бегом, вперёд!

Немцы заёрзали, торопливо поднимаясь. Один постарше, с забинтованной рукой, поднялся медленнее других, и сержант конвоя тут же рявкнул на него что-то по-немецки. Пленный заторопился.

С конвоем же Кошевой разговаривал уже другим тоном: спокойным, почти доверительным, и как-то даже не по-командирски, словно обращался к товарищам, а не к подчинённым:

— Давай, сержант, поторапливайся, до темноты должны быть на месте. Но смотри не перестарайся, дойти все должны целые и невредимые. Проблемы никому не нужны, ни нам, ни вам, — он прищурился, глядя на бойца в окровавленной гимнастерке. — Бойцу твоему сильно досталось? А то может его в госпиталь, а? Пусть врачи посмотрят.

— Нет, товарищ старший лейтенант, — заверещал сам пострадавший, замахав руками как крыльями. — Они в меня один раз попали. Кровь уже не идёт и почти не болит, честное слово! Ежели кто спросит, скажу упал на камни.

— Смотри мне, — Кошевой погрозил ему пальцем. — Если что, не геройствуй понапрасну.

— Слушаюсь, товарищ старший лейтенант!

— Тогда выполнять! — чётко скомандовал Кошевой, подводя итог неприятному инциденту.

— Есть, товарищ старший лейтенант, — твёрдо ответил сержант, вытягиваясь в струнку.

Колонна тронулась, и я проводил её взглядом, пока пленные не скрылись за поворотом дороги, поднимая ногами клубы пыли.

Ватага мстителей наконец начала проявлять признаки жизни и по одному отлипать от меня. Они отошли на несколько шагов, переминались с ноги на ногу, опускали и поднимали головы, не зная куда девать глаза. Через какое-то время они опять выстроились нестройной шеренгой передо мной, как солдаты перед командиром. Один всё ещё шмыгал носом, вытирая его рукавом.

Я вздохнул, посмотрел на них, исхудавших, в грязных, рваных одёжках, но с горящими, живыми глазами, и почувствовал, как что-то сжимается внутри.

— Ну что прикажете с вами делать? — спросил я почти с улыбкой, стараясь смягчить тон. — Вы же понимаете, что натворили? Могло всё очень плохо кончиться. И для вас, и для бойцов наших.

Ленька обречённо вздохнул и пожал плечами, глядя себе под ноги.

— Не знаю, товарищ старший лейтенант. Расстреляете, наверное.

— Глупости не говори, — отмахнулся я. — Давай-ка для начала разберёмся, кто вы такие. Ты Алексей или Леонид?

— Алексей, — пробурчал мальчишка, покраснев.

— А тебя почему Ленькой зовут? Чаще ведь Алеша.

— Да так уж повелось, — мальчишка пожал плечами. — С малых лет.

— Понятно. Ладно, давайте, рассказывайте толком, чьих вы будете? Кто за вами присматривает?

Инициативу на себя взяла девочка. Она шагнула вперёд, расправила плечи и заговорила чётко, по-взрослому:

— Мы с Ленькой Колесниковы, я Елена. Мне скоро будет четырнадцать, а Леньке тринадцать исполнилось в мае. А они, — Лена показала на тройку других, помладше, — Топорковы. Вот это Митька, ему двенадцать, а эти вот Петька и Сашка, им десять и девять. Наши мамки сёстрами были. Тётку Дашу, их маму, бомбой убило прошлой осенью, когда ещё бои шли. А на отцов похоронки ещё весной пришли. Дед наш…

Девочка вдруг замолчала, запнулась, сглотнула комок в горле и захлюпала носом, стараясь сдержать слёзы.

— Дед ваш что? — мягко спросил я, уже догадываясь, что сейчас услышу.

— Дед наш немецкий танк взорвал, — за сестру ответил Ленька. — Со связкой гранат под него лёг, когда они в наступление пёрли. Это зимой было, в декабре, когда немцев уже били.

— Где это было? — спросил я, подразумевая место гибели их деда, и внимательно посмотрел на мальчишку, пытаясь понять, правда ли это или выдумка.

— Там, — Ленька махнул рукой в сторону Сталинграда, — уже в самом городе, где-то недалеко от нашего бывшего дома. Ну, от того что от него осталось.

— А место это знаете? Найдёте, если попрошу?

— Всё уже сильно разрушено было, бой шёл и бомбили сильно, — первая с сомнением ответила девочка, нахмурившись. — Я вряд ли найду, там теперь всё по-другому выглядит.

Остальные молча помахали головами в знак согласия.

— Я найду, — вдруг категорично заявил самый маленький, Сашка. Он сжал кулачки и упрямо выпятил подбородок. — Я там был с дедом, я всё помню. И воронку помню, и дом угловой, у которого только одна стена осталась.

— Молодец, — похвалил я. — Значит, так, ребята. Теперь мне нужно понять, как вы живёте. Где вы обитаете, с кем и на что существуете?

— Мы недалеко здесь, на окраине живём, — спокойно и рассудительно начала рассказывать Лена, явно взяв на себя роль старшей. — С нашей мамой. Её зовут Надежда Алексеевна Колесникова. Мама работает на разборе завалов, кирпичи таскает, брёвна разбирает. С утра до вечера, пока светло. Живём на том, что по карточкам дают, ну и ещё мама иногда что-то на рынке выменивает.

— В школу ходите? И где конкретно живёте, в чём? Барак какой? Землянка?

— Наши дома разбили совсем, — вздохнула девочка. — Сначала мы где придётся прятались, в подвалах, в подъездах разбитых. А потом, когда всё закончилось и бои прекратились, мамка нашла большую воронку от бомбы и мы все вместе землянку себе сделали. Стенки укрепили, досками обложили, сверху брезентом затянули и землёй засыпали. Нам ещё сапёры помогли, балки притащили. В школу не ходим. Школы наши разбомбили, а новые ещё не открыли. Да и учителей нет. Кроме нас в округе почти никого не осталось, какая там школа.

— Понятно. А мамка ваша, когда с работы приходит?

— Они начинают рано, как светает, — быстро и уверенно ответила Лена. — Но к семи вечера она всегда дома. Редко когда позже задерживается.

Я задумался, прикидывая варианты. Эту семью нужно было как-то устроить, и из-за деда, если история правдивая, и просто по-человечески. Дети не должны в воронках жить.

— Вот что, ребятки, давайте так поступим, — решился я. — Всех вас сразу забрать не могу, машина у нас не резиновая, места мало. Поэтому со мной сейчас поедут двое, покажете где вы живёте, чтобы я знал. Завтра вечером, часов так в девять, когда ваша мама с работы придёт, пришлю за вами всеми машину. Заодно и с мамой поговорить надо. Попробую ей другую работу предложить, получше. И с жильём поможем. Договорились?

— Договорились, — дружно и заметно веселее ответили юные мстители. Лица их словно посветлели.

— Только вы там сидите смирно, — предупредил я. — На пленных больше не нападать. И вообще без глупостей. Понятно?

— Понятно, товарищ старший лейтенант, — отчеканил Ленька.

Колонна пленных двигалась чуть ли не бегом, по крайней мере они успели уже преодолеть приличное расстояние от места инцидента, когда мы их догнали на машине. Немцы шли согнувшись, понурив головы, конвой пристально за ними следил.

— Успеют, — ухмыльнулся Кошевой, когда мы их обогнали и они остались позади в клубах пыли. — Георгий Васильевич, я никакого рапорта писать не буду. Ведь если разобраться, то это была воспитательная работа. Профилактическая беседа, так сказать.

Я усмехнулся. А ведь действительно Кошевой прав. Это была воспитательная работа. Урок, так сказать, гуманизма. Суровый, но необходимый.

С распределением пленных мы разобрались ещё быстрее чем со спецконтингентом, распределив их по объектам, как и намечалось. Разобраться с использованием офицеров я поручил Кошкину. Среди всех остальных он должен отобрать тех, у кого есть ценные для нас рабочие специальности: инженеров, техников, строителей. На всё это ему отпущена целая неделя.

Пока все пленные поровну распределены по четырём объектам: партийный дом, дом НКВД, Спартановка и разрушенный институт в Верхнем посёлке. Разместили их пока на первое время в Бекетовке, а дальше видно будет. Далековато конечно возить машинами, но что-нибудь решим.

Зерно из Баку успешно прибыло и тут же было выгружено для временного хранения на элеваторе. Железнодорожники и работники элеватора работали быстро и чётко, вагоны разгрузили за один день. Как было обговорено с азербайджанскими товарищами, мы сразу же сообщили им о прибытии груза, и они заверили нас, что первого-третьего числа каждого месяца очередная партия будет прибывать в Сталинград. И следующую нам соответственно надо ожидать в первых числах июля.

Все вагоны были с перегрузом, загружены под завязку. Всего в них оказалось шестьсот тонн с небольшим хвостиком. Зерно было отличное, крупное, чистое, без примесей, почти одна пшеница. Мы решили, что ежедневно будем пускать на выпечку хорошего хлеба по двадцать тонн привезённого зерна.

Выпеченный из него хлеб будут получать в первую очередь дети, раненые и больные в госпиталях, беременные и кормящие мамы, и по возможности, рабочие и служащие заводов и треста. Это получалось без малого почти пятьдесят тысяч человек, которые ежедневно будут получать прибавку в четыреста граммов настоящего, почти полностью пшеничного хлеба.

С учётом привезённого в машинах и небольшого хвостика, у нас образовался небольшой переходной запас. И это было очень и очень замечательно. Это хоть какая-то страховка от перебоев в поставках.

На следующий день сменившийся с дежурства Кошевой лично занялся выяснением подлинности истории с подрывом немецкого танка дедом юных мстителей. Он взял с собой младшего внучка Сашку.

К моему удивлению, он быстро выяснил, что это чистая правда. Младший внучок четко показал место: угол улицы, где стояли остовы сгоревших домов. Нашлись там же двое свидетелей: местные жители, которые прятались в подвале и всё видели. Они назвали примерную дату, начало декабря сорок второго года.

Кошевой, не откладывая дело в долгий ящик, поехал в штаб группы войск, и военные сумели быстро поднять архив боевых действий. Пока это было ещё не сложно, многое еще находилось здесь же, в городе, всё было свежо и не успело разойтись по хранилищам. Это через несколько лет всё начнёт передаваться в огромные государственные архивы, и поиск нужных документов превратится в настоящий подвиг, потребует месяцев работы.

Действительно, в декабре сорок второго, когда уже началось планомерное добивание окружённых немцев, во время одной из редких и отчаянных контратак противника, под немецкий танк, судя по описанию, средний T-IV, который огнём и манёвром поддерживал контратакующую пехоту, со связкой гранат лёг какой-то пожилой мужчина в гражданской одежде. Танк был в итоге уничтожен, экипаж погиб, и больше попыток контратак на этом участке не было. Немцы откатились назад и до самой капитуляции больше не высовывались.

Обстоятельства дела Кошевой подробно изложил на бумаге с указанием точного места и времени, перечислил всех, кто может это засвидетельствовать: двух свидетелей номер части и фамилии командиров, чьи подразделения тогда держали оборону на том участке. Приложил схему местности и выписку из журнала боевых действий.

Я молча прочитал написанное Кошевым, перечитал ещё раз и, взяв бумаги, направился к Виктору Семёновичу.

— Георгий Васильевич, — озабоченно спросил он, когда я зашёл к нему в кабинет, — у тебя всё в порядке? Вид у тебя какой-то странный. Что-то случилось?

Я молча положил перед ним на стол документы составленные Кошевым.

— Ознакомьтесь вот с этим, Виктор Семёнович.

Виктор Семёнович прочитал всё дважды, и очень внимательно, иногда возвращаясь к отдельным фразам. Потом отложил бумаги, снял очки, потёр переносицу. Закончив, он дрогнувшим голосом сказал своё мнение:

— Этот… как его… Алексей Фомич Кораблёв… он спас не только свою дочь и внуков, но и, судя по всему, несколько десятков наших солдат. Может быть, и больше.

— Да, так получается, немцы там больше не дёргались, — кивнул я. — Ни одной контратаки после этого. Только изредка постреливали для порядка. До самого момента капитуляции на том участке наши не потеряли ни одного человека убитым, всего лишь трое раненых. Виктор Семёнович, такое нельзя забывать. Это надо увековечить.

— Согласен полностью, — твёрдо сказал Виктор Семёнович. — Я это, — он показал на написанное Кошевым, — в Москву перешлю. Пусть там решают. Посмертно, понятное дело.

Несколько минут мы сидели молча, каждый думая о своём. Разговаривать совершенно не хотелось. Война откатилась уже достаточно далеко на запад, мы её уже не слышим, не видим взрывов и пожаров, успешно устраняем причинённые ею разрушения, возвращаем город к жизни. Но она почти каждый день напоминает о себе. И часто вот такими историями, которые вдруг выплывают то там, то тут, из руин и пепла.

— Ты наверняка собираешься как-то помочь этой… — Виктор Семёнович заглянул в бумаги, — Надежде Алексеевне Колесниковой? — прервал молчание он.

— Да, — кивнул я. — У нас в Блиндажном нужно открывать детский сад-ясли. Помещение в принципе есть. Но работать пока некому, сами понимаете, в чём проблема. Все стремятся работать там, где дают рабочие карточки. Мы откроем ведомственный, нашего треста, сад-ясли. С хлебными карточками теперь нам проще. Предложу ей там работать, а заодно и старшей дочери, девчонке ведь почти четырнадцать, она вполне может помощницей быть. Осенью дети пойдут в школу. Место для жизни найдём, ребята там ещё несколько блиндажей отремонтировали, вполне можно жить. По-любому лучше, чем в воронке, превращённой в землянку.

— Понятно, не объясняй дальше, — махнул рукой Виктор Семёнович. — Ваше право. Помощь семье героя дело святое.

Он помолчал, потом резко сменил тему:

— Что с политехом?

Смена темы была неожиданной, но я не растерялся и сразу же ответил:

— Анна Андреевна в течение недели подготовит все расчёты, обоснования, сметы, вполне осуществимые планы обучения, предполагаемые источники финансирования, ну и все наши предложения. Обещала уложиться в срок.

— Хорошо. Как будет готово, сразу же мне на стол, не задерживай.

Виктор Семёнович открыл свою толстую рабочую тетрадь, и я понял, что сейчас меня ожидают какие-то новости. Наверняка не самые приятные, судя по его лицу.

— Тебе, уважаемый Георгий Васильевич, — он поднял на меня глаза, — замечание от партийного бюро за то, что ты не выполняешь решения партийных органов по твоей персоне.

— А в чём дело, Виктор Семёнович? Я что-то не понял, — искренне удивился я.

— Какое решение было принято относительно твоей учёбы? А ты что сделал? Вернее, чего не сделал?

— Виноват, товарищ Андреев, — опустил я голову. — Совсем закрутился, забыл. Завтра же исправлюсь, честное слово. Поеду в гороно и всё решу, и с моей учёбой, и с вопросом открытия института. Вы не волнуйтесь, я предполагаю к началу июля начать сдавать экзамены за среднюю школу.

— Если не начнёшь, получишь выговор по партийной линии, — Виктор Семёнович, похоже, не шутил, а говорил совершенно серьёзно, глядя мне прямо в глаза. — Вам понятно моё предупреждение, товарищ Хабаров?

— Так точно, товарищ Андреев, — вытянулся я сидя на стуле.

— Хорошо, — примирительно сказал Виктор Семёнович, смягчая тон. — Пока решено тебя оставить инструктором горкома. До того момента, как вы, Георгий Васильевич, — второй секретарь горкома многозначительно указал пальцем на мою персону, — получите законченное среднее образование и соответствующий аттестат. Так что давай торопись, дело уже начинает страдать. Нам нужны грамотные кадры, а не самоучки, пусть и талантливые.

— А что, я такой незаменимый? — решил я немного поиграть в простачка, изобразив наивность.

Виктор Семёнович поморщился, как от какой-то кислятины.

— Егор, тебе это не идёт. Прекращай ломать комедию. Ты прекрасно понимаешь, что дело не в незаменимости, а в принципе. Партийный работник без среднего образования — это вообще-то нонсенс. Так что марш учиться, и без разговоров.