Парторг 4

Глава 8

Написание отчёта о проведённой инспекции Сталинграда заняло у Гинзбурга немного времени. Он ещё в самолёте набросал подробные тезисы, обдумывая каждую формулировку и взвешивая каждое слово. Выводы вообще успел сформулировать полностью, записав их мелким аккуратным почерком в служебный блокнот. Фактически их оставалось только переписать начисто и проверить на ошибки.

Мнение других участников инспекции в данном случае Семёна Захаровича Гинзбурга совершенно не интересовало. Он видел всё своими глазами, разговаривал с нужными людьми и составил собственное представление о ситуации. Около полудня 30 мая нарком с чистой совестью распорядился как можно скорее распечатать его отчёт и подать ему на проверку.

Секретарь записал указание, кивнул и вышел из кабинета. Гинзбург откинулся на спинку кресла и потер переносицу. Усталость давала о себе знать, но расслабляться было рано.

Нарком после одного неприятного инцидента в сорок первом году всегда ещё раз лично тщательно проверял подаваемые на подпись документы. Однажды его самая надёжная сотрудница, про которую говорили, что за ней не надо ничего проверять, так качественно она всегда работала с документами, ошиблась целых три раза в документе, который был предназначен товарищу Сталину. Времени перепечатывать не было, и пришлось объяснять задержку с подачей важнейших предложений.

Семён Захарович, наверное, до конца своих дней не забудет взгляд Сталина, которым тот его наградил, и звенящую тишину, наступившую в кабинете. Казалось, даже часы на стене перестали тикать. Сталин молча держал документ в руках, и каждая секунда этой тишины растягивалась в вечность.

Товарищ Сталин отошёл к своему рабочему столу, раскурил трубку, которую держал в руке, и сделал затяжку. Таких глубоких затяжек Гинзбург у Верховного не видел ни до, ни после. Дым поднимался к потолку медленными клубами, а в кабинете по-прежнему стояла гнетущая тишина.

Затем он медленно подошёл к Гинзбургу и тихо, спокойно сказал:

— Люди не машины, товарищ Гинзбург. Всегда помните поговорку: доверяй, но проверяй.

Это была не угроза и не выговор. Это было нечто большее, урок, который Семён Захарович усвоил навсегда. С тех пор каждый документ проходил через его руки дважды, а иногда и трижды.

Никаких ошибок в поданных ему отпечатанных четырёх экземплярах отчёта нарком не обнаружил. Он внимательно вычитал каждую страницу, проверил все цифры, сверил фамилии. Всё было безупречно. Гинзбург подписал все четыре экземпляра размашистой уверенной подписью и распорядился тут же отправить два товарищу Вознесенскому, один товарищу Берия. Четвёртый экземпляр остался у него для архива.

Николай Алексеевич Вознесенский, член ГКО, председатель Государственной плановой комиссии при Совете народных комиссаров СССР и член комитета при Совете народных комиссаров СССР по восстановлению хозяйства на освобождённых территориях, естественно, в общих чертах положение дел с восстановлением Сталинграда знал. Занимаемые должности просто обязывали быть в курсе всех крупных строительных проектов. По большому счёту он был уверен, что анонимка, поступившая в ЦК, клеветническая. Подобные доносы были обычным делом, кто-то пытался свести счёты, кто-то перестраховывался, кто-то искал лёгкого продвижения по службе. Но всё равно выводы, сделанные наркомом строительства, его потрясли.

Вознесенский сидел в своём кабинете, держа перед собой отчёт Гинзбурга, и перечитывал его уже второй раз. Не найти ни одного заслуживающего внимания недостатка! Одни хвалебные отзывы, а сами выводы составлены в превосходных тонах. Гинзбург обычно был человеком взвешенным и осторожным в оценках, не склонным к преувеличениям. Если он написал такой отчёт, значит, в Сталинграде действительно происходит нечто выдающееся.

Но больше всего Вознесенский был потрясён предложениями Гинзбурга. Это были на самом деле не предложения, а требования, сформулированные чётко и категорично.

Народный комиссар строительства СССР Гинзбург требовал признать созданный в Сталинграде экспериментальный завод панельного домостроения предприятием, имеющим стратегическое значение, со всеми вытекающими из этого практическими решениями. Далее шёл подробный список необходимых мер: особые нормы снабжения, бронирование работников, режим секретности, финансирование по линии оборонных предприятий и прочее.

Николай Алексеевич был уверен, что решающее слово в этом деле будет принадлежать не ему. Окончательное решение примет товарищ Сталин, как это всегда бывало в вопросах стратегической важности. Но ещё больше он был уверен, что в ближайшие день-два услышит слова-вопрос товарища Сталина, обращённые к нему:

— Товарищ Вознесенский, каковы ваши предложения по данному вопросу?

Вознесенский отлично знал, что к такой встрече нужно готовиться заранее. Приходить к Верховному без чётко продуманной позиции было недопустимо. Поэтому Николай Алексеевич тут же распорядился вызвать необходимых ему специалистов подчинённой ему плановой комиссии для срочной выработки этих предложений.

Виктор Семёнович, видимо, решил держать руку на пульсе и немного лично порулить в нашем деле. По крайней мере, именно так я расценил его распоряжение Беляеву о созыве срочного совещания. Такие внезапные проверки были в его стиле: появиться неожиданно, оценить обстановку своими глазами, задать несколько острых вопросов и сразу понять, как идут дела на самом деле. Но надо сказать меня он так не проверял.

Сидор Кузьмич опять оказался на высоте. Когда мы приехали в управление треста, он был во всеоружии. Беляев уже успел оперативно провести совещание с ключевыми специалистами, и Степан Иванович без лишних слов предложил ознакомиться с планом предстоящих работ на две недели.

План лежал на столе, несколько листов, исписанных мелким убористым почерком, с таблицами, графиками и подробными расчётами. Я взял документы и начал внимательно изучать.

Я внимательно всё прочитал. План был составлен грамотно и последовательно. Учтены все этапы работ, просчитаны сроки, распределены ресурсы. Я не нашёл никаких изъянов или ошибок в предложенном плане работ. Виктор Семёнович читал медленнее меня, иногда останавливался и что-то помечал карандашом на полях. Наконец он закончил и спросил:

— У тебя, Георгий Васильевич, есть замечания или дополнения?

— Таковых, Виктор Семёнович, не имеется, — ответил я чётко. — Наши товарищи, — я показал на Беляева и Кузнецова, — на высоте. План продуман до мелочей.

— Хорошо, — кивнул Виктор Семёнович и отложил документы в сторону. — Тогда никаких дополнительных совещаний проводить не будем, — решительно и безапелляционно заявил он. — Немедленно приступайте к работе. И составь мне, Сидор Кузьмич, ещё одну бумагу. Вот это всё, — он показал на план работ, — но с ещё одной дополнительной колонкой: результат выполнения. Будем отслеживать ход работ ежедневно. Понятно?

— Так точно, товарищ Андреев, — отрапортовал Беляев. — Будет исполнено.

— Вот и славно. Тогда за работу, товарищи.

Следующие две недели пронеслись как один миг. Всё это время я провёл на заводе у Гольдмана. Мы ещё и ещё всё проверяли, прикидывали разные варианты, советовались с мастерами. Провели не два, а четыре пробных монтажа. Каждый раз находились какие-то мелочи, которые требовали доработки. То крановщик не мог точно подать панель, то крепления оказывались недостаточно надёжными, то последовательность операций требовала изменения.

Последний монтаж был окончательным и полноценным. Собранную коробку демонтировать не стали. Провели, как положено, замоноличивание швов, залили все стыки раствором, проверили герметичность. Затем начали внутреннюю отделку, решив использовать коробку как заводскую контору. Крышу, естественно, делать не стали — это была всё-таки экспериментальная постройка, предназначенная для отработки технологии монтажа стен.

Около шести часов утра первого июня в этой новой конторе завода собрались все ответственные инженерные кадры завода и управления. В помещении пахло свежей штукатуркой и краской. Стены ещё не просохли окончательно, но контора уже выглядела вполне пригодной для работы. Надо было провести последнюю сверку часов и принять окончательное решение: начинать ли сегодня монтаж первого панельного дома на подготовленной стройплощадке в Верхнем посёлке Тракторного завода.

Все работяги, которые непосредственно будут задействованы на первом монтаже, были отправлены в двадцать два часа по домам с задачей отдохнуть, привести себя в порядок внешне и внутренне, обязательно побриться и завтра в десять ноль-ноль быть на рабочих местах. Хотели, чтобы люди были свежими, выспавшимися, готовыми к ответственной работе.

У меня, честно говоря, какой-то мандраж. Прямо в буквальном смысле чувствую, как внутри что-то трясётся. Руки слегка дрожат, в животе неприятное щекотание. Вот уж не думал, что я так буду переживать. За всю войну такого волнения не испытывал.

Доклад собирался делать, естественно, Илья Борисович. Он, в отличие от меня, совершенно спокоен и даже иронично поглядывает на меня, с трудом сдерживая улыбку. Гольдман вообще был человеком невозмутимым, его трудно было вывести из равновесия.

— Что, Георгий Васильевич, нервничаешь? — тихо спросил он, подойдя ближе.

— Признаться, да, — ответил я так же тихо. — Сам не ожидал.

— Это нормально. Значит, дело действительно важное делаем.

Но доклад не состоялся. Гольдман уже было собрался открыть рот, как неожиданно появился Виктор Семёнович. По его сияющему и довольному виду было понятно, что известие он нам привёз какое-то очень приятное. Глаза блестели, на лице играла улыбка, походка была лёгкой и уверенной.

— Ну что, братцы, готовитесь к новым ударным свершениям? — он с хитрым прищуром оглядел собравшихся. — А у меня для всех вас просто потрясающие новости из Москвы. Кто отгадает, тому коньяк и плитку шоколада «Гвардейский».

Этот уже легендарный шоколад был выпущен в 1942 году фабрикой «Красный Октябрь» в честь разгрома фашистов под Москвой и входил в состав пайков лётчиков и подводников, а также женщин-фронтовичек взамен их табачного довольствия. Достать такую плитку было большой удачей.

— А давайте мы по-другому поступим, — тут же предложил Гольдман с усмешкой. — Мы не отгадываем, Виктор Семёнович, вы говорите, в чём дело, а мы коньяк и шоколад делим на всех поровну. Так будет справедливее.

— Хитрый мужик ты, Илья Борисович, — рассмеялся Андреев. — На мякине тебя не проведёшь. Ну что, какое предложение принимаем: моё или то-ва-ри-ща директора?

Естественно, прошло предложение Гольдмана. Все согласно закивали головами. Виктор Семёнович достал из кармана сложенный листок бумаги, развернул его и начал читать.

— Ну, дело ваше. Так вот, товарищи. Ночью из Москвы пришла телефонограмма, — он сделал паузу, оглядел всех присутствующих. — Наш завод включён в перечень стратегических предприятий страны.

В помещении повисла тишина. Все замерли, не веря услышанному.

— Официальное название завод № 31 Наркомата строительства СССР, почтовый адрес: город Сталинград, п/я 101. На заводе будет сформировано проектно-техническое бюро для разработки новых технологий и подготовки проектной документации.

Виктор Семёнович говорил размеренно, давая всем время осознать значение каждого слова.

— Нормы снабжения следующие: все занятые непосредственно на монтаже получают паёк как лётный состав действующей армии. Все остальные как плавсостав военно-морского флота. Обязательное горячее питание во время обеда за счёт завода.

Кто-то из присутствующих присвистнул от удивления. Такие нормы снабжения были неслыханной роскошью для любого предприятия страны, а тем более строительного.

— На заводе вводится режим секретности, — продолжал Андреев. — Все работники завода получают бронь от призыва. Самовольный уход с завода запрещён. Спецодежда за счёт государства. Талоны на промтовары в первоочередном порядке. Первоочередное обеспечение жильём в построенных домах, в первую очередь получат квартиры работники завода и их семьи.

Виктор Семёнович перевёл дыхание и продолжил:

— Самые высокие расценки оплаты труда. Премии за ударный труд. Семьи получат продовольственные карточки первой категории, а это означает увеличенные нормы хлеба, круп, мяса и других продуктов.

Он снова сделал паузу, глядя в листок.

— Первоочередное строительство яслей и детских садов для детей работников. Создание заводских учебных заведений для подготовки квалифицированных кадров. Питание и обучение детей работников завода бесплатное. Создание своей медико-санитарной части с достаточным количеством врачей и медикаментов. И последнее: переработки запрещены. Рабочий день строго восемь часов и один плавающий выходной в неделю. Контроль за соблюдением этого режима возлагается на администрацию завода и партийную организацию.

Я слушал Виктора Семёновича, и у меня началось головокружение. То, что он говорил, было просто невозможным, нереальным. Мне не верилось, что это всё происходит на самом деле. Сейчас, во время войны, когда вся страна затягивает пояса, когда на фронте гибнут сотни тысяч людей, какой-то строительный завод, пусть даже и экспериментальный и сверхстратегический, получает такой невероятный статус. Нет, господа хорошие, этого не может быть! А ведь это означает, что наша технология признана действительно важной, способной изменить всю систему жилищного строительства в стране.

Виктор Семёнович сделал паузу и обвёл всех очень строгим взглядом, так что мороз по коже пошёл. Улыбка сошла с его лица, и голос стал жёстким, требовательным.

— Что всё это значит, думаю, понимаете. Раз такой статус, то и спрос будет соответствующий. Никаких поблажек, никаких оправданий.

Он прошёлся по помещению, заложив руки за спину.

— Первое: в течение года технология должна быть отработана идеально и до мелочей. Каждая операция, каждое движение крана, каждый шов, всё должно быть доведено до совершенства. Должны быть разработаны подробнейшие планы строительства серийных заводов, то есть речь идет о создании новой строительной отрасли, для которой мы должны готовить соответствующие кадры. Инженеров, техников, мастеров, рабочих.

Виктор Семёнович остановился и посмотрел на Гольдмана.

— Материально-техническое снабжение завода и экспериментального панельного домостроения будет централизованным. Это, конечно, не означает, что всё будет появляться по щелчку пальцев, война есть война. Но по возможности всё необходимое будет. Заявки на материалы и оборудование теперь будут идти напрямую в Москву.

Он снова обвёл всех взглядом.

— И последнее, персонально о тебе, Георгий Васильевич.

Я выпрямился, почувствовав, как напряглись все мышцы.

— Ты в горкоме партии остаёшься пока в прежнем статусе, и твои обязанности и ответственность не меняются. Но кроме этого ты становишься парторгом ЦК на заводе № 31 Наркомата строительства СССР. Это означает прямое подчинение Центральному Комитету по вопросам, касающимся завода. И ты сам лично, и твои сопровождающие вводятся в штат завода. Оклады соответствующие, нормы снабжения тоже.

Я кивнул, не доверяя своему голосу. Парторг ЦК — это была огромная ответственность и одновременно большое доверие.

— На этом, товарищи, вроде бы всё. Праздновать, — Виктор Семёнович показал на бутылку коньяка, стоявшую на столе, — будете потом, когда смонтируете первый дом. А сейчас работа. Ах да, забыл, — он посмотрел на Гольдмана. — Директором завода назначен товарищ Гольдман Илья Борисович. Начальником проектно-технического бюро назначен Савельев Пётр Фёдорович.

Гольдман слегка побледнел. Директор стратегического предприятия — это был совсем другой уровень ответственности.

— Вот теперь вроде бы всё, — закончил Андреев. — Так что давайте, товарищи, начинайте работу. Новости из Москвы не отменяют уже составленные производственные планы. Сегодня в полдень начало монтажа. А с тобой, Георгий Васильевич, пойдём, прогуляемся. Поговорить надо.

Буря в голове, вызванная словами Виктора Семёновича, уже почти улеглась, и я вновь обрёл возможность спокойно мыслить и адекватно воспринимать происходящее. Но внутри всё ещё бурлило, слишком много информации свалилось разом.

Мы вышли на улицу. Утро было свежим и ясным. Я подставил лицо приятному лёгкому летнему ветерку, стараясь прийти в себя. Виктор Семёнович достал папиросу и как-то очень нервно прикурил. Руки у него слегка дрожали, я заметил это и удивился. Он всегда был спокойным и собранным.

— Ты знаешь, Егор, страшно мне, — неожиданно сказал он, выдыхая дым. — Никогда не боялся ответственности, всегда шёл на самые трудные участки. А последнее время что-то как сломалось внутри. Особенно когда жена приехала. Думал, легче будет, а получилось наоборот.

Он помолчал, затянулся снова.

— Знал, конечно, что она там рвёт душу, пытаясь объять необъятное. Спасает раненых, дежурит сутками, недосыпает, недоедает. Но это всё было как-то отстранённо, понимаешь? Видеть-то это не видел, только письма читал. А тут вот на глазах. Смотрю на неё и понимаю, насколько она измучена.

Виктор Семёнович остановился, посмотрел куда-то вдаль.

— Мы же ничего не знаем о судьбе дочери, — в голосе его прозвучала боль. Виктор Семёнович никогда ничего не говорил о своих детях, и я даже не знал, есть ли они у него. — Лена, наша дочь, не успела эвакуироваться из Харькова, когда немцы подошли. Думала, успеет, всё откладывала отъезд. А муж у неё был политработник. Погиб ещё в финскую войну. Вот Ксения моя и рвёт душу, и за раненых болит, и за дочь не знает, жива ли, где.

Он закашлялся и выбросил папиросу.

— Будешь медсанчасть на заводе организовывать, возьми Ксению Андреевну главврачом. Она хороший врач, опытный. И ей тут легче будет, чем в госпитале. И Андрей пусть семью перевозит сюда, пока есть возможность.

Я кивнул.

— Хорошо, Виктор Семёнович. Всё сделаем.

— Вот и ладно. Ну, пошли, времени мало. Скоро начало.

В полдень мы начали монтаж первого опытного дома в Верхнем посёлке Тракторного. На площадке собралось много народу, не только наши рабочие, но и просто любопытные, жители посёлка. Абсолютно все наши работники уже знали о новостях из Москвы, и это сразу же было видно по людям. Они держались по-другому, с достоинством, с осознанием важности момента. Оказывается, они делают огромное государственное дело, и это придавало каждому движению особый смысл. Это был не просто монтаж экспериментального дома. Это было начало новой эры в строительстве.