Парторг 4

Глава 9

Виктор Семёнович, конечно, остался на заводе, что неудивительно. Начало монтажа первого настоящего панельного дома, момент на самом деле исторический. Не только для нашего завода, но и для всей страны. И буквально минут за сорок до его начала я понимаю, как же мы всё лоханулись. Товарищи дорогие, а где корреспонденты и прочие фотографы? Никто из нас даже не подумал об этом. А ведь такое событие должно быть запечатлено для истории, для будущих поколений строителей.

Но через несколько минут после осознания этого провала всё становится на свои места. Алексей Семёнович оказался на высоте и тоже приехал к нам, и не один. С ним советская областная и городская советская власть, комиссар Воронин и товарищи из «Красной Звезды», пишущие и снимающие. Видимо, кто-то из руководства всё же проявил дальновидность и позаботился о хронике этого момента. Чуянов, не даром обкомом руководит и оказался в этом деле на шаг впереди всех нас.

Пишущие и снимающие что-то спросили у Чуянова, тот махнул рукой в сторону площадки, и корреспонденты как тараканы разбежались в разные стороны: кто начал сразу же снимать, а кто-то записывать и пытаться брать интервью у рабочих и инженеров завода. Стройплощадка мгновенно превратилась в настоящий пчелиный улей. Фотографы щёлкали затворами, кинооператор крутил ручку своего аппарата.

Мы с Гольдманом в принципе можем это пресечь, на мой взгляд достаточно фото и киносъёмки. Слишком много посторонних могут помешать работе, отвлечь монтажников в самый ответственный момент. И пока я соображал, что с этими господами делать, комиссар госбезопасности решение принял немного быстрее. Он что-то сказал своим сопровождающим, и кино и фотосъёмка ровно без пятнадцати двенадцать закончилась, вернее, остался только один знакомый мне товарищ из армейской газеты. Остальные корреспонденты были вежливо, но твёрдо отведены в сторону. Воронин умеет работать быстро и без лишних слов.

В этот момент я обратил внимание на двух совершенно не знакомых мне чекистов. Все старшин офицеры управления мне чисто внешне знакомы, а эти двое новички и в них я каким-то внутренним чувством почувствовал коллег-строителей и мгновенно решил, что это строители-инспектора из органов, негласные конечно.

Процессом на стройплощадке руководит Владимир Федорович. Он в гордом одиночестве подходит к подготовленному фундаменту и смотрит на свои часы. За его спиной на приличном расстоянии, четко обозначенном яркими красными линиями и бичевкой, сгрудились все прибывшие, притихшие в ожидании. Напряжение ощущается почти физически, словно в воздухе натянута невидимая струна. Рабочие на площадке застыли в готовности, каждый на своём месте, каждый знает свою задачу. Крановщик уже готов начать подъем первой панели, ожидая только сигнала. Стропальщики проверили крепление в последний раз. Ровно в полдень неожиданно раздаётся выстрел из стартового пистолета, и на строительной площадке тут же началось движение. Пошла работа!

Десять человек, все в одинаковых наглаженных белых халатах, начали хронометраж начавшегося процесса. У каждого в руках блокнот и карандаш, секундомеры отсчитывают время каждой операции и фотоаппараты. Они записывают каждое движение, каждый этап установки панели и делают фотографии. Владимир Федорович ни во что не вмешивается, но внимательно за всем наблюдает. Он медленно обходит площадку, останавливаясь то у одной группы рабочих, то у другой, оценивая их движения. Иногда кивает одобрительно, иногда хмурится.

Мне так и хочется присоединиться к нему, проснувшийся во мне заслуженный строитель России просто рвётся на строительную площадку, руки сами тянутся к инструментам, но нельзя. Я всё, что от меня зависело, сделал, и теперь это дело должно зажить своей жизнью. Вмешиваться сейчас означало бы показать в том числе и недоверие к людям, которым мы доверили этот исторический момент. А они заслужили его, это доверие, доказали свою квалификацию во время пробных монтажей.

Наши пробные монтажи, естественно, даром не пропали, и первая панель заняла своё законное место через двадцать пять минут. Время отличное, даже лучше, чем мы рассчитывали при тренировках. Панель встала ровно, без перекосов. Когда кран поднял вторую панель, я услышал, как облегчённо выдохнул Илья Борисович, который стоял сзади меня.

— Ты знаешь, Георгий Васильевич, у меня почему-то чуть ли не в последнюю минуту перед началом появился какой-то страх, — признался он тихо, чтобы не слышали стоящие рядом. — Всё-таки такое ответственное мероприятие. Столько народу приехало, столько взглядов на нас устремлено. Вдруг что-то пойдёт не так? Вдруг панель упадёт или криво встанет? Но всё обошлось, слава богу.

Мне показалось, что он готов перекреститься, но Гольдман только махнул рукой и направился на завод, благо это рукой подать. Облегчение на его лице было очевидным.

И мне тоже ужас как захотелось уйти отсюда. Напряжение последних дней, вернее недель, внезапно спало, и начала наваливаться сонливость. Причём такая, что я реально почувствовал, что сейчас просто упаду, заснув стоя. Ноги стали ватными, перед глазами поплыли круги, голова стала тяжёлой. Организм взял своё, требуя отдыха после всех этих бессонных ночей и нервного напряжения. Кошевой, который, естественно, был где-то рядом, тут же подошёл ко мне и тихонько предложил:

— Георгий Васильевич, давайте вы отдохнёте пару часиков в автобусе. Ведь вы последние три ночи практически не спали.

Он кивком головы показал на немецкий трофей, который использовался на заводе, на заднем сиденье которого было оборудовано спальное место для дежурных. Спать там было вполне удобно.

— Пожалуй, последую вашему совету, товарищ Кошевой, — согласился я, чувствуя, что сопротивляться бесполезно. — Но разбудите меня через два часа, не позже. Нужно ещё многое проконтролировать. Да и на завод надо зайти.

— Будет сделано, Георгий Васильевич, — кивнул он. — Можете не беспокоиться.

В пару часиков я не уложился и проспал почти четыре часа, вернувшись на стройплощадку без чего-то шестнадцать. Все любопытствующие успели разъехаться, и уже шла спокойная размеренная строительная работа. Стены первого этажа уже частично поднялись над фундаментом, все восемь маячковых панелей встали ровно, как положено по линейке. Монтажники работали споро, без суеты, явно вошли в ритм и чувствовали себя уверенно. Каждое движение отработано, каждый знает своё дело.

Ко мне тут же подошёл Владимир Федорович и доложил с лёгкой улыбкой на усталом лице:

— Алексей Семёнович запретил вас тревожить. Сказал, пусть спит, пока сам не проснётся. Человеку отдых нужен, говорит, иначе толку от него не будет. Да и заслужили вы этот отдых, Георгий Васильевич.

В его голосе слышалось одобрение такого решения.

— А когда все разъехались? — спросил я удивлённо, осматривая стройплощадку, на которой остались только рабочие.

— Да часа полтора назад. Так все дружно стояли и смотрели, особенно когда третью панель ставили. Никто не хотел уходить, все ждали, увидят ли они хоть половину первого этажа. Чуянов даже шутил, что придётся здесь ночевать, если так дальше пойдёт. А как товарищи Чуянов и Воронин сказали «пора», так сразу, как по команде, по машинам бросились. Дисциплина у нас строгая, не как у строителей обычных. Виктор Семёнович к Василию Матросову поехал, посмотреть как он там организовал будущий отдых нашего народа, они же теперь у нас сами знаете кто, — дал мне отчёт наш первый прораб.

— Да это, Владимир Федорович, и правильно, нечего у вас над душой стоять. Надо дать людям работать спокойно, без лишних глаз. Я к Гольдману на завод схожу, посмотрю, как там дела идут. Эта смена кстати до которого часа работает?

— Порядок должен быть с первой же минуты, иначе разболтаемся сразу же. Ровно в шестнадцать эта смена, конечно, не закончит, но как только закончат текущую панель, то сразу пересменка. Так и будем в зависимости от технологического процесса, ориентировочно в восемь, шестнадцать и двадцать четыре делать пересменки, — чётко ответил Владимир Федорович. — Главное, чтобы панель не оставалась недоделанной. Это технология такая, прерывать нельзя.

— А вы как? С заменой решили вопрос? — это у нас пока самое больное место.

Никого, кто бы полноценно заменил на стройплощадке Владимира Федоровича, на данный момент нет. Это наша главная кадровая проблема, которую надо решать немедленно.

Против моей кандидатуры, которая на мой взгляд сейчас самая разумная, категорически против все, и Виктор Семёнович открытым текстом мне об этом сказал. Почему я понять не могу. Но спорить не стал, значит, есть у них свои соображения. Может, берегут для других задач. Тем более, что Владимир Федорович пару дней назад сказал, что у него есть два кандидата, и не далее как завтра-послезавтра они появятся, а пока он справится один.

— Товарищи, о которых я вам говорил, на стройплощадке будут в течение завтрашнего дня, — ответил он с уверенностью в голосе. — Уже всё согласовано, документы оформлены. Сегодня ночью они должны прибыть в город.

— А кто это, Владимир Федорович, раскройте тайну? — смеясь, спросил я. — Что-то вы держите интригу.

Владимир Федорович махнул рукой, улыбнувшись.

— Да какая тайна, просто не хотел говорить, пока не оформлено всё окончательно. Сын с зятем. Я с генералом знаком еще с довоенных времен, по работе пересекались, вот как-то при случае и сказал ему, что моих ребят тут не хватает. Они оба были строителями до войны, хорошими мастерами своего дела, золотые руки. Ушли на фронт добровольцами еще в сорок первом, как я и не знал. Связь-то потерялась в сорок второму, когда всё смешалось. А оба оказались живыми, представляешь? Сам не верил, когда генерал об этом сказал. Виктор Васильевич походатайствовал, их к нам и откомандировали из резерва. Они оба были не на передовой, в резерве стояли после ранений. Подлечились и готовы работать.

— Ну что же хорошо, коли так. Значит, завтра познакомимся, — обрадовался я. — Опытные люди нам очень нужны, особенно сейчас, когда масштабы работ растут.

— Они толковые ребята, я за них ручаюсь. Да и фронтовики теперь, закалённые. Знают, что такое ответственность и дисциплина.

На заводе у Гольдмана всё шло своим чередом. Пока, конечно, технологически никакого прогресса, в основном ручной труд, но есть чёткое понимание, что и как надо будет делать в дальнейшем. Главное, процесс отлажен, люди понимают свои задачи, брака пока нет. Формовщики уже освоили установку арматуры, бетонщики наловчились правильно укладывать смесь. Работа шла не быстро, но уверенно, без брака и переделок.

В заводской конторе я застал всех заводских инженеров, которые, не откладывая ничего в долгий ящик, занялись составлением плана развития завода. На столе лежали какие-то развёрнутые чертежи, кто-то что-то яростно вычислял на счётах, кто-то спорил о технических деталях, размахивая карандашом. Атмосфера была рабочая, деловая, энтузиазм зримо ощущался в воздухе.

— Георгий Васильевич! — Гольдман сразу же увидел меня и замахал руками, приглашая подойти. — Выспался? Хорошо выглядишь. Я вот тут решил немного прикинуть наши кадровые расклады. И вот какой у меня вопрос возник. Сейчас все финансовые, кадровые и снабженческие проблемы мы решаем через трест. А надо ли сразу же набирать всех этих работников на завод? Или пусть пока остаются в структуре треста? Что скажешь? У тебя какое мнение?

— А сам как считаешь? — вопросом на вопрос ответил я, присаживаясь на край стола.

— Я считаю, что не надо ломать то, что работает, и на мой взгляд отлично работает, — начал Гольдман, явно уже обдумавший этот вопрос досконально. — Нам хотя и пообещали золотые горы, да только я уверен, что многое так и останется обещанием. Знаешь, как это бывает в наших советских учреждениях. Пообещают, а потом оказывается, что средств нет, специалистов нет. Анна недаром тебе Николая Козлова отрекомендовала гением снабжения. Это на самом деле так и есть. Если он о чём-то говорит в смысле достать, то это можно сказать, он изрекает абсолютные истины. Слово его крепче любых документов с печатями и подписями. Так вот, многого нам необходимого в нашей стране сейчас нет по определению, и до конца войны может не появиться. Всё на фронт идёт, сам понимаешь. Каждый гвоздь на счету. А мы сейчас эти крохи давай ещё и по карманам распихивать начнём, каждый себе тянуть. Про проблемы с кадрами я не говорю, тут всё ясно как божий день. Миллионам забрили лбы. Дефицит абсолютно любых специалистов, даже самых простых. Поэтому твоя идея концентрации всего и всех самая верная. Один, например, нормальный снабженец на всех лучше, чем три слабых по разным местам, которые друг с другом конкурировать будут.

— Спасибо, Илья Борисович, за такую оценку моей скромной деятельности, — усмехнулся я. — Приятно слышать.

Гольдман как-то интересно сморщился и с непонятным виноватым видом продолжил, помявшись.

— А тебе можно дать совет? Личного характера? Не обидишься?

Я ожидал от него чего-то другого, но никак не такого поворота разговора.

— А почему собственно нет? Конечно можно, ты же не посоветуешь мне застрелиться, — я постарался сказать это максимально серьёзно. — Давай, выкладывай.

— Ты не обижайся, но тебе срочно надо за парту садиться, — серьёзно сказал Гольдман, глядя мне прямо в глаза. — Не сегодня-завтра тебя начнут двигать вверх, это очевидно всем, а у тебя семь классов всего. И знаешь, ситуаций, когда как раз смотрят сегодня на бумажку, много. Очень много, поверь мне. Сейчас не революционные времена, когда на это вообще не смотрели. Тогда главное было, что ты за дело горишь, а образование потом получишь, в процессе. А теперь другое время, другие порядки, другие требования. Так что давай, выбирай каждый день несколько часов и грызи гранит науки, чтобы экстерном сдать за среднюю школу и сразу же дальше идти, институт в конечном итоге иметь целью. Ты толковый мужик, справишься быстро. У тебя голова работает, это видно. Не то что у многих с дипломами.

— Спасибо, Илья Борисович, за совет. Я, честно говоря, и сам об этом думать начал, да всё никак руки не доходят. То одно, то другое, времени не хватает катастрофически.

— А ты не думай, а заканчивай работу на сегодня и в свой Блиндажный за учебники. Я знаю, Аня тебя ими снабдила хорошими, вот и давай вперёд. И Андрюху своего рядом сажай, пусть готовится тоже экстерном техникум заканчивать. Вы там вдвоём и позанимаетесь, друг другу поможете, один объяснит, другой проверит. Тебе надо и отдохнуть по настоящему, и немного охладить свой мозг, отвлечься от работы, — он помолчал, потом добавил. — Мы берём повышенные соцобязательства и завтра утром покажем план, как мы представляем развитие нашего завода. Так что сегодня можешь себе позволить пораньше уйти, не задерживайся.

Я невольно опять заулыбался, и Гольдман показал мне кулак с деланной угрозой в глазах.

— Я о нём забочусь, как более старший и опытный товарищ, даю мудрый жизненный совет, а он тут… Улыбается. Несерьёзно относится.

— Спасибо, Илья Борисович, ты знаешь, а я твоему совету последую обязательно, — серьёзно сказал я. — Действительно, надо этим заняться вплотную. Время ещё есть вечером, пока не стемнело совсем. Часа три-четыре выкрою.

— Вот и умница. А то носишься как угорелый с утра до ночи, а потом упрёшься в потолок из-за образования, и обидно будет. Способности есть, талант есть, а бумажки нет. И всё, карьера закончена.

Иногда бывает, что принятие какого-то решения даётся с неимоверным трудом, когда ты прикидываешь и так и эдак, и не можешь решить, как правильно поступить, казалось бы, в очевидной ситуации. Взвешиваешь все за и против, советуешься с другими людьми, а решение всё не приходит. Мучаешься, сомневаешься, теряешь сон по ночам.

А иногда на бегу принимаешь решение, почти в буквальном смысле на раз-два, не задумываясь особо. Или просто какое-нибудь вовремя услышанное слово подвигает тебя на какое-нибудь, как потом выясняется, судьбоносное решение, меняющее всю жизнь. Вот разговор с Гольдманом и был, наверное, именно таким судьбоносным моментом. Простые слова, сказанные в нужный момент нужным человеком, который не желает тебе зла.