Педагогика творческой личности

I. Важное значение внешних впечатлений ввиду влияния, оказываемого ими на волю

Каждое впечатление, оказываемое на нас окружающей средой, так или иначе, но необходимо отражается в конце концов и на нашей воле. Оно является не только тем материалом, который ложится в основу умственного развития, но и тем, который одновременно с этим закладывает фундамент для всего последующего развития нравственного. Так, впечатление от предмета, обладающего способностью удовлетворять ту или другую нашу потребность, дает толчок нашей воле в направлении к обладанию этим предметом. Этот толчок, конечно, может быть парализован другими одновременными впечатлениями и чувствами и сам по себе, как единичный, весьма возможно, что будет слабым. Но как бы слаб он ни был, он существует, и воле так или иначе был дан импульс к действию в известном направлении. Предположите теперь, что здесь получается не одно, а много однородных впечатлений, действующих в одном и том же направлении. Толчки, которые получаются от каждого из них для воли, суммируются вместе в большую силу, и в результате может явиться поступок, в котором человек, совершивший его, сам потом будет раскаиваться. Часто и взрослый бывает не в состоянии предохранить себя от подобных поступков, а что же можно требовать в этих случаях от ребенка? Но взрослый имеет то преимущество перед ребенком, что воля его сложилась и приняла известные устойчивые направления, которые внешним впечатлениям часто очень трудно бывает опрокинуть, — воля же ребенка, напротив того, очень легко поддается влиянию этих внешних впечатлений. Вот почему то, что для взрослого сходит почти без всяких последствий, для ребенка является безусловно гибельным. «Если сильно влияние внешних впечатлений на взрослых, — говорит Эскирос, — то как несравненно оно сильнее в отношении детей... Наши пороки и наши добродетели вполне реальны, и те и другие развиваются под влиянием тех предметов, которые непосредственно действуют на них. Например, жадность до известной степени раздражается видом и запахом вкусных кушаньев, ревность пробуждается звуком сладких речей и видом ласк, расточаемых другим. Прежде всего следует изучить ребенка, а потом изгнать духа-соблазнителя, т. е. материальных агентов, которые, влияя на его чувства, вызывают дурные желания. “Не вводите нас во искушение!” — сколько людей имеют это право сказать своим воспитателям»⁶.

Устранение детской души от вредного влияния тех или других впечатлений является безусловно необходимым, пока она еще не сформировалась, пока не приобрела твердых и хороших навыков, пока не выработалась сознательная разумная воля. Это устранение от известных впечатлений играет роль и в последующую жизнь ребенка, когда характер его получит более или менее определенную физиономию, и даже в течение всей жизни каждого человека, но никогда оно не имеет такого значения, как именно для первого детства.

Подобное устранение себя или другого от известных впечатлений, скажут нам, представляет искусственный прием; но ведь воспитание и есть не что иное, как искусство. Воспитывая ребенка, мы не хотим, чтобы он подвергался влиянию всех сторон данной среды, в которой ему приходится жить. Мы знаем, что эта среда с заключающимися в ней внушениями имеет в себе и дурные, и хорошие стороны, толкает нашу волю в направлении нравственных побуждений и в направлении, совершенно противоположном им. Мы стараемся путем критического анализа определить те элементы среды, которые имеют хорошее влияние на волю, и затем, насколько это возможно, ставим ребенка под влияние этих элементов. Отделить эти элементы фактически от дурных сторон среды часто является совершенно невозможным, и следовательно, часто бывает невозможно избежать и влияния этих последних на детскую душу. Но во всяком случае воспитатель должен делать все возможное, чтобы создать условия для наиболее плодотворного и прочного влияния хороших сторон среды. Более того, он должен делать все возможное, чтобы оздоровить самую среду, чтобы свести ее дурные стороны к минимуму, а если можно, то и совсем их уничтожить.

Все эти соображения достаточно ясно показывают то важное значение, какое имеет вопрос о среде как факторе нравственного воспитания. Рассмотрим же теперь более подробно, в чем выражается нравственно-воспитывающее влияние среды и что может и должно быть сделано в смысле более благотворного значения ее для подрастающих поколений.

II. Что следует понимать под средою

Мы собираемся говорить с читателем о среде как факторе нравственного воспитания, и первый вопрос, который в нас рождается, — это что мы должны подразумевать под средою. Естественный ответ, сам собою представляющийся при этом, будет, по-видимому, заключаться в следующем: среда — это все то, что находится вне данного индивидуума, что его окружает, среди чего он живет. В этом смысле пришлось бы назвать средою весь внешний мир, всю вселенную. И это в известной мере будет справедливо. Но мы хотим здесь взять понятие среды не в этом широком, а в более узком смысле.

В этом смысле под средою следует понимать не все то, что находится вне данного индивидуума, а только то, что так или иначе, прямо или косвенно, на него воздействует. Для каждого существует своя среда, которая оказывает на него влияние, и там, где кончается внешнее воздействие, там даны и пределы среды, окружающей индивидуума. Возьмите двух людей, совершенно одинаковых во всех отношениях и живущих в одном и том же месте, следовательно, окруженных одними и теми же предметами, но один из них слепой, а другой обладает нормальным зрением, — очевидно, что для каждого из них будет существовать и совершенно различная среда. Таким образом, в этом значении среда есть совокупность всех тех материальных или психических факторов, которые влияют на жизнь данной личности. Все, что на нее не оказывает никакого влияния, — все это и не является составным элементом среды, ее окружающей. Описать среду, в которой живет данная личность, значит перечислить в систематическом порядке все те внешние факторы, которые определяют ее жизнь, ее существование и физическое и духовное развитие. Но, приступая к подобному описанию, мы скоро убеждаемся, что далеко не все факторы являются равноценными по своему влиянию — одни имеют для жизни данной личности большее значение, другие — меньшее, а третьи играют и совсем ничтожную роль. И переход от факторов первого порядка к последним является совершенно неуловимым. Кроме того, один и тот же фактор может иметь совершенно различное значение, смотря по тому, в связи с какою стороною существования личности мы его рассматриваем. Так, например, он может являться очень важным для физического развития личности и не иметь почти никакого значения в смысле ее нравственного совершенствования.

В настоящей статье нас занимает вопрос не о влиянии среды вообще, но о влиянии среды, насколько ею обусловливается прогресс личности в нравственном отношении. Мы не будем поэтому здесь касаться и того влияния, какое среда оказывает на физическое, умственное или эмоциональное развитие человека, а сосредоточим свое внимание исключительно только на тех составных элементах среды, которые стоят в той или другой причинной зависимости с выработкой в человеке нравственных стремлений. Все остальные стороны развития личности и среда в своем воздействии на последние могут быть приняты нами в расчет только в той мере, в какой они стоят в связи с развитием нравственным.

Но прежде, чем идти дальше в своем исследовании, мы должны постараться по возможности точно и ясно определить сущность и характер нравственного развития. Выяснение этого вопроса даст нам возможность вместе с тем уяснить себе и те составные элементы среды, которые имеют особенно важное значение в деле нравственного воспитания.

III. Характеристика процесса нравственного развития личности

Нравственное развитие отдельной личности есть факт очень сложный, потому что он охватывает собою не одну только какую-нибудь сторону душевной жизни личности, а все стороны ее. Хотя нравственность и является главным образом выражением того или иного направления воли, тем не менее она самым тесным образом связана и с интеллектуальными процессами, и с душевными волнениями или чувствами. Воспитание в ребенке или вообще в человеке нравственной воли предполагает в нем, с одной стороны, выработку и усвоение известного круга нравственных идей, с другой — культивировку нравственных чувств или эмоций.

Совокупность всех нравственных понятий данной личности образует то, что может быть названо ее нравственным идеалом. Этот нравственный идеал или идею о преображенной, улучшенной жизни личность противополагает действительной, реальной жизни и стремится видоизменить последнюю сообразно с первым. Нравственный идеал всегда есть идеал жизни, только жизни более полной, жизни лучшей, более светлой, находящейся на более высокой ступени развития. Являясь одним из факторов преобразования жизни, он, подобно остальным элементам ее, тоже подлежит беспрестанному и непрерывному развитию соответственно с ростом и расширением жизненного опыта человека и понимания им законов развития общечеловеческой и общемировой жизни.

Жизнь развивается независимо от воли и желания человека — таков естественный закон, который нам формулирует современная наука. А человек как нравственное существо стремится продолжить эту работу природы, он вносит в нее мысль и света, из бессознательного творчества стихийных сил он стремится сделать ее сознательным творческим делом отдельной личности или более или менее широкой группы гармонически соединенных между собою людей. Он начинает только систематически и сознательно, а потому — с большим успехом, преследовать то, что природа достигала до сих пор бессознательно и стихийно и, следовательно, с громадной и непроизводительной растратой сил, которые при других условиях могли бы быть утилизированы для прогресса жизни. Развитие жизни как оно до сих пор идет в природе, прерывается часто шагами назад и покупается слишком дорогою ценою гибели многих живых существ в борьбе за существование, в которой выживают только наиболее сильные, наиболее приспособленные к той среде, где им приходится жить и развиваться. Человек как нравственное существо стремится сделать это развитие жизни всеобщим, распространяющимся на все существа и прежде всего на всех людей, не терпящим никаких исключений, касающимся всех сторон жизни и покупаемым не ценою борьбы за существование и выживания наиболее приспособленных, а ценою сознательной солидарной коллективной деятельности и поддержки всего слабого и менее одаренного в борьбе за жизнь.

Так рисует нам поэт слепой естественный закон природы, закон безумной расточительности, растраты сил. Человек стремится заменить этот закон более высоким, сознательным, нравственным законом разумной экономии сил, не допускающим, чтобы хотя одна жизнь, как бы слаба и ничтожна она ни была, пропадала бесплодно для всеобщего прогресса.

Таким образом, сознательное, разумное содействие всеобщему и систематическому развитию жизни в мире, увеличению ее общей суммы, напряженности, полноты и совершенства — составляет сущность и содержание нравственного идеала. Нравственный идеал прежде всего требует, чтобы личность перестала противополагать себя миру, перестала смотреть на мир, как на нечто ей враждебное, находящееся с ней в антагонизме, чтобы, напротив того, она научилась рассматривать мир как одно из условий своего существования и полного развития и научилась бы равным образом смотреть на себя, как на одно из условий существования и развития самого мира. Только в той мере, в какой индивидуальная личность признает и сознательно воплощает в своих поступках эту идею цельности и гармонии между собою и миром, только в той мере она и является истинно нравственным существом. Безнравственным с этой точки зрения будет тот, кто сознательно, и теоретически, и практически, противополагает мир своей личности и смотрит на него, как на нечто себе чуждое, как на нечто, с чем надо бороться и враждовать. Чем больше гармония, которая существует между личностью и миром, тем больше личность приближается к типу нравственных существ.

Но степень достигнутой гармонии зависит от той ступени развития, на которой находится данная индивидуальная личность, а также и от общих условий развития мира как целого вообще. Развитие мировой жизни, как нам приходится наблюдать его в настоящее время, далеко еще не достигло той ступени, когда можно было бы надеяться хотя в отдаленной степени на установление полной гармонии между индивидуумом и всем миром: все, о чем позволительно мечтать в пределах нашего опыта, — это об установлении гармонии между индивидуальной личностью и той частью мира, которая называется человечеством. Следовательно, становясь на чисто практическую точку зрения, т. е. имея в виду ближайшую достижимую цель, мы можем сказать, что задача истинно нравственного существа в настоящее время заключается в установлении возможно полной гармонии между ним и человечеством, в более или менее совершенном объединении себя с человечеством в одно целое. Если работа мысли индивидуальной личности, если переживаемые ею чувства, если совершаемые ею поступки, вообще вся ее жизнь находится в наиболее полной гармонии с развивающейся жизнью всего человечества, то эта личность тем самым достигает высшей возможной для данного времени ступени нравственности. Но гармония между личностью и человечеством будет только в том случае, если личность своим существованием и всею своею жизнью будет способствовать подъему жизни в сумме, интенсивности и ценности во всем человечестве, если, одним словом, она станет одним из условий прогрессивного и всестороннего развития всего человеческого рода.

Итак, если в настоящее время индивидуальная личность и не может сказать, что она с миром составляет одно гармоническое целое, то она может и должна во всяком случае стремиться к тому, чтобы составить подобное гармоническое целое со всем человечеством, должна проникнуться этой великой идеей и стараться осуществить ее в той мере, в какой возможно. Светлый образ объединенного и гармонически связанного внутри себя человечества, нераздельной частью которого каждая личность является, должен быть для нее путеводной звездой; в общей работе со всем человечеством и для всего человечества личность, насколько она действительно стремится стать нравственной личностью, должна видеть высший смысл и значение своей жизни.

Таким образом мы пришли к идее работы личности для всего человечества, к идее, являющейся практически в данное время высшим нравственным идеалом. Идеал содействия личности развитию всеобщей мировой жизни, или работы личности для всего мира, может быть осуществлен только тогда, когда все человечество действительно станет солидарным целым, когда внутри его прекратится всякая борьба человека с человеком, какие бы утонченные и скрытые формы она ни принимала — когда человечество образует одну всеобщую кооперацию всех людей для всеобщего взаимного развития. Тогда объединенное человечество, достигнув гармонии внутри себя, может поставить своей задачей установление гармонии в мире, а пока мировая гармония есть не более как только светлая поэтическая греза, продукт религиозного или метафизического творчества. Мы оставим ее поэтому в стороне и обратимся к анализу идеи работы личности для всего человечества. Посмотрим, какие частные производные идеи могут быть выведены из этой общей и основной.

Прежде всего мы должны отметить следующее: работа личности для всего человечества только тогда действительна имеет нравственный характер, когда она совершается сознательно и свободно, по естественному побуждению личности, а не в силу какого бы то ни было явного или скрытого принуждения. Только сознательная и свободная, но отнюдь не механическая и принудительная работа личности для человечества может быть высшим нравственным идеалом. В самом деле, нетрудно показать, что только в этом случае жизнь и деятельность отдельной личности могут иметь наиболее плодотворное значение для всего человечества, могут в наибольшей степени способствовать приближению того времени, когда все человечество станет действительно одним гармоническим целым, одним солидарным союзом всех людей между собою. Ведь высшая солидарность и высшая гармония, к которой стремится в конечном пределе все человечество, заключается в сознательном соединении свободных и независимых личностей, но отнюдь не есть солидарность рабов, какие бы утонченные формы это рабство ни принимало. Только подобного рода солидарность, т. е. солидарность, основанная на сознательном и свободном стремлении к соединению друг с другом связанных между собою существ, отличается прочностью и устойчивостью. Солидарность же и гармония, в основе которых лежит та или другая форма явного или скрытого принуждения, представляют только внешнюю гармонию, обусловленную тем или иным счастливым стечением обстоятельств, и потому имеют только временный и случайный характер. Прекращается это случайное сцепление обстоятельств, и целое, связанное только чисто внешним, принудительным и механическим образом, естественно, само собою распадается на свои составные части.

Таким образом мы неизбежно приходим к идее свободной и независимой личности, развитие жизни которой ничем не стесняется, которая может беспрепятственно развивать все свои силы и способности, может расширять свою активность во все стороны и во всех направлениях и без конца увеличивать сферу ее приложения. Чем личность свободнее от каких бы то ни было цепей, тем большее она значение получает для развития и подъема жизни во всем человечестве, для укрепления и расширения среди него солидарности и гармонии. «Как биологически, так и социологически, — говорит Гефдинг, — свобода является имеющим большое значение средством прогресса»⁸.

Но чем личность свободнее, чем более она имеет возможности сознательно и целесообразно развивать все свои силы, дарования и способности, тем более она вместе с тем имеет и возможности становиться совершенной личностью. От идеи о свободной личности мы неизбежно приходим к идее о совершенной личности. Только совершенный человек, все силы и способности которого достигли максимума возможного развития, может стать и наиболее совершенным работником в деле развития солидарности среди человечества, может в наибольшей степени способствовать совершенствованию всего человечества, обращению его в одну всеобщую кооперацию всех людей для всеобщего взаимного развития, в одно гармоническое, совершенное общество.

Совершенное общество и совершенный человек в нерасторжимой, органической связи друг с другом составляют нравственный идеал, выраженный в его наиболее развитой форме, а высшее этическое предписание сводится в конце концов к следующему: стремись стать наиболее совершенною во всех отношениях личностью, чтобы иметь возможность в наибольшей степени содействовать осуществлению идеи совершенного человечества, совершенного общества. «Ты — часть великого целого, называемого человечеством, — как бы говорит этический идеал отдельной личности, — и высший смысл твоей жизни, твоего развития, твоего совершенствования — в наиболее плодотворной и успешной деятельности для этого целого, в работе над тем, чтобы оно становилось лучше, выше и совершеннее как в физическом, так и в нравственном отношении, чтобы оно воплощало в своих общественных учреждениях и в формах своих общественных отношений больше правды и справедливости. Развивай себя, свои силы и способности для этой работы и при помощи этой работы; пусть ни одно твое дарование, как бы ничтожно оно ни было, не останется для нее неиспользованным!.. в ней высший цвет и благоухание твоей жизни, без нее она засохнет, завянет, умалится и будет лишена всякого смысла и значения. Только слив себя с человечеством, только сделав его дело своим делом, делом всей своей жизни, ты и сам, как личность, можешь достигнуть наибольшей возможной для тебя полноты развития и совершенства; вне же человечества, отдельно от него, ты так же лишен смысла и значения, как растение — без земли, воды и воздуха. Человечество — это почва, на которой ты вырос, благодаря которой ты развился и можешь продолжать развиваться все далее и далее; человечество — это тот воздух, которым ты дышишь и без которого духовно ты застыл бы и замер навеки... Твой бескорыстный, самоотверженный труд для человечества может только в слабой ничтожной степени отплатить человечеству за то, чем ты ему обязан, и только при помощи этого труда твоя жизнь и твоя личность могут приобрести нравственную ценность и стать совершенными...»

Таковы в общих чертах основные нравственные идеи, до выработки которых лучшая часть человечества достигла в настоящее время.

Но нравственных идей одних еще недостаточно для того, чтобы поставить человека на путь нравственной деятельности. Это доказывается существующими случаями «нравственной бесчувственности», известной под именами нравственного сумасшествия, импульсивного сумасшествия, инстинктивной мономании и др. В большинстве случаев подобного рода субъекты, пораженные этим недостатком, «очень хорошо знают правила морали, имеют отвлеченное понятие о добре, зле и долге, привитое им воспитанием», но «все это не имеет на их поведение никакого влияния. У них есть нравственные понятия, но нет нравственных чувствований, т. е. предрасположения к известному образу действия и чувствования»⁹. Нравственный идеал для того, чтобы быть двигательной силой в жизни человека, должен быть не только продуман, но и прочувствован, должен сводиться не только к совокупности тех или других идей, но должен опираться также на те или другие нравственные чувства или эмоции. Нравственный идеал, не одушевленный и не поддерживаемый нравственными чувствами, есть мертвая сила и не может иметь плодотворного значения.

Каковы же те нравственные чувствования, которые должны быть культивируемы для того, чтобы нравственные идеи могли действительно стать руководящими началами в нашей жизни? Мы говорим нравственные чувствования, а не нравственное чувство, потому что, как это совершенно верно замечает Рибо, «нравственная эмоция очень сложна», это не простой акт, а сумма стремлений, и подобно всем другим элементам психической жизни она подлежит развитию и совершенствованию или разложению и упадку. Как всякое сложное чувство, нравственная эмоция не может быть одинаковой у всех людей и на всех ступенях развития общественности¹⁰. В нашу задачу не входит здесь подробное изложение генезиса нравственной эмоции и всех постоянных и преходящих элементов, которые она могла или может заключать в себе. Мы остановимся только на тех нравственных чувствованиях, какие предполагает обрисованный нами высший этический идеал, до выработки которого достигла наиболее развитая часть человечества в настоящее время.

Ставя своею высшею задачею содействие развитию жизни и подъему ее в своей ценности у всех живых существ, способных к подобному развитию, взятых ли каждое в отдельности или в своих социальных сочетаниях друг с другом, — высший нравственный идеал предполагает прежде всего безграничную любовь к жизни, где бы и как бы она ни проявлялась, или, вернее, к развитию жизни, к ее подъему в своей интенсивности, широте и цельности. Любить жизнь во всех ее обнаружениях, где она нам является, как развитие, как поднятие с низшей ступени на высшую, как свободная активность, как неутомимая деятельность, ведущая личность все вперед и вперед, как все возрастающая в своей широте гармония, как объединение и солидарность, захватывающие все более широкий круг существ и сливающие их со все большего числа сторон, — вот общее основное чувство, которое составляет подкладку этического идеала.

В своей самой высшей форме, которую мы только можем себе представить, это чувство охватывает собою развивающуюся жизнь всего мира, взятого как целое, и таким образом в конечном своем пределе является не чем иным, как «любовью к миру», другими словами, тем чувством, в котором личность духовно сливается со всем миром в одно гармоническое целое. Но достигнет ли когда-нибудь любовь к жизни этой предельной своей формы, наступит ли когда-нибудь такое время, когда личность действительно будет в состоянии составить со всем миром одно гармоническое целое, — этого мы сказать не можем. Быть может, это тот предел, к которому развитие будет бесконечно приближаться все более и более, никогда, однако, его не достигая вполне. Во всяком случае, можно сказать только одно, что до тех пор, пока законом мировой жизни будет являться антагонизм сил и интересов и борьба за существование во всех ее видах, до тех пор и любовь к жизни не будет в состоянии принять такого широкого характера. Чтобы она могла охватить собою весь мир, для этого надо, чтобы этот нестройный и хаотический мир от антагонизма и борьбы сил перешел к их кооперации и гармонии, чтобы все, что мы только находим в мире, способствовало великой цели всеобщего развития жизни. Но мировую гармонию отдельный, изолированный человек бессилен осуществить; если она когда-нибудь и станет действительным фактом, то это может быть во всяком случае только делом всего объединенного человечества, планомерные, систематические усилия которого только и в состоянии создать что-нибудь действительно великое. На пути к осуществлению мировой гармонии, составляющей скорее метафизическую грезу, предстоит пройти еще одни ворота: прежде всего должна быть достигнута и осуществлена гармония среди человечества, прежде всего из его жизни должны быть устранены всякие следы конкуренции и борьбы за существование, и человечество объединено в одну всеобщую кооперацию сознательных, самобытных и свободных личностей. Раньше, следовательно, чем любовь к жизни примет такой широкий и всеобъемлющий характер, что станет любовью к миру, она должна в своем развитии принять еще другую менее широкую, частную и переходную форму, она должна стать любовью к человечеству, к всестороннему и полному развитию общечеловеческой жизни. Любовь к человечеству — вот та форма любви к жизни, которую надо культивировать в настоящее время, вот то чувство, которое должно составить опорную точку для реализации высшего нравственного идеала в том виде, как он очерчен был нами выше.

Но тут перед нами возникает следующий важный вопрос, на который мы уже натолкнулись, говоря о любви к миру. Мы видели там, что любовь к миру не может возникнуть и развиться до тех пор, пока мир представляет нечто нестройное, хаотическое, пока законом его жизни является антагонизм сил и борьба за существование во всех ее видах. Подобно этому можно было бы спросить: как можно любить все человечество, когда человечество распадается на ряд отдельных личностей, далеко еще не связанных между собою в одно стройное солидарное целое? Ведь только тогда, когда человечество действительно будет представлять один всеобщий союз всех людей, одно гармоническое целое, только тогда оно и может стать реальным объектом человеческой любви. А пока предметом этой любви могут быть только отдельные личности или небольшие группы людей. Все это верно и тем не менее уже и в настоящее время может и должна быть культивируема любовь к человечеству, ибо она составляет истинную основу этического идеала. Допустим, что в настоящее время, при современных условиях жизни, наша любовь может иметь своим предметом только отдельных людей или только небольшие группы их, но ведь ничто же нам не мешает любить и отдельную личность и группу таких личностей прежде всего и главным образом как представителей будущего солидарного человечества, как защитников его интересов, как работников, подготовляющих почву и создающих условия для осуществления великой идеи всеобщего братства всех людей и всех народов. В этом смысле в каждом отдельном человеке можно и должно любить все человечество. Любовь к отдельной личности, приобретшая такой широкий характер, есть то, что может быть названо нравственною любовью. Таким образом, нравственная любовь — есть та конкретная форма, которую принимает общая, неопределенная любовь к человечеству.

Спрашивается теперь, каким же образом должна относиться личность к самой себе? должна ли она любить себя или нет? Не должны ли мы вовсе отвергнуть всякое чувство любви к себе, как служащее выражением самого низкого и отвратительного эгоизма? На этот вопрос, по-видимому, можно было бы ответить следующее: личность должна относиться к самой себе так же, как и к другим окружающим ее людям, должна и на себя одинаковым образом смотреть, как на часть человечества, должна любить в лице своем будущее солидарное, объединенное человечество, должна видеть в себе работника, таскающего кирпичи для фундамента, на котором воздвигнется величественный храм будущего, храм свободного коллективного труда всех людей над поднятием в ценности и облагорожением как индивидуальной, так и общественной жизни. Ее любовь к самой себе должна принять характер той нравственной любви, о которой мы говорили выше.

Чувство любви к себе или к лучшей части своего «я», благодаря которой мы духовно сливаемся, в более или менее широкой степени, со всем человечеством и которая в конце концов побеждает все низшие стороны нашей природы, может быть названо еще, иначе, чувством нравственного достоинства, сознанием своей цены как нравственной личности, и сводится к деятельному стремлению дать своей личности эту нравственную ценность. Эта любовь к себе как возможной нравственной личности, необходимо должна быть вырабатываема, так как она является той побудительной причиной, которая заставляет отдельного человека неутомимо работать над своим нравственным самоусовершенствованием.

Но человек может приобрести нравственную ценность только в том случае, если он будет чувствовать и сознавать себя как часть великого целого, называемого человечеством, и если он будет развивать свою личность для того, чтобы эта последняя послужила источником развития жизни среди человечества. Чувство нравственного достоинства в его наиболее развитой форме тесно связано с сознанием, что развитие индивидуальной жизни может быть достигнуто только путем работы над развитием жизни общечеловеческой и что главная и высшая цель саморазвития и заключается в том, чтобы сделать индивидуума совершенным орудием прогрессивного развития жизни во всем человечестве. Нравственное самосовершенствование отдельной личности достигается только путем деятельности этой личности над тем, чтобы все человечество, частью которого эта личность является, стало совершенным в нравственном отношении, а если это возможно, то чтобы и весь мир, как целое, приобрел нравственную ценность. В работе над нравственным развитием человечества заключается высший смысл работы личности и над собственным нравственным самосовершенствованием.

Таким образом, чувство любви к себе как возможной нравственной личности, или чувство нравственного достоинства, самым тесным образом связано с чувством любви к другим, как к существам, способным стать нравственными существами, способным приобрести нравственную ценность.

Чувство, побуждающее нас содействовать развитию других людей, заставляющее нас прилагать все свои старания к тому, чтобы «сделать из существ, живущих зоологическою жизнью, — нравственных личностей»¹¹ — есть справедливость.

Справедливость может быть определена нами как такое чувство, в силу которого мы признаем ценность и значение за каждою индивидуальною жизнью и стараемся о том, чтобы эта ценность получила свое признание в совершенной организации общественных отношений. Чувство справедливости в его высшей форме побуждает нас стремиться к организации всего человечества в одно совершенное гармоническое общество, которое даст возможность каждой индивидуальной личности, входящей в его состав, развиться до той полноты развития, до которой только она может развиться по природе заложенных в ней сил, способностей и дарований.

Таким образом, резюмируя все предшествующее, мы можем сказать, что если чувство нравственного достоинства есть та форма, которую нравственная любовь принимает, поскольку предметом ее является сама индивидуальная личность, то чувство справедливости есть та форма, которую принимает нравственная любовь, насколько предметом ее служат другие люди, насколько она опирается на признание нравственной ценности за каждою индивидуальною жизнью. Основным чувством, служащим точкою опоры для нравственного идеала, в том виде, как он был определен выше, во всяком случае является нравственная любовь.

Если нравственные идеи и нравственные чувства достаточно сильны в человеке, чтобы устоять в борьбе с эгоистическими и низшими влечениями его природы и противообщественными стремлениями и инстинктами, которые могли быть унаследованы им от предков или внушены окружающею средою, то они властно двигают человеческою волею и приводят к тому, что может быть названо нравственною деятельностью или нравственным поведением. Воля, двигательной пружиной которой являются нравственные идеи и нравственные чувства, становится нравственной волей. Чем более такая воля обнаруживается в действии, тем более она упражняется, тем более нравственное действие делается для нее легким и возможным. Каждое хорошее действие имеет не только один внешний результат, но и результат внутренний, выражающийся в том, что человек все более делается предрасположенным к добру. Действуя нравственно, обнаруживая свою нравственную волю, совершая хорошие поступки, — индивидуальный человек вместе с тем вырабатывает в себе тот нравственный характер, который составляет необходимое условие для сколько-нибудь прочной, плодотворной и устойчивой нравственной деятельности. Нравственный характер — это сформировавшаяся путем деятельности и закалившаяся в борьбе с препятствиями воля, которая стала способной противостоять всяким искушениям и отныне будет двигаться неуклонно вперед в направлении нравственного идеала. Весь вопрос нравственного воспитания и сводится к сформированию подобного нравственного характера или организованной, твердой и устойчивой воли.

Каким путем воля в человеке становится нравственной? Какую роль в этом процессе играет среда? Прежде чем ответить на эти вопросы, мы должны постараться выяснить себе, что следует понимать под волею вообще, каковы ее характерные особенности как психологического факта, в чем выражается развитие и совершенствование воли и не является ли нравственная воля вместе с тем и наиболее совершенной волей, т. е. волей, стоящей на более высокой ступени развития.

IV. Характерные особенности воли как психологического факта

Современная научная психология, стоящая на почве опыта и строго проверенных фактов, в лице таких выдающихся мыслителей, как, например, Вундт, Гефдинг и др., понимает волю как своеобразный факт сознания, не сводимый ни на представление, ни на чувствование, хотя тем не менее нераздельный от них и всегда сопутствуемый ими. Нет ни одного волевого акта, который не заключал бы в себе те или другие элементы чувствования и представления: отделить его от этих последних можно только путем отвлечения, в действительности же и воля, и чувствование, и элементы познания (представления и ощущения) составляют одно нераздельное целое.

Какие же качества можно считать характерными для воли, если мы представим себе исключенными из нее все элементы познания и чувствования? В таком случае останутся только два основные качества — самодеятельность и единство. И эти качества характеризуют как отдельный акт воли, так и целый последовательный ряд таких актов, поскольку в них проявляется одна и та же воля.

По мнению Рибо, например, все болезненные случаи воли сводятся «к независимости, неправильности, изолированности, анархии действий»¹². Предположить отдельные акты воли вне всякой связи друг с другом — значит предположить и отсутствие самой воли. Отдельные акты воли перестают быть в собственном смысле этого слова волевыми актами, раз только между ними не существует никакой связи, раз только они не могут составить одно неразрывное, связное целое. Это бывает, например, в тех случаях, когда в индивидууме действуют внезапные, неудержимые импульсы, которые не вступают в связь с другими стремлениями, которые выходят, так сказать, из общего ряда и начинают повелевать вместо того, чтобы подчиняться. Когда эти импульсивные стремления перестают быть случайными и делаются привычными, тогда воля становится только исключением. «Еще немного ниже и воля является уже простою случайностью. В ряду непрерывно следующих друг за другом и ежеминутно меняющихся импульсов случайное хотение едва, и то изредка, находит условие для своего существования; тут уже остаются только причуды»¹³. Образцом такой совершенной бессвязности действий, такого полного отсутствия единства между ними является истерический характер. Вот как Рибо характеризует последний: «Истеричные волнуются и находятся во власти своих страстей. Все почти разновидности их характера и их умственного состояния могут быть выражены в следующих словах: они не умеют, не могут и не хотят хотеть»¹⁴.

Вместе с тем, как между последовательными действиями исчезает единство и связь, которые допускали бы считать эти действия проявлением одной и той же воли, исчезает также и то чувство самодеятельности, которое характеризует всякое истинное хотение. Человек, который действует, повинуясь минутным побуждениям, сильным страстным порывам, стремлениям настолько могущественным, что они подавляют все другие стремления его природы, — не чувствует себя самодеятельным и активным. Это достаточно подтверждается фактами психологического самонаблюдения и может быть проверено каждым человеком над самим собою. Чувство самодеятельности и активности в наибольшей степени связано только с теми действиями, которые представляют результат сознательного, обдуманного выбора и решения. А что такое, в сущности, подобный сознательный и обдуманный выбор, как не сравнение новых предполагаемых к достижению целей со старыми, которые уже достигались личностью ранее, или с теми позднейшими целями, которые могут быть для нее возможны в более или менее ближайшем или отдаленном будущем, — как не определение гармонии или соответствия между ними. Чем шире это сравнение, тем сознательнее и обдуманнее выбор, тем совершеннее волевой акт, являющийся его результатом, тем более личность чувствует себя самодеятельной и активной. Совершенство волевого акта как такового прямо пропорционально степени связи и единства, существующей между ним и другими волевыми актами, которые совершались ранее или могут еще совершаться личностью в будущем.

Таким образом, как мы видим, воля не исчерпывается в одном действии, но предполагает целый непрерывный ряд действий, связанных в одно неразрывное, более или менее гармоническое целое. Если последовательные действия не объединяются между собою, если связь нарушена, то не существует в строгом смысле и того, что могло бы быть названо волей. Все это дает нам право каждое отдельное действие воли рассматривать как член целой системы действий, а отдельную ставимую волею цель — как член целой системы целей. Чем в большей степени отдельные акты воли образуют одну систему волевых действий, а отдельные цели, достигаемые этими действиями, — одну систему целей, тем в большей степени воля может быть считаема нами совершенной, тем на более высокой ступени развития она находится.

Но волевые акты или цели только в той мере соединяются в одну систему, в какой они не находятся между собою в противоречии, т. е. не уничтожают, не исключают взаимно друг друга, но, напротив того, находятся друг с другом в соответствии. Одним словом, можно сказать, что воля тем в большей степени совершенна, чем более отдельные акты воли кооперируют друг с другом, а отдельные цели гармонируют между собою, и тем в большей степени несовершенна, чем более отдельные акты воли находятся в антагонизме друг с другом, а отдельные цели — в дисгармонии.

Степень совершенства воли измеряется, таким образом, степенью кооперации отдельных актов воли и степенью гармонии отдельных целей. Но кроме этого показателя совершенства воли другим показателем ее совершенства является количество целей. Наиболее совершенная и наиболее развитая воля преследует и наибольшее количество целей, находит свое выражение и в наибольшем количестве отдельных актов иди действий. Развитие воли есть одновременно возрастающая связь и кооперация отдельных действий, прогрессирующая гармония целей, и в то же время это есть возрастание суммы действий, расширение системы целей.

К этому надо еще прибавить, что чем совершеннее воля, тем более сложный и широкий характер приобретает каждое отдельное действие ее. Этот факт может быть выражен еще несколько иначе, если от самого процесса волевой деятельности мы обратим свое внимание на цели, достигаемые этою деятельностью. С развитием, каждым отдельным действием достигается все более и более широкая цель, охватывающая в себе, как в одной системе, все большее количество более узких целей. Но вместе с тем как все действия, совершаемые человеком, так и все цели, последовательно ставимые им, стремятся все в большей степени составить одну беспредельно расширяющуюся систему человеческих действий и человеческих целей, в которой каждое единичное действие и каждая единичная цель являются нераздельною, органическою составною частью последней. Развитие воли, таким образом, связано как с возрастанием объединения ставимых и достигаемых целей — так и с возрастанием самого количества целей. Если первоначально цели, которые ставит себе человек, могут иметь своим предметом только непосредственно близкое, только существенным образом наше личное «я», то с развитием воли наши цели распространяются на все более и более отдаленные предметы, приобретают все более безличный и широкий характер: мы начинаем хотеть не только для себя, но и для других людей. Конечный предел развития воли, если только он мыслим, будет достигнут нами тогда, когда мы будем хотеть не только для непосредственно близких нам людей, но для всего человечества, а если это возможно, то и для всего мира. Таким образом, воля поднимается на все более высокую ступень по лестнице развития по мере того, как она освобождается от узких, своекорыстных, эгоистических целей и становится все более и более широкой, бескорыстной и любящей, по мере того как все более обширный круг человеческих существ делается идеальным предметом ее стремлений.

Нам необходимо отметить еще одну, очень существенную характеристическую черту процесса развития воли. Мы видели, что развитие воли на пути к совершенству выражается как в увеличении количества и сложности целей человеческой жизни, так и в возрастающем объединении их между собою, в стремлении составить одну систему, одно гармоническое целое. Выраженный другими словами, этот факт явится нам как возрастание и расширение творческой деятельности. Воля есть деятельность творческая по преимуществу, и чем выше поднимается она в своем развитии, тем рельефнее становится ее творческий характер. Эта сторона развития воли заслуживает того, чтобы на ней остановиться подробнее.

В интересной статье Пьера Жане, носящей заглавие Etude sur un cas d’aboulie et d’idées fixes (Revue philosophique за 1891 г., № 3 и 4), мы имеем подробное описание наблюдений, произведенных им над одной молодой девушкой, 22 лет, в которой было замечено почти полное уничтожение способности, называемой волею. Факт, наиболее бросающийся в глаза, который прежде всего констатируется у этой больной, и первый симптом, на который она жалуется, если ее спрашивают — это необыкновенная трудность движений всякого рода. У нее совершенно исчезла воля как способность решиться исполнить какое-нибудь действие, совершить какое-нибудь движение. Марсель, как называет ее условно Жане, уже с давнего времени не в состоянии ни на что решиться, даже на самое пустяшное дело. Она не знает, следует ли пойти погулять или остаться сидеть в кресле и в присутствии этого тяжелого вопроса она остается неподвижной целый день, бормоча: «что делать? Боже мой, что делать?» Но воля у нее исчезла не только как способность решиться, но и вообще как способность добровольно, а не автоматически произвести какое-нибудь определенное движение или предупредить, задержать исполнение каких-нибудь движений. Действия автоматические не только у нее сохранились, но даже проявляются в необыкновенно сильной, преувеличенной степени. Всякий образ какого-нибудь акта подобного рода становится импульсивным и, не встречая никакой задержки со стороны бессильной воли, ведет к совершению самого акта.

Но надо заметить, что колебание и бессилие, обнаруживаемые этой больной, в действительности очень изменяются, смотря по степени ее болезни в разное время, и даже в одно и то же время они крайне различны, смотря по природе действий, которые следует совершить и которые не кажутся трудными все в одинаковой степени. Так Марсель, например, когда ей предлагали брать со стола разные находящиеся там предметы, с большою легкостью брала предмет известный и обычный и с большим трудом могла взять предмет новый, который ей не приходилось ранее никогда брать в руки: свой вязальный крючок она брала со стола всегда довольно удовлетворительно, с одной или двумя минутами колебания, но ей требовалось десять минут или четверть часа, чтобы взять карандаш чужого человека. Вообще трудность движения здесь была в прямом соотношении с его новизною. Это обстоятельство легко может быть проверено на всем поведении Марсель. Она, например, вполне неспособна разговаривать с каким-нибудь новым лицом; ей необходимо было два месяца, чтобы привыкнуть говорить с автором упомянутой нами статьи, затем она разговаривала с ним вполне свободно. Самым тягостным для нее является всегда начало действия, под которым отнюдь не следует понимать материальный факт приведения в движение мускулов, до этого времени находившихся в покое. Всякому такому движению мускулов всегда предшествует образование той сложной совокупности идей и образов, которая необходима для того, чтобы представить себе долженствующее быть совершенным действие. Эта связанная совокупность образов и идей, этот синтез, как называет ее Жане, не бывает буквально одинаков для двух актов, как бы они ни казались похожими друг на друга. Образование этого синтеза — вот что представляется трудным для Марсель, тогда как повторение того же самого синтеза, раз он уже совершен, для нее легко. Все это приводит Жане к установлению следующего важного различия между действиями автоматическими и действиями волевыми: «действия автоматические — это действия, для которых достаточно повторения старого синтеза образов, уже связанных вместе в одно целое, одним словом, действия, которые были уже прежде предметом воли; воля же... есть образование этих новых синтезов. Действие является волевым только в силу своей новизны»¹⁵.

Однако это заключение, по-видимому, противоречит многим другим фактам, наблюдавшимся у упомянутой нами больной. Так, во-первых, если Марсель предлагают пойти поискать какой-нибудь предмет, который она никогда ранее не брала в руку, то она не остается абсолютно неподвижной: она поднимается с места, протягивает руку и т. д., одним словом, ей удается привести в исполнение некоторую долю полезных движений. Это обстоятельство объясняется тем соображением, что, в сущности говоря, действие, которое предстоит выполнить Марсель, не является абсолютно и вполне новым, оно слагается из совокупности прежних актов, которые она может совершать легко. Другое затруднение заключается в следующем. В некоторые дни, когда болезнь принимает особенно тяжелый характер, что случается с Марсель довольно часто, она становится вполне неподвижной и утрачивает способность выполнять действия даже наиболее обычные. Она не в состоянии уже более разговаривать даже с лицом, с которым ей приходилось разговаривать сотни раз, не в состоянии более одеваться, подняться с кресла и т. д. Чем объяснить подобное явление? Тем, что не существует действия, которое было бы буквальным повторением прежнего действия и не заключало бы в себе хотя ничтожной доли новизны. «Никто не купается дважды в одной и той же воде, сказал древний мудрец: вселенная изменяется непрестанно, и как бы ни казались наружно тожественными обстоятельства, среди которых мы находимся, всегда существует перемена или вне нас, или внутри нас самих, которая требует нового приспособления, нового усилия. Так как будущее никогда не бывает точным повторением прошлого, то акт сознательный никогда не бывает актом вполне автоматическим. Всегда бывает необходимо делать усилие, изобретать, хотеть немного, даже для того, чтобы повторить действие наиболее обычное»¹⁶. Нет ничего удивительного поэтому, что в те моменты, когда болезнь Марсель принимает наиболее тяжелый характер, когда воля в ней кажется сведенной почти к нулю, она теряет способность выполнять действия даже наиболее обычные.

Таким образом, как мы видим отсюда, по существу своему волевой акт является своего рода творчеством; поскольку действие утрачивает этот творческий характер, поскольку оно является только повторением старого, постольку оно перестает быть волевым и становится автоматическим. Но таким образом волевое действие представляется нам только в той мере, в какой мы будем иметь в виду его внутреннюю сторону, безотносительно к тем внешним результатам, которые являются его последствием. С точки зрения этих внешних результатов волевая деятельность не всегда бывает творчеством, т. е. созданием из известных данных, находящихся налицо, материалов новых, более сложных сочетаний, новых более высоких форм, она очень часто является разрушением и уничтожением или вообще имеет отрицательный характер. Воля человека находит себе применение, например, не только в форме целесообразного труда, который заставляет поля покрываться питательными злачными растениями, который из различных строительных материалов, разбросанных там и сям, воздвигает человеческие жилища и т. д. Наряду с этой положительной, творческой, созидательной деятельностью мы наблюдаем, к сожалению в очень широких размерах, и деятельность разрушительную, деятельность отрицательного характера. Человек не только обрабатывает и засевает поля, он их топчет и уничтожает взошедшие на них посевы, он не только строит и воздвигает жилища, он их также уничтожает при помощи огня или какими-нибудь другими способами. Такой двойственный характер деятельность человека может носить не только в отношении к неодушевленной природе, но и в отношении к живым существам, животным и людям — он может их убивать, наносить им вред, оскорблять, дурно обращаться с ними или же, наоборот, он может спасать их от опасности, помогать им, заботиться о них, облегчать их страдания, увеличивать их радости. Какой бы характер, положительный или отрицательный, ни носила волевая деятельность человека, что касается ее внутренней стороны, она всегда остается творчеством, потому что всегда требует синтеза идей и образов, при помощи которого только мы и можем себе представить ряд тех действий, каков бы он ни был, который нам предстоит исполнить.

Но хотя деятельность воли, рассматриваемая с внешней стороны, в ее результатах и носит указанный двойственный характер, тем не менее уже в силу присущих самой духовной жизни законов развития отрицательная деятельность стремится отступить на задний план и дать полный простор для положительной, созидательной деятельности. «Разрушительная деятельность, — говорит Рибо, — сопровождается чувством удовольствия, но это удовольствие патологическое, потому что служит источником зла. Охранительная или созидательная деятельность сопровождается удовольствием чистым, не оставляющим после себя никакого тяжелого чувства; это удовольствие имеет поэтому стремление повторяться и разрастаться: предмет или лицо, его доставляющие, становятся притягательным центром, источником приятных ассоциаций»¹⁷.

Развитие воли с этой точки зрения нам представится как расширение сферы внешней творческой, созидательной деятельности, причем размер творческой деятельности возрастает не только если иметь в виду всю систему волевых действий, наблюдаемых у данной личности, но и каждое отдельное действие развивающейся воли захватывает все более и более широкие области как материал для своего творчества. Чем выше ступень развития, на которой находится человеческая воля, тем более интенсивный и широкий характер проявляет творческая деятельность человека, принося с каждым своим обнаружением все большее количество и все более глубоко отличающихся от прежнего, новых продуктов, которые служат исходною точкою для нового, еще более широкого и интенсивного творчества. Конечным пределом здесь будет служить то, когда все человечество, а если возможно — и весь мир, составят материал для этой интенсивной творческой деятельности человека, для создания «нового человечества», а если это возможно, то и «нового мира», воплощающих в своей жизни высший этический идеал всеобщей кооперации всех живых существ для взаимного совершенствования и развития.

V. Значение среды в процессе развития воли. Значение природы в процессе расширения целей, ставимых человеческой волею

Мы видели выше, что развитие воли выражается в прогрессивном умножении количества целей, преследуемых человеком в его жизни, а также и в возрастающем объединении этих целей между собою, в установлении между ними все большей и большей гармонии. Какое значение в этом процессе развития может иметь среда? Каким образом она может явиться фактором или благоприятствующим ему, или, наоборот, стесняющим его и задерживающим?

Несколько простых и несложных соображений дадут нам возможность очень легко понять ту роль, которую среда играет или может играть в деле развития воли, представляющем вместе с тем и ее совершенствование в нравственном отношении. Воля есть способность к деятельности известного рода. В этой деятельности, в ряде волевых актов она находит свое выражение. И чем чаще эта деятельность обнаруживается, чем больше поводов в жизни человека для волевых действий, тем более разовьется в нем и воля. С физиологической точки зрения воля есть функция, органом которой являются известные доли головного мозга, и как всякая функция она развивается только путем упражнения. Упражнение совершенствует орган и вместе с тем делает более совершенной и самую функцию. И наоборот недостаток упражнения, отсутствие деятельности имеет своим последствием то, что орган мало-помалу атрофируется и делается все менее способным к исполнению своей функции.

Итак, нужно действовать, нужно совершать волевые акты, нужно достигать тех или других целей, только тогда и будет развиваться в нас та способность, которую мы называем волею. Глаз должен смотреть постоянно: различать свет от темноты, цвета друг от друга, формы и очертания предметов — только тогда он и разовьется. Предположите глаз лишенным света, предположите, что он постоянно находится в почти абсолютной темноте, и он утратит свою способность в должном размере исполнять свое назначение. Так и воля. Представим себе, что внешняя среда та-нова, что нет никакой необходимости, никакой побудительной причины для волевых действий — в таком случае и воля человека будет лишена всяких данных для дальнейшего своего развития. Постараемся определить теперь более подробно то качество среды, которое является в отношении воли тем же, чем является свет в отношении глаза.

Мы видели выше, что действие бывает волевым только в силу его новизны, т. е. когда для совершения его требуется построение в сознании новой объединенной совокупности идей и образов, и что, наоборот, когда для совершения действия бывает достаточно того сочетания образов и идей, которое было уже образовано нами ранее, действие тем самым утрачивает свой волевой характер и становится автоматическим. Отсюда следует, что при наличности одних и тех же потребностей, стремлений и целей, которые себе ставит данная личность, необходимо, чтобы эти потребности, стремления и цели каждый раз ей приходилось удовлетворять и достигать при изменившихся условиях. Представим себе, что среда приняла настолько постоянный, неизменный и устойчивый характер, что при достижении своих целей человеку всегда приходится иметь дело со старою, уже известною ему совокупностью условий и обстоятельств, что ему остается только повторять действия, которые совершались им уже ранее — в таком случае исчезнет совершенно надобность в действиях волевого характера, в таком случае человек всецело обратится в автомата, в машину, у которой на всякую внешнюю реакцию со стороны среды есть уже готовые, наперед составленные ответы. Тогда можно будет сказать, что человек вполне приспособился к своей среде, и такое полное приспособление знаменует собою и полное исчезновение в нем сознательной воли, превращение его в машину, которая хотя и отлично отвечает на самые сложные воздействия среды, но каждый ответ которой так же непроизволен, как непроизвольно, например, кукла, дернутая за шнурок, выкрикивает слова «папа» или «мама». Вся суть здесь в установившихся, — благодаря постоянному взаимодействию между индивидуумом и средой, которую мы предположили неизменной, — известных, более или менее сложных форм реакции индивидуума на внешние впечатления среды, состоящих из ряда действий, развертывающихся с роковою, неумолимою неизбежностью, раз только дано известное внешнее впечатление.

Таким образом, для развития воли в человеке, при прочих равных условиях, необходимо, чтобы окружающая его среда не сохраняла неизменный и постоянный характер, но чтобы она в большей или меньшей степени непрерывно изменялась, так чтобы каждое новое действие с его стороны встречалось бы с новыми условиями и потому вынуждено было бы иметь волевой, а не автоматический характер.

Но и этого одного условия еще недостаточно. Среда может быть изменчива в высшей степени, и все-таки в ней могут отсутствовать условия для развития в человеке воли. Представим себе такой, по-видимому, невозможный случай, который, однако, хотя отчасти находит себе место в действительной жизни. Предположите, что среда, окружающая человека, такого рода, что каждая его потребность, каждое его стремление удовлетворяются сами собою, как только они в нем зародятся, что стоит только представить себе цель, как она тотчас же и достигается; например, стоит только человеку захотеть есть, а перед ним, как это часто рассказывается в сказках, явится немедленно и накрытый стол со всякими яствами и питиями и т. д. При таких условиях, когда наши желания как бы «по щучьему велению, по человечьему хотенью» удовлетворяются сами собою, когда с нашей стороны для удовлетворения их не требуется никакой деятельности, никакого усилия — не может развиться и воля. В этом отношении, например, неблагоприятным обстоятельством для развития в ребенке воли является, когда предупредительно исполняют все его желания, даже те, удовлетворения которых он мог бы достигнуть при помощи своих слабых и неуверенных усилий. Мы часто действуем за ребенка там, где бы надо предоставить ему действовать самому, и тем самым ослабляем в нем развитие той сознательной воли, которая выведет его впоследствии на светлую дорогу нравственности.

Каковы бы ни были природные и общественные условия, нужно действовать, действовать и действовать, нужно стремиться к тем или другим целям и достигать их собственными усилиями; и все то во внешней среде оказывает пагубное влияние на развитие воли в человеке, что, при наличности одних и тех же целей, избавляет его от необходимости действовать самому ради достижения их. Единственное спасение в таком случае могло бы заключаться только в том, если бы явились у данного человека новые цели, для которых потребовались бы новые усилия и новая деятельность. При наличности же тех же самых целей всякое облегчение в их достижении, благодаря ли тому, что мы заставляем вместо нас работать в большем размере силы природы, или благодаря тому, что мы в большей степени пользуемся трудом и деятельностью других людей для удовлетворения своих желаний, — как отдельной личности, так и целым общественным классам грозит опасность вырождения в отношении нравственного характера. История дает много примеров подобного рода вырождения привилегированных сословий: она знакомит нас, как в тех или других странах нравственно погибла та или другая наследственная аристократия, которая, свалив с себя бремя забот о материальном благосостоянии, не сумела поставить себе более широких задач, которые потребовали бы с ее стороны какой-нибудь деятельности и усилий. А в настоящее время разве мы не присутствуем при вырождении буржуазии, громадные скопления богатств у которой, дающие ей возможность располагать в беспредельных размерах трудом других людей, составляют вместе с тем для нее и тот смертоубийственный яд, который медленно, но неизбежно приводит ее к лишению того внутреннего богатства — сильной, мужественной, сознательной и разумной воли — без которого все внешние богатства лишены всякого смысла.

Предположим, что значительное развитие техники и изменившиеся общественные условия сделают когда-нибудь для всех людей доступным то, что теперь доступно только немногим счастливцам, что всем людям на удовлетворение тех целей, на достижение которых они теперь кладут столько труда, придется затрачивать самые незначительные усилия. Природа как покорный слуга человечества при самом ничтожном приложении сил со стороны каждого отдельного человека будет удовлетворять все те желания, о которых мы в настоящее время едва смеем мечтать. Если подобный рай когда-нибудь наступит на земле и если только человечество не создаст новых целей для своей деятельности, на которые могла бы быть затрачена та свободная психическая энергия, которая затрачивалась им раньше на достижение старых целей, если когда-нибудь только это случится, то человечество погибнет духовно навеки. Но этого и не может никогда случиться, потому что вследствие непрерывного взаимодействия между человеком и средой, как в пределах индивидуальной жизни, так и в пределах исторической жизни человечества, совершается непрерывный рост и расширение той системы целей, которые преследуются человеком.

Рассмотрим более подробно тот процесс, каким совершается это расширение системы целей и те причины, которые его обусловливают.

Действие, производимое человеком ради им самим себе поставленной цели и при помощи им же самим выбранных средств, сводящихся к выполнению тоже тех или других деятельностей, произвольных или автоматических, есть волевое действие. Всякое действие, а следовательно, и волевое, ведет к ряду изменений, производимых человеком или в окружающей среде, или в самом себе. Разница волевого действия от действия всякого другого рода заключается только в том, что в волевом действии изменения, совершаемые человеком в окружающей ли среде или в самом себе, предусматриваются им, имеют, так сказать, идеальное существование внутри его сознания в форме цели, прежде чем они наступят реально, в действительности, в форме достигнутого результата.

Предположим, что цель нами вполне достигнута, что наступили те изменения и вне нас, и внутри нас, которые нами имелись в виду — можно ли будет все-таки сказать, что достигнутый нами реальный результат вполне равнозначителен, вполне совпадает с тою целью, которая в форме группы связанных между собою представлений витала перед нашим сознанием? Можно ли будет сказать, что между ними существует только то различие, какое существует между идеей о каком-нибудь факте и самим этим фактом, например, между идеей данного стоящего передо мной дуба и самим дубом, но не более? Нет, этого сказать нельзя ни в каком случае. Изменения, производимые человеком как в окружающей среде, так и в самом себе, даже при полном достижении им своей цели, значительно шире тех изменений, которые он предполагал достигнуть. Каждое волевое действие производит результаты, которые первоначально вовсе не имелись в виду лицом, его совершившим. Если эти побочные, непредвиденные результаты будут восприняты данным лицом в качестве результатов его собственной деятельности и если они получат для него какой-либо интерес почему-нибудь, то они могут стать предметом совершенно самостоятельной и независимой цели. Оно будет совершать ряд волевых действий, имея в виду достижение их не в качестве побочных и случайных результатов, а в качестве главного и необходимого следствия, ряд действий, специально приспособленных для достижения именно этих целей и потому достигающих их в более успешной и полной форме. Но достижение каждой из этих целей опять-таки в свою очередь будет связано с целым рядом других побочных и непредвиденных результатов, каждый из которых, при условии привлечения на свою сторону интереса, может сделаться одною из целей человеческой деятельности.

Здесь нам, таким образом, дана возможность для беспредельного расширения системы целей, ставимых человеком в своей жизни. Закон, обусловливающий указанным путем непрерывный рост, изменение и расширение человеческих целей, был впервые установлен Вундтом и называется им законом гетерогонии целей. Вот та сжатая, краткая и ясная формулировка, которую Вундт дает этому закону в своем «Очерке психологии»: «Отношение результатов к представляемым целям носит такой характер, что в первых всегда даны еще побочные эффекты, не имевшиеся в виду при предшествующих представлениях цели, но входящие в состав новых рядов мотивов и таким образом видоизменяющие прежние цели или присоединяющие к ним новые».

Прежде чем мы перейдем к более подробному рассмотрению процесса роста и расширения системы целей, основную причину которого мы только что в общих чертах указали, остановимся на одной еще не отмеченной нами стороне этого процесса расширения.

Нетрудно заметить, что расширение системы целей есть, в сущности, вместе с тем не что иное, как расширение той среды, в которой индивидууму приходится действовать, в которой его сознательной воле приходится обнаруживаться. Среда, как мы отметили это еще во второй главе, не является одинаковой для различных индивидуумов, даже живущих в одном и том же месте и окруженных, по-видимому, одними и теми же предметами, — потому что, в зависимости от природы и характера личностей, не все эти предметы и не в одинаковом смысле влияют на каждую из них. Теперь мы можем видеть также, что среда не остается одинаковой даже для одного и того же лица в различные моменты его жизни. Она непрерывно изменяется, а насколько совершается отмеченный выше процесс расширения системы целей, процесс развития и совершенствования воли в человеке, она вместе с тем столь же непрерывно и расширяется. Каждое волевое действие, открывая новое поле для своего приложения, тем самым расширяет и ту среду, которая является определяющим фактором в дальнейшем развитии воли. Индивидуум до некоторой степени сам создает среду, в которой ему приходится действовать. Чем шире его способность к действию, тем шире и та среда, на которую он действует и которая обратно воздействует на него.

Рост и изменение личности и изменение среды, ее окружающей, идут параллельно, взаимно обусловливая друг друга. Средой новорожденного младенца является только колыбель, в которой он проводит, и притом большею частью во сне, почти все свое время, да теплая грудь кормящей его матери. Но по мере того, как развиваются его чувства, этой средой становится целая комната со всеми наполняющими ее вещами и живыми существами, которые являются для него источником зрительных, слуховых и всякого рода других ощущений. Ребенок растет, поле его деятельности расширяется и вместе с тем постепенно раздвигается и окружающая его среда: за пределы детской комнаты она переходит на улицу, в школу. А когда он сделается взрослым человеком, когда станет принимать живое участие в судьбах своего народа, когда на служение народу он отдаст все свои лучшие силы, все знания, которые он приобрел в школе, разве средой для него не станет вся его беспредельная родина! И даже больше того, если мы имеем дело с исключительною, даровитою, гениальною личностью, то, когда гений в ней развернет свои крылья, разве нельзя будет сказать, что средою для нее является все человечество! Шекспир, Бетховен, Гете — разве они не работали для всего человечества, и разве вся широкая общечеловеческая жизнь не служила для них той школой, в которой они научились создавать свои чудные творения, служащие источником наслаждения и духовного развития для многих поколений, их переживших, и сохраняющие все ту же неувядаемую свежесть, которую они имели при первом своем появлении.

Постараемся теперь выяснить себе более подробно, на конкретных примерах значение среды как фактора в отмеченном выше процессе расширения целей.

Среда, окружающая человека, представляет явление очень сложное. Чтобы понять ее значение в целом, следует понять предварительно то значение, которое имеют в отдельности главные составляющие ее элементы. Среда, в которой приходится жить человеку, — это, во-первых, окружающая его естественная обстановка или природа, во-вторых, общество людей, ему подобных, с каждым из которых у него существуют самые многоразличные отношения, в-третьих, наконец, — это продукты деятельности как его личной, индивидуальной, так и коллективной, общественной.

Значение природы в общем сводится к следующему. Она служит для человека, с одной стороны, орудием самосохранения, средством, которое дает ему возможность продолжать жить и существовать, с другой — она является для него также и неисчерпаемым источником опасностей, угрожающих его жизни и существованию. Она служит для него затем непрестанным источником как одновременных, так и последовательных ощущений и восприятий. Некоторые из этих ощущений приятны ему, другие неприятны. Те ощущения, которые ему приятны, он стремится продолжить или повторить впоследствии, те, которые ему неприятны, он стремится прекратить и впоследствии будет избегать их повторения. Как самосохранение человека, так и эти приятные или неприятные ощущения зависят от тех или других внешних предметов. Человек, как и всякое живое существо, будет стремиться к предметам, которые являются для него условием самосохранения и источником радостных и приятных ощущений, и будет отвращаться от предметов, являющихся в каком-нибудь отношении опасными для его существования или служащими источником ощущений тягостных и неприятных. Первые он будет стремиться приблизить к себе, вторые — отдалить от себя. Следовательно, деятельность человека в данном отношении будет сводиться к тому, чтобы окружить себя предметами, служащими средством для его самосохранения и источником приятных ощущений, и чтобы удалиться как можно более от всех тех предметов, которые наносят ущерб его существованию и служат источником ощущений тягостных.

Изменяя в этом смысле свои отношения к окружающей его естественной обстановке, человек производит в ней совершенно непреднамеренно такие перемены, которые делают доступными для него новые предметы или обнаруживают в старых известных ему предметах новые качества и свойства, причем может оказаться, что и те и другие или в более совершенной степени обеспечивают его самосохранение, или вызывают в нем приятные ощущения нового рода, еще не испытанные им, и становятся поэтому самостоятельною целью его деятельности.

Вообще в отношении природы человеку необходимо действовать для того, чтобы оградить свое существование от враждебных влияний или улучшить его, для того чтобы удовлетворять все те органические и другие потребности, которые в нем периодически, от времени до времени просыпаются. В этой своей деятельности ему приходится видеть и наблюдать себя как причину тех или других изменений, происходящих в природе. Чем больше он действует, тем более разрастается его знание о себе как о причине таких изменений, тем больше он научается понимать, какие действия надо произвести, чтобы достигнуть тех или других целей. Каждый организм стремится жить и расходовать свою энергию, стремится расширять поле своей деятельности. Действуя и всегда в своей деятельности открывая какие-либо непредвиденные результаты этой деятельности, он тем самым открывает для нее и новое поприще для приложения, новые горизонты. Действие, таким образом, само постепенно расширяет сферу своего применения, действие расширяет власть и могущество человека над природой.

Действие человека над изменением природы для своих целей мы называем целесообразным трудом. Труд человека, развиваясь и совершенствуясь, сам открывает для себя новые области. Чем больше человек трудится над изменением природы, тем более он ее узнает, тем более он узнает много такого, чего не знал ранее и что является средством для расширения сферы приложения труда и увеличения могущества человека.

Между природой и человеком происходит, таким образом, взаимодействие такого рода. Природа является для него постоянно источником все новых и новых ощущений, связанных с теми или другими чувствованиями, приятными или неприятными, возбуждающими или успокаивающими (подавляющими), приводящими в состояние напряжения или расслабления. Душевное богатство человека, благодаря памяти, которой он располагает, растет как со стороны ощущений, так и со стороны чувствований. Каждое из ощущений, взятое в отдельности или в соединении с другими ощущениями и связанное нераздельно с тем или другим чувствованием, переживаемое нами реально во всей силе и яркости или только представляемое в бледных чертах, может послужить толчком для деятельности человека, для обратного его влияния на природу.

Какой характер будет носить эта деятельность? Она будет носить или характер автоматизма, если человек реагирует на какие-либо постоянные, часто повторяющиеся ощущения и совокупности их, или же характер сознательного волевого действия, если реакция происходит на новые ощущения или новые сочетания их. В той мере, в какой природа продолжает действовать на человека тем же способом, каким действовала раньше, и он продолжает ей давать ответы в форме действий, уже выполнявшихся им прежде. Автоматическое действие является здесь вполне достаточным. Только новый способ воздействия природы приводит в движение и сознательную волю человека. На новые вопросы, которые задает природа, надо давать и новые ответы: автоматизма идей, образов и актов здесь оказывается недостаточно, нужен акт сознательной, разумной воли, который есть вместе с тем, как мы видели, и акт творчества. Но сама сознательная воля, вызывая к жизни много нового и непредвиденного, изменяя постоянно и непрерывно окружающую природу и оставляя, таким образом, всегда в наличности материал для творческой деятельности, тем самым обеспечивает и условия для дальнейшего своего существования. Изменяясь, однако, среда продолжает всегда сохранять в известной степени и прежний характер, и таким образом наряду с сознательной волевой реакцией всегда существует и реакция автоматическая, действия, которые мы называем рефлективными, инстинктивными, привычными и т. д., т. е. действия, являющиеся повторением прежних, уже выполнявшихся действий.

Мы рассматривали до сих пор деятельность человека среди природы, поскольку она является источником изменений в самой природе, игнорируя то обстоятельство, что человек живет в обществе, что его окружают другие подобные ему люди и что все те изменения, которые он производит в своей естественной обстановке, связаны с теми или другими непредвиденными результатами для этих людей, вызывают в них те или другие наблюдаемые им изменения или в их физической, или в их душевной природе. Этот род побочных результатов, достигаемых человеком в своей деятельности, становится для него неисчерпаемым и еще более богатым источником для расширения системы целей, чем каким является природа, рассматриваемая изолированно. Так как вместе с тем этот источник расширения системы целей человеческой жизни имеет особенно важное значение в деле нравственного совершенствования человека, то мы и остановимся на нем более подробно.

Достижение какой бы то ни было цели, которое происходит в присутствии других человеческих существ, всегда бывает связано с какими-нибудь последствиями для этих существ, даже в том случае, когда цель имеет исключительно индивидуалистический характер, когда предметом ее является само действующее лицо, самосохранение, достижение той или другой формы личного счастья или саморазвитие, т. е. достижение совершенства в том или другом отношении. Каковы же эти последствия для других? Это будет, конечно, зависеть от характера и качества самой цели. Есть цели, достижение которых по самому их существу выходит за пределы данной личности, которые могут становиться источником счастья и развития не только для самого действующего лица, но и для лиц, его окружающих. Такова всякая художественная, творческая деятельность, результатом которой является тот или другой продукт искусства. Певец, обладающий прекрасным голосом и поющий свои чудные песни, которыми невольно заслушается всякий присутствующий при его пении; художник, нарисовавший картину, гармония красок и образов которой вызывает восторг и т. д. — все они создают нечто такое, достигают такой цели, которая, являясь источником счастья для них, служит в то же время или может служить неисчерпаемым источником счастья и для беспредельного множества других людей. Но есть цели, которые по самой своей природе как бы ограничены рамками самого действующего лица. Если я ем и пью, то этим достигается удовлетворение только моего личного голода и жажды, а мой сосед от этого не сделается более сытым и удовлетворенным; если я для развития своего тела в физическом отношении произвожу ряд определенных движений, то от этого опять-таки разовьются только мои мускулы, а не мускулы моего ближнего. И в том, и в другом случае моя деятельность не будет иметь своим непосредственным и видимым результатом ни сохранение жизни другого лица, ни доставление ему счастья, ни содействие его развитию в физическом или духовном отношении.

Однако даже и цели последнего описанного нами рода, носящие такой, по-видимому, личный и индивидуалистический характер, не остаются без последствий для людей, окружающих данную личность, последствий, которых она первоначально не предвидела, но которые могут дать начало для новых целей в ее жизни. Раз деятельность человека совершается в обществе подобных ему людей, то она так или иначе становится предметом их наблюдения и вызывает с их стороны те или другие суждения, ту или другую оценку, пробуждает она в них также те или другие чувствования и эмоции, затрагивая хотя в какой-нибудь степени их интересы, и наконец, побуждает их к тем или другим действиям и поступкам в отношении данной личности. Таким образом, в качестве побочных результатов своей деятельности личности приходится иметь перед собою мнения и суждения других людей, волнующие их разного рода чувствования низшего или высшего порядка и, наконец, обусловленные этими суждениями и чувствованиями поступки людей. Все это, взятое вместе, может стать для личности источником самостоятельных и независимых целей, раз только мнения, чувствования и поступки других людей получат для нее какой-нибудь интерес, а не получить такого интереса они не могут, хотя бы даже в силу того соображения, что человек чувствует интерес ко всему, что дает ему возможность расширить сферу приложения своей активности, и потому всякое новое поприще, которое открывается для нее как дозволяющее ему путем расширения своей деятельности расширить свою личность, несомненно привлекает его внимание. А затем, конечно, могут явиться и другие добавочные источники интереса — симпатия и любовь, — которые нашу деятельность в смысле влияния на других людей могут сделать еще более широкой и интенсивной.

VI. Психическое взаимодействие и те результаты, к которым оно приводит

Когда суждения, чувствования и поступки других людей становятся способными оказывать на отдельного человека свое влияние и когда отдельный человек становится способным влиять на суждения, чувствования и поступки других людей, и это влияние в той или другой форме стремится оказывать на них и на самом деле, тогда устанавливается между людьми тот род взаимодействия, который может быть назван психическим и который имеет особенно важное значение в деле нравственного развития человека. Установление психического взаимодействия предполагает выработку языка и способности понимать выразительные движения других нам подобным существ. Общество существует благодаря психическому взаимодействию и вместе с тем сама общественная жизнь ведет к все большему расширению и развитию психического взаимодействия между личностями.

Мы видели раньше, говоря о взаимодействии между человеком и природой, что человек может являться в отношении к ней или как автомат, или как сознательная, творческая воля, — подобно этому и психическое взаимодействие может вызывать к деятельности в человеке творческие способности, сознательную волю, или может покоиться всецело или отчасти на автоматизме идей, образов, чувствований и действий. Очевидно, что в том и другом случае психическое взаимодействие будет носить совершенно различный характер. Хотя в действительной жизни обе эти формы психического взаимодействия тесно переплетены и смешаны между собою и редко встречаются во вполне изолированном виде, но для удобства исследования мы рассмотрим их отдельно. Посмотрим сначала, к каким результатам приводит психическое взаимодействие, поскольку в основе его лежит автоматизм образов, чувствований и действий, а затем подобным же образом подвергнем исследованию результаты той формы психического взаимодействия, в которой главным действующим фактором является творческий, волевой элемент в области мысли, чувствования и действия.

Основною формою психического взаимодействия в первом случае является подражание. Это подражание составляет отличительную господствующую черту во всех тех случаях, когда психологический автоматизм господствует в жизни личности безраздельно, и в той или другой форме оно играет роль, поскольку и в жизни нормальной личности имеют место процессы психологического автоматизма. В той мере, в какой личность является психологическим автоматом, она, вступая в психическое взаимодействие с другими личностями, имеет тенденцию подражать им во всем.

«Составляет общеизвестный факт, — говорит П. Жане, — что некоторые лица не могут работать, когда они — одни, когда за ними постоянно и самым непосредственным образом не наблюдают и не руководят ими». И они остаются бездеятельными не по причине лености или физической слабости, но потому, что они не могут сделать выбора, они не знают, что делать, с чего начинать, как взяться за дело. «Это качество замечается даже в наиболее выдающихся произведениях искусства и науки; некоторые умы являются подражателями в самом прямом смысле этого слова, некоторые личности не могут ничего сделать, не опираясь на какой-нибудь уже сделанный труд, — они всегда являются или сотрудниками, или плагиаторами».

«Без сомнения, — прибавляет Жане, — могут сказать, что подражание и повиновение существуют повсюду, но я могу, однако, заметить на это, что степень подражания не одинакова у всех и что существуют умы, которые более чем другие имеют потребность в вечном и постоянном подражании. Те же самые лица, которых мы видели неспособными работать самостоятельно, равным образом неспособны также сами себе доставлять развлечение. Им необходимы товарищи в игре... не по причине того удовольствия, которое доставляет общество, но чтобы научить их, во что играть, чем интересоваться, чем занять себя. Для меня представляет признак силы духа, как у взрослого человека, так и у ребенка, если они умеют сами находить для себя развлечение, и скука, которая столь часто бывает уделом изолированных личностей, является нередко только симптомом слабости воли. Про всех подобных лиц говорят, что они общительны, что они имеют потребность в привязанностях, страдают оттого, что не поняты, “требуют симпатической среды” и т. д. Эта общительность является у них в различных степенях не чем иным, как потребностью повиноваться. Они ищут друзей, которые направляли бы их без их ведома, они ищут сотрудников, которых они копируют, думая, что остаются оригинальными, одним словом, они ищут таких людей, которые думают и хотят за них и вместо них»¹⁸.

Рассмотрим в отдельности те результаты, которые получаются для личности при психическом взаимодействии на почве психологического автоматизма в области мысли, чувства и действия.

Если это взаимодействие происходит в сфере мысли или идей, то личность начинает думать чужими мыслями, повторять чужие идеи, не перерабатывая их и не сравнивая с результатами своего собственного прошлого личного опыта и личного мышления и не пытаясь примирить те противоречия, которые в данном случае могут существовать. Как автомат, она является эхом господствующих кругом нее идей. Если эти идеи хороши, если в них содержится хотя крупица правды и истины, то и мысли, которые высказывает данная личность, будут хорошими, но это не собственные продуманные мысли, не продукт личной долгой и упорной работы, неутомимого искания истины, не результат интенсивного умственного творчества, это не настоящая монета, не слиток золота, а только одни блестки и мишура, за которыми не скрывается ничего сколько-нибудь ценного. Подобный автомат, живя среди людей, исповедующих ложные идеи, лелеющих те или другие предрассудки, с такою же легкостью сделает свою душу складочным местом самых нелепых идей, самых диких предрассудков, которые могут явиться тормозом для всякого сколько-нибудь прогрессивного движения. Не бросит в мир он «мысли плодовитой», но может помешать тому, чтобы у этой мысли выросли крылья и она принесла все те благотворные последствия, которые в ней сокрыты. Всякую светлую идею такие автоматы способны только опошлить, обратить в мелкую ходячую монету, лишить ее того благоухания свежести, новизны и оригинальности, которое делает ее такой сильной, яркой и привлекательной.

Подобным же образом, если психическое взаимодействие между таким автоматом и окружающими его людьми происходит в области чувствований или эмоций, то он является отражением, зеркалом тех чувствований, которые переживают окружающие его люди. Его настроение изменяется с настроением окружающих лиц. Его чувства, поэтому, крайне изменчивы, не глубоки и поверхностны, нисколько не затрагивая самой интимной стороны его души. Они сильны и непосредственны в своем выражении, потому что не встречают противовеса со стороны сознательной и разумной воли и не сдерживаются другими чувствованиями, но являются не столько отражением личности, сколько окружающей среды. Они имеют, если можно так выразиться, внешний характер, — в них недостает сердечности и задушевности, характеризующих всякое истинное чувство, насколько в нем принимает участие та творческая психическая сила, которая составляет интимное ядро личности. Подобный автомат может обнаружить, по-видимому, и самые героические, возвышенные чувства, но наряду с этим он может проявить и такие дикие, отвратительные эмоции, которые граничат с преступлением. Это можно наблюдать, например, на действиях толпы, в которой каждый отдельный человек, как это утверждает Густав Лебон в своем сочинении «Психология народов и масс», обращается в автомата. Толпа часто совершает, как показывает история, изумительные подвиги самоотвержения, но вместе с тем проявляет часто возмутительную жестокость и бывает необузданна в своем гневе. Нередко бывает достаточно самого ничтожного толчка, чтобы настроение толпы переменилось прямо в противоположное.

Симпатия, которой дает начало психическое взаимодействие на почве психологического автоматизма, не идет дальше той стадии, на которой она «вызывает у двух или нескольких индивидов аналогичные аффективные настроения»¹⁹. Примером могут служить те случаи, о которых говорят, что страх, негодование, радость или горе передаются от одного лица к другому. Сущность этой симпатии заключается в том, что мы сами испытываем аффективное состояние, существующее у другого — состояние, о котором мы узнаем по его физиологическому проявлению, по тому или другому, например, выражению лица или положению тела. «Это состояние симпатии, — как замечает Рибо, — еще не устанавливает само по себе отношений любви или нежности между теми, кто ее испытывает: оно служит только подготовкой к ним. Оно может послужить основой некоторой общественной солидарности вследствие того, что одни и те же внутренние состояния вызывают одни и те же акты, но это будет солидарность чисто внешняя, механическая, а не нравственная»²⁰. Симпатии в этой ее форме недостает еще того творческого, волевого элемента, благодаря которому она может развиться до степени деятельного сочувствия, активного альтруизма, который один только может составить прочную основу для нравственной солидарности людей между собою, послужить внутренним связующим звеном между ними. Здесь она пока имеет еще только пассивный характер и сохраняет его в той мере, в какой духовная жизнь личности не выходит за пределы психологического автоматизма.

Теперь уже нетрудно видеть также, что психическое взаимодействие в области практической деятельности или поступков, поскольку оно совершается на почве психологического автоматизма, будет иметь своим последствием подчинение личности чужой воле. Как психологический автомат, вступая во взаимодействие с другими, она делается орудием их воли, она хочет того, чего хотят другие, и слепо повинуется им. Воля чуждого и остающегося чуждым ей существа делается для личности законом ее поведения, насколько между ней и этим существом устанавливается психическое взаимодействие. Психологический автомат, в зависимости от окружающих его людей, может нам представить образец самого добродетельного поведения, но все его добродетельные поступки — не что иное, как нарядное платье, надетое лакеем с плеч своего барина и под которым трепещет все та же неизменная лакейская душа. В другой порочной среде подобный автомат может стать преступником и деятельность его может выразиться в ряде поступков, угрожающих жизни, счастью и спокойствию тех лиц, с которыми его судьба случайно столкнет.

Встречаются ли в действительной жизни хотя бы в приблизительной степени подобного рода автоматы? К сожалению, приходится ответить на этот вопрос утвердительно. Такой автомат может быть подведен под категорию тех характеров, которые Рибо называет аморфными, и вот как он характеризует их в своей «Психологии чувствований»: «Имя аморфным легион. Я разумею под ним тех, которые не имеют своей особой формы, характеры которых целиком приобретены. В них нет ничего врожденного, ничего похожего на призвание, природа создала их податливыми до крайности. Они являются исключительно продуктами обстоятельств, среды, воспитания, влияния людей и окружающих предметов. За них желает и действует кто-нибудь другой, а за неимением этого другого — общественная среда. Они представляют собою не голос, а эхо, и становятся такими или иными, смотря по обстоятельствам. Случай решает вопрос о их профессии, о их женитьбе и обо всем остальном; затем, раз попав в колею, они живут точно так же, как окружающие. Это характеры не индивидуальные, а видовые, профессиональные, это бесчисленные копии с одного оригинала, существовавшего когда-то».

Копирование другого в области мысли, чувства и действия, подражание, пассивная симпатия и рабское повиновение — вот к чему сводится психическое взаимодействие, поскольку оно происходит на почве психологического автоматизма. Посмотрим теперь, к каким результатам приводит оно, когда устанавливается на почве творческой активности нашего духа, когда его основным фактором является сознательная воля человека.

Прежде всего мы имеем здесь обмен мыслей, делающий возможным возникновение научного объективного знания. Если бы не было обмена мыслей, если бы человек в интеллектуальном отношении являлся изолированным существом, то объективное знание или наука никогда бы не возникла и человек никогда бы не вышел за пределы узкого миросозерцания, выработанного на основании только личного опыта и личного мышления. Только при помощи обмена мыслей личный опыт отдельной личности и результаты ее умственной обработки этого жизненного опыта могут становиться общим достоянием, могут сравниваться и сопоставляться с таковым же личным опытом и результатами мышления других людей. Знание есть социальный продукт, и только благодаря обмену мыслей человек может приобщиться к той богатой сокровищнице умственных благ, которые человечество накопило в продолжение своего развития и продолжает накоплять все в более возрастающем размере. Чем шире обмен мыслей, чем он интенсивнее, тем быстрее может идти рост научного знания как в отдельной личности, так и в целом человечестве. И все, что задерживает этот обмен мыслей, все это является препятствием для умственного прогресса, составляющего необходимое условие и для развития человека как в эмоциональном отношении, так и в отношении воли.

Вслед за обменом мыслей идет то, что может быть названо обменом чувствований или эмоций. Человек может не только передумывать мысли других людей, сравнивать их со своими собственными, критически проверять, приводить во взаимную гармонию и делать, таким образом, их своим собственным умственным достоянием, — он может также переживать волнующие этих последних чувства и страсти и испытываемые ими удовольствия и страдания и переживать не внешним образом, не пассивно, а так, что при этом затрагиваются самые интимные, самые сокровенные струны его души. Благодаря психическому взаимодействию, не только мысль других, критически проверенная и приведенная в гармонию со всем строем нашего миросозерцания, может стать нашею мыслью, но и чувство, переживаемое другим, может стать нашим чувством, будучи не просто пассивно воспринято, но переработано до степени активного стремления. Так, например, сострадание, которое рождается на почве психологического автоматизма и которое способно ограничиваться только пролитием слез и принятием грустного вида, принимает форму чувства сострадания, ищущего себе выхода прежде всего и главным образом в деятельности, направленной на устранение того страдания и горя, которые приходится видеть или представлять себе.

Таким образом, наряду с обменом мыслей, делающим возможным развитие объективного знания, всегда существует обмен чувств или эмоций, делающий возможным развитие деятельной симпатии или активного альтруизма. Если бы не было обмена чувств, человек никогда бы не вышел за пределы узкого одностороннего эгоизма. Активные альтруистические чувствования, деятельная симпатия рождаются на почве той формы психического взаимодействия, в которой играет роль сознательная творческая воля, и представляют такой же социальный продукт, как и объективное знание. Вместе с расширением круга этой формы психического взаимодействия растет и деятельная симпатия, и пределы этому развитию указать так же трудно, как трудно указать пределы для развития объективного знания. Симпатия к непосредственно близким людям, окружающим данную личность, стремится постепенно расшириться на все больший и больший круг людей и в конечном пределе охватить все человечество. Развиваясь еще дальше, симпатия распространяется на все то, что вообще одарено какою бы то ни было чувствительностью, на все, в чем чувствуется трепет и дыхание жизни. Человек делается способным охватывать своею любовью все, что живет и имеет задатки для развития. Благодаря обмену чувств человек может неизмеримо расширить свою личность в эмоциональном отношении: его жизнь делается многостороннее и богаче, потому что он становится участником эмоциональной жизни других людей все в более и более широкой степени.

Наконец, наряду с обменом мыслей и чувств идет и делается благодаря им возможным обмен желаний, хотений и идеальных стремлений. Можно не только передумывать мысли других людей, можно не только переживать волнующие их чувства, — можно также их волю сделать предметом своей воли, их желания — своими желаниями, их идеалы — своими идеалами. И сделать это не в смысле пассивного подчинения воле других, а потому, что воля, желания и идеалы других согласуются с лучшими нашими творческими стремлениями, являясь их расширением, завершением и дополнением. Наша личность при этом не стирается и не уничтожается, как при психическом взаимодействии на почве психологического автоматизма, а становится только полнее и шире. Благодаря той форме психического взаимодействия, о которой мы говорим теперь, мотивами, двигающими человеческую волю, могут быть не только личные желания, но и справедливые желания других: я могу сознательно и свободно хотеть, что хотят другие, и хотеть этого для них, а не только для себя.

Таким образом становится возможной общая воля, общие желания, общие идеалы и общественная деятельность, направленная на их осуществление. И эта общая воля создается не на почве подчинения одной части людей другим, но ее основанием служит признание ценности за каждою индивидуальною волею, входящею в ее состав. Продуктом обмена мыслей было объективное знание, продуктом обмена чувствований была все шире разрастающаяся активная симпатия; подобно этому продуктом обмена в области воли будут общечеловеческие стремления и объединенный, коллективный, урегулированный труд для их достижения. Благодаря психическому взаимодействию в этой области, личность все в большей мере становится в своей волевой деятельности свободной и сознательной представительницей всего солидарного человечества, все более делается носительницей общечеловеческих идеалов, сохраняя при этом вполне свою самостоятельность и оригинальность. Индивидуальная воля отдельной личности на почве рассматриваемой нами формы психического взаимодействия делается все более подобной коллективной воле всего человечества, с которой она постепенно все теснее неразрывно сливается, не утрачивая вместе с тем своего самобытного характера. Таким образом, индивидуум здесь становится все шире и шире, пока в конечном пределе не объединяется в одно целое со всем человечеством, не исчезая, однако, в нем до полной утраты себя как свободной и сознательной личности. И когда это будет достигнуто, тогда человек в действительном, истинном значении этого слова станет тем «сверхчеловеком», о котором мечтает Ницше, но этот «сверхчеловек» явится не путем попрания некоторыми избранными личностями остального «человеческого стада», которое должно послужить как бы фундаментом для его выработки, а путем все расширяющейся и усложняющейся гармонии и кооперации каждой отдельной личности с остальными людьми.

Но развитие психического взаимодействия, насколько его основой служит сознательная, творческая воля, имеет своим последствием не только расширение личности во всех указанных нами отношениях; вместе с этим оно все более приближает то время, когда человечество из того разрозненного и хаотического состояния, в котором оно находится теперь, обращается в гармонический союз людей, становится одним солидарным целым, действующим сознательно в направлении все большего подъема интенсивности и широты жизни на земном шаре и утилизирующим для этого все способности каждого индивидуального человека, входящего в его состав, так что ни одна сила не пропадает напрасно, но служит для всеобщего прогресса жизни. В результате обмена мыслей является установление гармонии между мыслями отдельных личностей или объединенное и систематизированное знание всего человечества, в котором опыт и критическая мысль каждой личности использованы в полном размере и в котором объединяющим звеном является идея о великом значении знания как орудия для увеличения ценности индивидуального и общечеловеческого существования и для установления гармонии между тем и другим. В результате обмена чувств является гармония между чувствами всех отдельных личностей или широкая взаимная нравственная любовь, охватывающая все стороны общечеловеческой жизни и распространяющаяся на всех людей. Выражаясь фигурально, мы могли бы сказать, что из того бездушного и апатичного состояния, в котором человечество, как целое, находится в настоящее время, оно понемногу доходит до того, что в груди его, этой пока еще холодной и ничем не согретой груди, начинает трепетать и биться сердце, одушевленное беспредельною горячею любовью ко всякому проявлению жизни, на деятельную защиту которой оно готово встать всегда и во всякое время. Наконец, в результате обмена в области желаний или воли создается гармония всех стремлений отдельных личностей между собою, создается организованная объединенная воля всего человечества, которая получает свое необходимое выражение в систематической солидарной коллективной деятельности, в планомерном труде, имеющем своей задачей осуществление высших общечеловеческих идеалов. Таким образом, результатом психического взаимодействия в той мере, в какой оно происходит на почве той сознательной, творческой активности, которой обладает человек, в конечном пределе является более или менее полное слияние отдельной личности со всем человечеством в мысли, в чувстве и волевой деятельности.

Нетрудно видеть, что все, отмеченное нами здесь в общих чертах, представляет не что иное, как прогрессивный рост и расширение системы тех целей, которые ставит себе отдельная личность, как возрастающее в своей степени установление гармонии между целями, как подъем личности на все более и более высокие ступени нравственного развития. Система целей беспредельно расширяется и необходимо должна расширяться, потому что ей дан неиссякающий источник в тех целях, которые себе ставит человечество и к которым личность, по мере установления солидарности среди последнего, все более и более приобщается. Указать пределы для расширения системы целей здесь почти невозможно, так как само человечество по сравнению с личностью представляет нечто неисчерпаемое и беспредельное и так как процесс развития в данном случае не может остановиться до тех пор, пока не будет достигнуто полное слияние каждой личности со всем человечеством. А дальше? Кто скажет, что будет дальше? Объединенное, солидарное человечество поставит себе новые цели, новые задачи, о которых мы теперь не имеем никакого представления.

Все вышесказанное представляет, так сказать, тот естественный путь, в направлении которого работает психическое взаимодействие между отдельными личностями, раз только оно устанавливается между ними на почве сознательной, творческой активности нашего духа. Но установление этой последней формы психического взаимодействия и расширение ее сферы наталкивается на своем пути на много препятствий. В общественной жизни, так, как она протекает в действительности, встречается немало моментов, которые изолируют отдельную личность из круга других людей или противополагают ее интересы интересам этих последних. Личность при этом, так сказать, выхватывается из сферы сознательного, творческого психического взаимодействия или последнее не может идти своим нормальным путем и приводить к тем результатам, которые составляют его естественное последствие. С этими моментами необходимо нужно считаться, и влияние их на личность неизбежно должно быть принимаемо в расчет. Поскольку существует обмен мыслей, обмен чувствований и обмен желаний, в котором приводится в действие сознательная, творческая воля в человеке, с необходимостью должны получиться отмеченные нами выше в кратких чертах результаты. И однако хотя общество существует уже давно, они до сих пор еще не получились в сколько-нибудь широкой степени. Что-то мешает и тормозит развитие человечества в этом направлении. Что же это такое?

Прежде всего мы не должны упускать из виду, что человек представляет животный организм, подчиненный всем законам животного существования, которые нам открывает биология. Как животное существо человек стремится прежде всего к самосохранению и продолжению рода и смотрит с этой точки зрения на все остальное, как на средство или орудие этого самосохранения или продолжения рода. Все, что мешает ему на пути к этой цели, со всем этим он вступает в самую жестокую борьбу. Кроме того, являясь животным организмом, имеющим плоть и кровь, человек представляет существо чувственное, ищущее физических наслаждений и личного счастья и борющееся из-за них со всяким, кто только станет ему на этом пути. Борьба за самосохранение и борьба за физические наслаждения, за личное счастье — вот что главным образом разъединяет людей, что мешает установиться между ними широкому творческому психическому взаимодействию.

Конечно, и стремление к самосохранению, и стремление к счастью — все это вполне законные стремления, которые всегда были и всегда будут существовать и которые сами по себе еще не заключают в себе необходимости той борьбы, о которой мы говорили выше. Эта борьба, однако, делается неизбежной при известных естественных и общественных условиях, с устранением которых она может быть или значительно смягчена, или даже и вовсе устранена.

Первоначально, в первые периоды жизни человечества, которые мы могли бы назвать его детством, когда разум человека еще слаб и мало развит, когда в отношении интеллекта он немногим чем разнится от человекоподобных обезьян, недостаток в окружающей его обстановке питательных материалов и вообще предметов, служащих для удовлетворения его потребностей, делает неизбежной самую жестокую борьбу за существование между членами человеческого рода и таким образом обусловливает возникновение привычек и инстинктов, безусловно враждебных нравственности и тому творческому психическому взаимодействию между людьми, о котором мы говорили выше. Чтобы нравственное развитие и этот род психического взаимодействия стали возможными, необходимо смягчение борьбы за существование, необходимо, чтобы эта борьба потеряла свой острый характер. В материальной среде должны происходить такие изменения, которые делали бы борьбу за существование все менее неизбежной и открывали бы таким образом все более простора для деятельностей иного рода, направленных не на уничтожение других живых существ, а, напротив того, на их поддержку в жизни, на содействие им в их самосохранении и развитии, — ведущих не к борьбе и разъединению людей, а к их кооперации и общению друг с другом.

Самый процесс борьбы за существование приводит в конце концов к выработке тех сил, которые делают эту борьбу менее интенсивной, которые все в более значительной степени ее ограничивают. Наиболее могущественными орудиями в борьбе за существование являются интеллект и ассоциация с другими себе подобными существами. Первоначально развивается только та сторона интеллекта, которая называется хитростью, проницательностью, уменьем быстро сообразить обстоятельства и обмануть врага, а ассоциация с другими людьми имеет кратковременный характер и ограниченные размеры: борьба между отдельными личностями заменяется здесь только борьбой между маленькими общественными группами. Из грубой формы интеллекта, из чисто животной хитрости, построенной на принципе обмана, развивается мало-помалу, как прекрасно это показывает Лестер Уорд в своей книге «Психические факторы цивилизации», тот гений изобретательности, который дает возможность человеку в самых широких размерах пользоваться силами природы для улучшения своей жизни, а первичные несовершенные формы ассоциации, в которых взаимодействие между людьми всецело почти построено на основе психологического автоматизма, дают мало-помалу начало тем совершенным формам общественной жизни, в которых творческим силам человека принадлежит выдающаяся роль.

Но даже и после того как изобретательный гений человека настолько изменил материальную среду, что борьба за существование между людьми, по-видимому, стала вполне излишней, даже и после того, когда уже возникли эти более совершенные и более широкие формы ассоциации людей друг с другом, продолжают еще свое вредное действие инстинкты и склонности, унаследованные от прошлых периодов жестокой борьбы за существование, когда материальные условия требовали беспощадного уничтожения соперников и устранения их в возможно более значительном размере с арены жизни. Только мало-помалу эти инстинкты и склонности могут сгладиться и уничтожиться, и природа человека может прийти в соответствие с изменившимися материальными, духовными и общественными условиями жизни. Если человечество и вышло из периода своего детства, то оно далеко еще не вышло из периода своего отрочества, а период зрелого возраста где-то очень далеко мерцает в туманной дали будущего.

Современная жизнь нам еще до сих пор в значительной степени представляет борьбу за средства существования и погоню за богатством и материальными удовольствиями. Только в той мере, в какой эта борьба, благодаря тем или другим причинам, утихает или замирает, сознательное, творческое психическое взаимодействие вступает в свои права и развертывает перед нами все те последствия, о которых мы говорили выше. Когда антагонизм и конкуренция между людьми во всех их видах как прямого, так и косвенного характера будут устранены, когда каждая личность будет в достаточной мере обеспечена средствами существования и физического счастья и ей не будет необходимости бороться из-за этого с другими, когда в ней окончательно исчезнут все разрушительные и антисоциальные инстинкты, — только тогда психическое взаимодействие между людьми на почве творческой активности их духа получит полный простор для своего обнаружения, только тогда разовьется тот широкий и интенсивный обмен мыслей, чувств и стремлений, о котором мы себе можем составить теперь только смутное представление. Развитие производительных сил, все возрастающее по своим размерам применение пара и электричества, делающее с каждым днем гигантские шаги вперед и влекущее за собою тот громадный материальный прогресс, который нам приходится наблюдать за последнее время, все более способствует приближению того момента, когда для психического взаимодействия и для его прогрессивного расширения будут даны наиболее благоприятные условия, когда оно будет иметь возможность проявляться не временами только и не в узких кругах общества, но постоянно и в широких общественных слоях.

В заключение этой главы мы должны еще несколько остановиться на том значении, которое имеют для развития сознательной, творческой воли в человеке продукты деятельности как его личной, индивидуальной, так и коллективной, общественной. Продукты этой деятельности, с одной стороны, могут быть сведены к определенным материальным вещам, с другой — к определенным формам и орудиям психического взаимодействия. В той мере, в какой эти продукты находят свое воплощение в форме тех или других материальных благ, все, что было сказано нами о значении природы как фактора, определяющего развитие воли, применимо вполне и к ним. Насколько эти продукты имеют идеальное и социальное значение, к ним может быть приложено все то, что было нами сказано относительно психического взаимодействия между людьми. Чтобы сделать вполне ясной нашу мысль, предположим, что такого рода искусственным продуктом человеческой деятельности является какая-нибудь статуя, изваянная великим скульптором, например хотя бы Венера Милосская. С одной стороны, это просто материальный предмет, кусок мрамора, который на человека, лишенного всякого эстетического вкуса, может оказать не большее впечатление, чем какой-нибудь булыжник или гранит, с другой — это воплощение идеальной красоты, физической и душевной, которое может наполнить самым неподдельным восторгом наше сердце и произвести даже целый переворот в нашей жизни, как об этом неподражаемо рассказывает Глеб Успенский в одном из своих очерков²¹. Созерцая это произведение искусства, мы вступаем в духовное общение с художником, его создавшим, и делаемся участниками тех светлых идей, тех благородных чувств и возвышенных порывов, которые его волновали, и, перерабатывая в своем собственном сознании все эти сложные душевные процессы, мы становимся чище, светлее и благороднее. Но кусок мрамора, став произведением искусства, не перестал оставаться и частицей той естественной обстановки, той природы, которая нас окружает. Получив символическое значение, став воплощением красоты и средством духовного общения людей между собою, он остался все тем же куском мрамора, которым был прежде. Скульптор не уничтожил мрамора, только придал ему другую форму, другой смысл и значение кроме того, которое он имел как простая каменная глыба.

Подобным образом можно сказать, что человечество вообще, не уничтожая той естественной обстановки, среди которой оно живет, вместе с тем все более и более ее преобразует, придавая этой естественной обстановке все более и более искусственный вид. Количество продуктов, составляющих плод труда человека, его искусства, его творческой деятельности, все более и более растет. И каждое умножение числа таких продуктов есть не более и не менее, как расширение той среды, которая окружает человека и которая является поприщем для его более одухотворенной и идеализированной жизни и для развития его сознательной, разумной и творческой воли. Сравните среду первобытного человека, дикаря, бродящего в непроходимых лесах, которому была доступна только одна природа с ее деревьями, с ее птицами, зверями, с ее голубым небом, — со средой современного цивилизованного человека, который, имея возможность наслаждаться и пользоваться природой, если он хочет, сверх того находит перед собой неисчерпаемые богатства в книгах, картинах, музыкальных произведениях и т. д., воплощающих в себе результаты неутомимого искания истины, красоты и справедливости многих поколений людей, из которых иные уже очень давно сошли со сцены жизни. Эти лучшие люди прошлых времен продолжают жить для нас в своих творениях. Духовное богатство, скопленное в памятниках мысли и художественного творчества, безгранично и оно все более и более растет. Та искусственная среда, которая получает все большее и большее значение в деле нравственного развития человека, неизмеримо расширяется и нет возможности указать пределы для этого роста. Она растет в связи с расширением, а также возрастанием интенсивности сознательного, творческого психического взаимодействия между людьми и является орудием, показателем и видимым выражением этого последнего процесса.

VII. Характеристические черты среды, наиболее благоприятной для нравственного развития ребенка

В двух предыдущих главах мы сделали краткий очерк того взаимодействия, которое существует между средой с одной стороны и индивидуальной личностью — с другой. Теперь нам предстоит остановиться более подробно на вопросе о том, какая среда или какие ее стороны действуют благотворным образом на развитие в личности тех нравственных идей, чувств и стремлений, которые имеют своим предметом воплощение в жизни высшего нравственного идеала.

Ответить на этот вопрос теперь уже нетрудно. Только главным образом на почве психического взаимодействия могут создаться те могучие светлые активные идеи и чувства, которые обусловливают развитие в ребенке нравственной воли. Взаимодействие между ребенком и природой или материальной обстановкой только косвенно и только при посредстве психического взаимодействия может получить нравственное значение. Оно может послужить школой для развития воли в ребенке, для расширения его сознательной творческой активности, но направить эту волю на те цели, которые составляют содержание нравственности, направить эту активность на преобразование реальной жизни сообразно с высшим нравственным идеалом может только одно психическое взаимодействие. Все, что затрудняет возникновение широкого психического взаимодействия между ребенком и окружающим его миром людей — все это тормозит в нем выработку нравственной воли и все подобные явления в окружающей среде должны быть признаны безусловно вредными для ребенка в нравственном отношении. Помешать действию подобных явлений — изменить так среду, в которой приходится жить ребенку, чтобы эта среда пробуждала в нем мысли, чувства и желания, которыми питается и на которых основывается в человеке нравственность, составляет великую задачу, лежащую на воспитателе.

Итак, первое и самое главное, что среда должна допускать и допускать в возможно более широких размерах, — это установление всестороннего психического взаимодействия. Но главный вопрос в том, на какой почве происходит само это психическое взаимодействие — на почве ли психологического автоматизма или сознательной творческой активности.

Мы видели выше, что только последняя форма психического взаимодействия ведет к созданию того истинно нравственного характера, который должен составить точку опоры в нравственной деятельности человека. На почве же психологического автоматизма в лучшем случае может создаться только внешняя нетвердая и неустойчивая нравственность и то при условиях благоприятной, здоровой среды.

Чем более в человеке господствует психологический автоматизм, тем более он находится во власти и под влиянием внешних условий, тем большую роль играет среда в качестве определителя и направителя его будущей деятельности. Наоборот, чем более в душе человека господствует сознательная, творческая активность, тем более он в состоянии сопротивляться всем враждебным влияниям среды, идущим вразрез с развитием и совершенствованием воли, т. е. с ее стремлением стать нравственной, любящей, бескорыстной волей. Тем более также он в состоянии пользоваться в окружающей среде каждым благоприятным случаем, от которого может выиграть в нем рост и развитие этой нравственной воли.

Первоначально, в первые годы детства, сознательная творческая активность в ребенке еще очень слаба, психологический автоматизм играет в его жизни сравнительно еще слишком широкую, можно сказать, поглощающую роль. Имеет особенно важное значение заботливый уход за этой творческой активностью. Она составит самую лучшую точку опоры для дальнейшего твердого и прочного развития в ребенке нравственности, когда он станет впоследствии взрослым человеком. Надо дать ей полный простор для действия, полную свободу обнаружения, чтобы она таким образом упражнялась, развивалась, окрепла и получила как можно скорее в личности господство над автоматическими процессами.

В этом отношении важным представляется вопрос, насколько окружающая среда стесняет или, наоборот, поддерживает развитие в человеке творческих сил. Среда, подавляющая в человеке с самых малых лет всякое творчество, не может быть благоприятна для развития нравственности. В такой среде, как бы высоко она ни стояла в культурном отношении, могут возникнуть акробаты нравственности, но не истинно нравственные люди. Надо остерегаться слишком развивать в детях психологический автоматизм, — он и так заполонил нашу жизнь и душит в самом зародыше всякое проявление истинно творческих сил, которым принадлежит будущее. Окружающая ребенка среда в большинстве случаев стремится с самых малых лет выработать из него автомата, а не свободную и сознательную личность человека — творца.

Как мы тщательно холим и лелеем все те стороны душевной жизни, которые служат в нас выражением психологического автоматизма! Мы заботимся о развитии хороших привычек, навыков, памяти, тогда как прежде всего и больше всего следовало бы заботиться о развитии творчества как в области мысли, так и в области практической жизни, о культивировании той психической силы в нас, которая, оперируя над совершающимися в нашей душе психическими процессами, связывает и соединяет их в одно целое и постоянно творит и созидает новое. Привычки, навыки, память — все это может быть важно только как опорная точка для деятельности этой высшей психической силы, все это должно служить только для облегчения и расширения творческой деятельности в человеке. Вот почему развитие привычек, навыков и культура памяти в ребенке не должны переходить за те границы, за которыми они начинают пагубно отражаться на развитии сознательной творческой воли.

А между тем вся система нашего домашнего воспитания, а также и того образования, которое дает ребенку школа, сильно грешит в этом отношении. В домашнем кругу мы даем ребенку уже готовые цели и сами же указываем ему средства их достижения, не предоставляя ему самому добиваться их открытия, мы развиваем в нем всевозможного рода привычки — к порядку, к аккуратности и т. д., исключая привычки действовать самостоятельно. А вся система школьного преподавания разве не сводится к тому, чтобы в готовом, пережеванном виде давать ребенку начатки знания, рассчитывая исключительно на его память, вместо того чтобы творческим путем вести его от одной истины к другой, так чтобы весь процесс приобретения знания был для него рядом постоянных открытий, которые хотя он и делает при помощи учителя и наставника, но делает все же сам, и знание таким образом является для него как нечто активно добытое, а не пассивно воспринятое. Короче говоря, и дома, и в школе мы дрессируем ребенка, как дрессируют животных, но не воспитываем его в истинном, человечном значении этого слова, мы стараемся развить в нем всевозможные хорошие качества, кроме самого главного, а именно — сознательной, разумной, творческой воли.

Что касается среды вообще, то в этом отношении на ребенка действует благотворно все то, что вызывает с его стороны сознательную психическую или двигательную реакцию, что так или иначе побуждает его действовать согласно определенной намеченной цели, побуждает производить ряд тех или других целесообразных движений или возбуждает самостоятельную работу его мысли. Все это воспитывает его волю. И наоборот, все впечатления внешнего мира, подавляющие активность в человеке, надо признать крайне вредными в воспитательном отношении. Этих впечатлений безусловно надо избегать. Для ребенка надо создать такую среду, которая постоянно пробуждала бы в нем активные чувства, вызывала бы его самодеятельность, заставляла бы его сознательно и обдуманно действовать. Только при таком условии воля в ребенке достигнет той широты развития, без которой невозможно совершенствование человека в нравственном отношении.

Но внешние впечатления, воспитывая в ребенке активные чувства, вместе с тем должны пробуждать в нем и активные идеи. Это необходимо, если только внешние впечатления должны благотворно влиять на наше нравственное развитие. Активной идеей мы называем всякую идею возможного конкретного действия. Чем больше таких идей в человеке, тем лучше. Они должны составить центр, основное ядро, вокруг которого затем сгруппируется все остальное наше умственное богатство. Вся беда наша в том, что у нас слишком мало активных идей; если бы их было больше, то наша жизнь давно бы изменилась к лучшему. Разве мы кругом себя не встречаемся очень часто с людьми, которые обладают, по-видимому, громадными знаниями, тщательно рассортированными в их голове по различным рубрикам и подрубрикам, но эти знания не имеют никакого активного значения, представляют мертвый капитал как для их владельца, так и для окружающих людей. Эти лица имеют изобильный запас идей, но страдают отсутствием идей активных, которые одни только могли бы сделать их знание жизненным и плодотворным. Активная идея, пустившая глубокие корни в душе, т. е. поддерживаемая и питаемая соответствующим ей активным чувством, есть великая и могучая сила, которая властно двигает человеческою волею.

Чтобы добиться выработки подобного рода активных идей в ребенке, воспитатель должен особенное старание прикладывать к тому, чтобы всякая мысль, которая рождается в ребенке, была доведена им до степени активной идеи или, по крайней мере, связана с какими-нибудь другими активными идеями. Эта мысль должна стать в нем настолько ясной, определенной и конкретной, чтобы сделалось возможным действие, сообразное с ней. Вопрос «что делать?» надо ставить себе не уставая, это самый существенный вопрос, и пока мы не получили на него ответа, мы не должны знать покоя. Мысли, которые бродят в нашей голове или должны быть преданы забвению, или, если мы находим их ценными, должны быть переработаны до степени активных идей. Мы должны стремиться выработать в самих себе такое миросозерцание, которое могло бы быть названо активным; мы должны также стараться создать условия, благоприятные для выработки активного миросозерцания и в наших детях. Наши представления, наши понятия, наши идеи мы должны стремиться объединить в одну систему, в которой руководящей идеей является идея о действии. Надо действовать постоянно и непрерывно, чтобы изменить жизнь в лучшую сторону, надо одному и в союзе с другими своею деятельностью создавать и творить новые формы жизни, которые превзошли бы своим совершенством существующие. Улучшать окружающую нас материальную обстановку, улучшать самого себя, улучшать других людей и социальные отношения, существующие между ними, — вот что должно облегчать нам наше миросозерцание, что оно должно делать ясным для нас до степени возможного осуществления. Только активное миросозерцание и имеет какую-нибудь цену. Задача воспитания — выработать человека с неутолимой жаждой деятельности, и деятельности сознательной, разумной, творческой, а не пассивного зрителя или созерцателя того, что происходит на арене жизни или в его собственной душе.

Нетрудно понять, почему наша школа, при современной ее постановке, оказывает на детей такое пагубное влияние. Она делает их душу складочным амбаром всевозможных книжных понятий, которые ничем решительно не связаны с их представлениями, не имеют никакого практического жизненного значения, и научает их считать это мнимое знание за настоящее. Она приучает их удовлетворяться поддельными, фальшивыми монетами, не справляясь о том, из какого металла они сделаны. Вместо того чтобы воспитать в нас привычку наблюдать, способность активно вопрошать природу и собственными усилиями добиваться от нее ответов, способность систематизировать свои жизненные опыты, расширять их, насколько возможно, и стараться о том, чтобы они нашли плодотворное применение к практической жизни, — она воспитывает в нас поверхностное, пассивное, недеятельное отношение к ней. Выходя из школы, мы еще более бедны, чем когда вступали в нее. Нашу природную способность к наблюдению жизни, наше природное стремление к переводу символов на живой конкретный язык реальных образов, нашу потребность находить для теоретического знания практическое применение она убила в нас совершенно: мы находим теперь особенное удовольствие вращаться в мире мертвых идей и удовлетворяться призраками действительной жизни. Человек настолько сживается с затхлым воздухом той гробницы, в которую замуровали его душу, что его перестает даже тянуть на свежий воздух к безбрежному простору беспредельной природы или широкого, кипучего, плодотворного общественного труда, под влиянием которых только и может развернуться живое существо.

Да, юноша выходит из школы нищим, которого нарядили в великолепные костюмы, которого снабдили роскошным багажом всякого рода тяжеловесных знаний, но вглядитесь ближе в эти костюмы, разберитесь в этом багаже и вы увидите, что они похожи на одеяние паяца и арлекина, что они состоят только из одной мишуры и блесток, что под ними скрыта бедная «голодная человеческая душа», у которой похитили все ее сокровища и, нарядив в шутовское одеяние, пустили по миру. Нечего после этого и требовать, чтобы обобранный подобным образом в душевном отношении юноша мог дать что-нибудь для людей. Окружающие его люди могут любоваться, как блестит мишура и позолота на его шутовском одеянии, как прекрасно он знает всевозможные неправильные латинские и греческие глаголы, годы сражений и тому подобные никому не нужные вещи и не знает совсем того, что касается его жизни и жизни других окружающих его живых людей, не знает того, что могло бы содействовать улучшению и облагораживанию этой жизни. И между тем тот же самый юноша, если бы внимательно и заботливо к нему относились, если бы не растрачивали безумно и бессмысленно его душевных богатств, если бы с самых малых лет в нем старались воспитать деятельное, творческое отношение к жизни, как много тепла и света мог бы он дать, какое плодотворное значение мог бы он иметь для близких ему людей, для своей родины, для человечества, несмотря на отсутствие шутовских и нарядных костюмов.

Но прежде чем научить ребенка действовать на людей или общество, воспитатель должен научить его действовать на материальную среду, на природу, которая представляет более легкое и более доступное для него поприще деятельности.

Принцип деятельного отношения к природе не сразу, а только медленно и постепенно завоевал себе место в общем ходе жизни человечества, нельзя поэтому предполагать, чтобы он получил свое признание и с самых первых дней жизни индивидуальной личности. Деятельное творческое отношение к природе надо воспитывать в ребенке, его надо тщательно поддерживать и развивать, стараясь о том, чтобы ребенок не являлся в отношении природы пассивным и чтобы он научился подавлять тот страх, который природа порою в нем возбуждает. Надо прилагать особенную заботу к тому, чтобы материальная среда, окружающая ребенка, как только представится к этому возможность, служила ему поприщем для свободной творческой деятельности и для производительного труда, направленного на создание тех или других материальных благ, с которыми связано счастье человека или которые служат источником его гармонического развития.

Не в душных и тесных комнатах большого города, с его блеском, пестротою и шумом, оглушающими и усыпляющими сознание не только у ребенка, а даже и у взрослого человека, но в деревне, среди лугов, лесов, полей, у подножия поднимающихся к небу гор или на берегу беспредельно раскинувшегося моря, волны которого то тихо, то громко постоянно о чем-то неумолчно ропщут, найдет ребенок наиболее благоприятные условия для развития в нем творческого отношения к природе. Наблюдая там жизнь природы во всем разнообразии ее форм, он каждый день будет совершать новое открытие, узнавать новых животных и растений, видеть те постепенные перемены, которые происходят в них в течение их роста, он будет знакомиться лицом к лицу с различными физическими, химическими, метеорологическими, геологическими и иными изменениями в природе и таким образом путем собственного опыта и наблюдения, требующих участия творческой мысли, он будет приобретать то знание, которое городскому ребенку приходится приобретать из книг в готовом виде и усваивать главным образом памятью. А наряду с этим маленький огород, небольшой садик, к которым приложен собственный посильный труд ребенка, а также различные ремесла в доступной для детских сил форме дадут ему возможность для развития своей творческой воли на каком-нибудь практическом деле. Все это мы берем только в качестве иллюстрации нашей мысли, и нет сомнения, что возможно найти и многие другие способы для развития в ребенке творческого отношении к природе не только в деревне, но даже и в городе, где человек так тщательно, по-видимому, искореняет всякие следы своей естественной обстановки.

Во всяком случае, как бы там ни было, материальная среда, окружающая ребенка, имеет ли она естественный или искусственный характер, должна доставлять достаточный материал для творческой, созидательной деятельности и не должна затруднять свободное обнаружение накопленной в нем активности. Там, где среда такого рода, что свободное, сознательное, творческое действие почему-либо стесняется и задерживается, там она не может быть благоприятна для развития воли. Но каким образом среда может стеснять или задерживать сознательное творческое действие в ребенке? Это может происходить двояким образом: или среда может возбуждать в нем страх того или другого рода, или впечатления, оказываемые средой на ребенка, могут быть до того изобильны, что будут поглощать все его время, все его психические силы, так что не будет оставаться ни времени, ни душевных сил на ту сознательную, самостоятельную работу мысли, которая составляет необходимое предварительное условие всякого волевого акта в противоположность действиям автоматическим.

Что касается страха, то в этом отношении мы должны помнить, что страх подавляет активность, парализует силы. Человек, боящийся чего бы то ни было, не может быть деятельным. Чтобы действовать, нужна известная решимость, нужно не страшиться усилия, не бояться тех страданий, которые могут встретиться на нашем пути, не бояться поражения, смело глядеть в лицо опасности и тем препятствиям, которые нам предстоит преодолеть. Там, где действительность такова, что все пугает и страшит человека, она не может быть благоприятна для развития в нем активности. И часто мы пугаемся не только действительных опасностей, но мнимых, представляющих плод недостаточной ориентировки человека в окружающих его условиях жизни. Эти призраки, созданные нами же самими, иногда в сильной степени затрудняют и тормозят нашу деятельность.

Страх перед природою имел огромное значение в первобытные времена существования человека, когда природа являлась ему в таком грозном и величественном виде, но вряд ли он может иметь большое значение для современного ребенка среди той видоизмененной человеческим трудом природы, которую он находит в настоящее время. Современному ребенку приходится больше бояться не столько природы, сколько близких людей или руководителей, которые могут стеснять всякое проявление его воли под угрозой того или другого наказания, которые, видя в послушании первую добродетель ребенка, могут недоброжелательно относиться ко всякому обнаружению его самостоятельности, его свободного, творческого отношения к окружающему. Ведь приказывать и принуждать угрозами и разными дисциплинарными взысканиями куда легче, чем мудро и незаметно для самого ребенка руководить им, направляя его к добру и вместе с тем предоставляя ему действовать вполне самостоятельно, так чтобы весь путь нравственного совершенствования служил ему школою для выработки нравственной воли, а не только тех или других привычек, именуемых нами нравственными.

Точно так же, что касается чрезмерного изобилия внешних впечатлений, подавляющего нашу активность и убивающего наши творческие силы, то и в этом отношении для современного ребенка опасность угрожает не столько со стороны природы, сколько со стороны той искусственной социальной обстановки, которую мы находим в больших городах. Всякий, наверное, испытал то чувство успокоения, возвращения к самому себе, которое приносит с собою весною переезд из города в деревню. Душа отдыхает от той чрезмерной пестроты, того раздражающего многообразия внешних впечатлений, с которыми связана всякая городская жизнь, голова становится свежее, мысль начинает работать самостоятельно, во всем организме чувствуется какая-то бодрость и энергия. Городская жизнь, приводя ум в состояние оцепенения и в то же время крайнего перевозбуждения, оказывает на человека, по мнению Тарда, действие, подобное гипнотизации: он впадает как бы в сомнамбулистическое состояние. «Движение и уличный шум, — говорит он, — выставка товаров в магазинах, непомерное и принудительное беспокойство о своем существовании действует на многих горожан, как магнетические пассы»²². Если пагубно действует на душу взрослого городская жизнь обилием, многообразием и пестротою внешних впечатлений, так чрезмерно раздражающих и щекочущих нервы и так мало дающих возможности человеку жить внутреннею жизнью, составляющею необходимое условие для сколько-нибудь плодотворной внешней деятельности, то насколько пагубно должно быть ее влияние на душу ребенка. Если мы хотим, чтобы в наших детях созрели творческие силы, то мы должны стараться держать их подальше от сутолоки большого города, от этого подавляющего обилия внешних раздражений. Мы должны стараться окружить их спокойною, простою обстановкою, которая давала бы для их души работу по силам, которая доставляла бы им такое количество впечатлений, какое они в состоянии переварить, которая не превращала бы их в простые воспринимательные аппараты, не повергала бы их как бы в состояние гипноза, — но допуская при своей простоте достаточное разнообразие и перемену, непрестанно служила бы школою для упражнения в них сознательной, творческой воли. Материальная обстановка, окружающая ребенка, должна служить, постепенно вместе с ростом сил в нем все в более возрастающих размерах, поприщем для приложения сознательного, творческого труда. Способность к такого рода творческому труду неизмеримо важнее всего того богатства впечатлений, которое может доставить, ценою подавления самостоятельной духовной жизни, чрезмерно сложная и разнообразная среда, и вот почему родители и воспитатели должны с самых малых лет культивировать эту способность в своих детях.

Они должны развивать в детях любовь и уважение к труду, что возможно, конечно, только в том случае, если труд и наслаждение в сознании ребенка будут тесно и неразрывно связаны друг с другом. Наслаждение или счастье должно поднимать в человеке энергию и делать его способным для бодрого и неутомимого труда, а труд, будучи свободным, непринужденным обнаружением активности человека, должен иметь в своем результате создание продуктов, ведущих к подъему жизни и счастья как личного, так и общечеловеческого.

В этом отношении строй современной общественной жизни вряд ли может быть признан благоприятным в смысле развития воли в том направлении, о котором мы только что говорили. В современной жизни мы видим, с одной стороны, пресыщение всевозможного рода наслаждениями почти без всякого прилагаемого для этого труда, с другой стороны — труд без всяких сопровождающих его наслаждений, которыми он должен был бы сопровождаться или которые должны были бы быть его последствием при нормальных условиях. Удел одних в современном обществе есть главным образом труд, удел других — наслаждение. Подобное положение дел едва ли может воспитывать любовь и уважение к труду и вряд ли может быть признано нормальным, а не патологическим явлением. Труд и притом творческий, сознательный труд и наслаждение должны быть в полной мере уделом каждого человека.

Жизнь, полная избытком наслаждений, но лишенная труда, как и жизнь, полная труда, но лишенная наслаждений, — одинаково уклоняются от условий нормальной, здоровой жизни. Но в то время как первая, будучи зависимой в своем существовании от других и будучи лишена всякой активности, таит в себе признаки разложения, — последняя есть основание будущего прогресса и преобразования общечеловеческой жизни к лучшему. Надо только, чтобы труд был освещен мыслью и стал творчеством, а не механическим делом, превращающим человека в автомата. Даже представители труда и те не всегда ясно сознают великое нравственное его значение, потому что они часто трудятся только вследствие необходимости, при первой возможности готовы были бы избавиться от гнета последней, чтобы без всякой затраты энергии получать от жизни свою долю наслаждений. Это обстоятельство имеет свое объяснение в том, что труд в современном обществе в редких случаях выполняется добровольно, а большею частью — в силу явного или скрытого принуждения. Только свободный труд может стать предметом идеальных стремлений. Девятнадцатый век характеризуется громадным развитием производительных сил, сделавшими возможным могучий материальный прогресс и создание бесконечного разнообразия материальных благ. Но самый источник этих благ, трудовой элемент, остается в тени и на заднем плане. Двадцатому веку предстоит великая задача: выдвинуть труд на первый план, чтобы продукты труда не заслоняли собою их великого творца-человека, чтобы скрытые в труде идеальные блага получили возможность своего полного расцвета и развития. Эволюция идеальных благ и идеальной культуры — вот что должно будет осуществить настоящее столетие.

Здесь мы должны сказать хотя бы несколько слов о том значении, которое среда имеет в деле нравственного развития человека в качестве источника наслаждения или страдания, удовольствия или неудовольствия.

«В противоположности между удовольствием и недовольством, в этой первоначальной противоположности в мире чувств, — говорит Гефдинг, — нетрудно видеть выражение противоположности между подъемом и упадком жизненного процесса»²³. И действительно, удовольствие всегда бывает связано с повышением в личности жизнедеятельности, активности, с избытком сил, ищущим себе разряжения в той или другой форме; страдание же и в особенности интенсивное, сильное страдание с подавлением жизнедеятельности и активности. Вот почему приобретает большое значение вопрос о том, является ли среда, окружающая ребенка, для него главным образом источником приятных или неприятных чувствований. «Если неприятные ощущения, — говорит Сикорский, — испытываются ребенком часто, то это безусловно вредно отражается на общем ходе его психического развития, воспитывая в нем чрезмерную впечатлительность, чувствительность, нетерпеливость. Чем чаще присоединяются к этому крик и слезы, тем серьезнее будут вредные последствия»²⁴. Из людей, которым в детстве пришлось перенести много страданий, выходят часто озлобленные, ожесточенные натуры, ищущие вымостить на других то, что выпало им на долю. И наоборот, если получаемые ребенком от окружающей его среды удовольствия изобильны, то у ребенка вырастает и крепнет зачаток прочных энергических чувств²⁵ и создается любвеобильное отношение к людям и жизни.

Но отсюда еще отнюдь не следует, что ребенок должен быть оберегаем от всяких страданий какого бы то ни было рода, что надо безусловно избегать во внешней материальной обстановке всего того, что может вызвать хоть тень неудовольствия на его лице. Ребенок, если бы только таковой оказался возможным, который никогда бы в детстве не испытал и не перенес никакого неудовольствия и страдания, вряд ли был бы способен понимать страдания других людей, вряд ли могло бы в нем развиться то могучее чувство сострадания, в котором особенно нуждается наша эпоха, эпоха широких общественных контрастов, когда наряду с чрезмерным скоплением богатства, избытком роскоши и всякого рода земных благ у одних наблюдается самая ужасная нищета и почти полное отсутствие всяких средств для удовлетворения даже насущных потребностей у других, когда так много лиц, для которых не приготовлено прибора на пиру жизни и которые должны довольствоваться только тем, что им заблагорассудят бросить те избранные, которые распоряжаются пиршеством. Известная доля страдания в жизни ребенка, которая дала бы ему возможность понять «несчастливых мира сего», необходима для развития в нем впоследствии широкого чувства гуманности, но это страдание, конечно, не должно переходить за те пределы, когда оно подавляет жизнедеятельность и активность в человеке. И вовсе нет надобности придумывать искусственные формы для такого рода страдания, надо только не слишком оберегать ребенка от тех страданий, источником которых может для него явиться окружающая среда, и надо только, как говорит Кейра, «пользоваться тем моментом, когда он страдает сам, чтобы возбудить в нем сожаление о тех, кто также страдает»²⁶.

Перейдем теперь к рассмотрению характера социальной среды, насколько с ним связана выработка из ребенка нравственного существа.

Спрашивается, каким образом могут развиться в ребенке те нравственные идеи, которые были очерчены нами выше? Какая среда является самой благоприятной в этом отношении? Ответ на это подсказывается сам собою. Выработка нравственного идеала для отдельной личности тем более является облегченной и возможной, чем более окружающие ее люди, с которыми ей приходится сталкиваться и вступать в психическое взаимодействие, направляют деятельность своей собственной мысли на выработку нравственных идей. Тогда между отдельной личностью и окружающими ее людьми устанавливается обмен мыслей на почве нравственных идей, который ведет к укреплению и к более ясной, точной и определенной формулировке этих идей, облегчающей благодаря этому и возможность практического их осуществления для каждой отдельной личности. Если подобная работа мысли над творчеством нравственного идеала не имеет возможности развиться в окружающей среде, встречая какие-либо трудно или легко преодолимые препятствия, то такая среда является безусловно неблагоприятной для развития в ребенке нравственных идей.

Образцом такой среды может нам служить хотя бы современное общество. Как мало в нем людей, которые глубоко и серьезно задумывались бы над нравственными вопросами. Огромное большинство довольствуется ходячими формулами нравственности, не проверяя их критически и переходя от одних формул к другим, смотря по тому, в какую сторону повернулся флюгер моды. Разве может быть речь о работе мысли над творчеством нравственных идеалов, когда этика только в сравнительно еще недавнее время, да и то в ограниченных размерах и исключительных случаях, начинает проникать в школу как предмет преподавания, когда даже среди образованных и интеллигентных лиц нашей эпохи она не пользуется должной данью уважения и внимания. Как удивляться после этого, если в такой атмосфере, не освещенной светом творческой мысли, направленной на нравственный идеал, и в которой отсутствует плодотворный обмен идей на почве такой творческой работы, вырастают только чахлые и бездушные люди, равнодушно относящиеся к общественным интересам, самодовольные эгоисты и карьеристы всех родов, которые весь смысл жизни видят в туго набитом кармане и в тех преимуществах, с которыми это связано.

Мы видели, что содействие развитию жизни, увеличение ее суммы и поднятие ее ценности в мире и прежде всего и главным образом среди человечества составляет высший этический идеал. Для того чтобы эта идея была выработана и усвоена ребенком, необходимо, чтобы она была признаваема и в окружающей среде, чтобы она высказывалась, обсуждалась в своих частностях и подробностях и находила свое выражение в поступках окружающих ребенка людей. Если идея развивающейся жизни не только не признается в среде, окружающей ребенка, а, напротив, и теоретически и практически, и в суждениях и поступках всячески отрицается, то такая среда является крайне неблагоприятной в смысле выработки в ребенке этой высшей этической идеи. А можем ли мы сказать, чтобы эта идея в полной мире господствовала в современном обществе, где ценность человеческой жизни, этого высшего известного нам выражения жизни в мире, очень часто равняется нулю, а порою спускается даже и ниже нуля. Это и понятно: там, где общественные отношения носят преимущественно характер принудительной кооперации человека с человеком, и не может быть благоприятной почвы для широкого признания ценности за каждою индивидуальною человеческою жизнью. Только в той мере, в какой принцип сознательной, свободной кооперации прокладывает себе путь в современном обществе, возвышается вместе с тем и уважение к каждой индивидуальной жизни и растет убеждение в том, что эта жизнь имеет беспредельную цену и что мешать или задерживать хотя бы в слабой степени развитие ее преступно. Идея эволюции, которая, будучи последовательно приложена ко всем отраслям преподавания, могла бы дать молодому поколению твердое убеждение в том всеобщем прогрессе жизни, который совершается в мире и в пределах человечества, эта идея до сих пор не нашла себе еще того главного, руководящего места, которое ей должно было бы принадлежать в области школы. Если бы мы содействовали возникновению этой идеи в наших детях с возможно более раннего возраста, то нет сомнения, что у них выработалось бы более деятельное стремление вложить свою лепту в этот всеобщий процесс мирового и общечеловеческого развития, выработалось бы ясное понимание своей роли как одного из работников в этом процессе развития, работа которого будет тем успешнее, чем более она будет озарена светом научного знания и чем сознательнее и разумнее в силу этого она будет совершаться.

Идея о развитии жизни вообще нас привела, как вероятно помнит читатель, к идеям о совершенной личности и совершенном обществе и гармонии, которая должна быть установлена между тем и другим. Совершенная личность — это личность, обладающая самой полной нравственной свободой, находящей свое необходимое выражение в деятельности, направленной на благо всего человечества; совершенное общество — это общество, воплощающее в себе самую широкую нравственную солидарность и солидарное действие которого имеет своим предметом возможно более полное и всестороннее развитие каждой индивидуальной личности, входящей в его состав. Только в той мере, в какой эти идеи господствуют в окружающей ребенка среде, в какой они исповедуются, открыто выражаются и применяются на деле людьми, среди которых живет ребенок, — они могут прочно укорениться и в его собственном мышлении. Но кто из нас заботится в сколько-нибудь значительной степени о том, чтобы стать совершенным в нравственном отношении человеком и чтобы содействовать распространению и укреплению нравственной солидарности среди людей? Всецело уходя в сферу мелких житейских будничных забот, мы редко даже когда и задумываемся над подобными мыслями. Если они, подобно молнии, и блеснут в нашей душе, то мрак сознания озарится только на мгновенье и душевный небосклон по-прежнему остается затянутым непроницаемым пологом пошлых мелких мыслишек полупреступного или даже совсем преступного характера. Так вместо нравственного совершенства разве мы не проповедуем очень часто совершенство в смысле наибольшей способности отстоять себя в борьбе за существование, другими словами — нравственную испорченность, ложь и лицемерие, а вместо солидарности — самую ожесточенную борьбу во всех ее видах. Если воспитатель хочет, чтобы социальная среда, окружающая ребенка, являлась благоприятной почвой для развития в нем высших нравственных идеалов, то он должен прилагать все свои усилия к тому, чтобы эти идеалы получили возможно большее распространение в самой этой среде, чтобы идеи о всеобщем и систематическом развитии жизни, о подъеме ее в своей ценности, о свободной и сознательной личности, неутомимо работающей над установлением среди человечества гармонии, о солидарном обществе, являющемся гармоническим союзом свободных личностей, — чтобы все эти идеи получили возможно более широкое признание и практическое осуществление и чтобы у идей противоположного рода была отнята всякая точка опоры в сознании личностей, составляющих данную социальную среду.

Подобным же образом, переходя к вопросу о среде, наиболее благоприятной для развития в ребенке нравственных чувствований, мы найдем, что эти чувствования тем легче и тем скорее разовьются в нем и тем глубже залягут в его сердце, чем более люди, окружающие ребенка, составляющие его социальную среду, одушевлены любовью к развивающейся жизни вообще и в частности чувством нравственного достоинства, чувством справедливости и тем активным альтруизмом, о котором мы говорили выше и который может быть назван еще иначе чувством нравственной любви. Если эти чувства переживаются в окружающей среде, то они, в силу устанавливающегося на почве психического взаимодействия обмена чувствований, будут переживаться и ребенком и пустят глубокие корни в его душе. Но если вместо любви к развивающейся жизни в окружающей среде господствует равнодушие, презрение или даже ненависть ко всякому развитию жизни, которая безжалостно губится и подсекается в своем прогрессивном движении; если чувство нравственного достоинства, чувство справедливости и активный альтруизм совсем не развиты в личностях, составляющих среду ребенка, то такая среда является крайне неблагоприятной для развития в нем нравственных чувствований.

Строй современной общественной жизни, основой которого является классовая борьба, сильно грешит в этом отношении. Общество, в котором между людьми воздвигнута тысяча разных застав и перегородок, в котором основной пружиной является конкуренция на всех поприщах общественной жизни, не может быть благоприятно для широкого развития той деятельной симпатии, которая чутко прислушивается и отзывается на всякое страдание человеческое, которая, не ожидая того, чтобы оно бросилось в глаза, сама идет ему навстречу. Не может в подобном обществе получить должного развития и чувство нравственного достоинства, и чувство справедливости. Где конкуренция и борьба одного человека с другим является законом, там высшее человеческое достоинство полагается в силе и в обладании средствами, которые давали бы возможность пользоваться другими для своих личных целей. Там только сильный считается имеющим право жить, а слабый — обреченным на погибель. Там общество аплодирует всякому успеху, какими бы средствами этот успех ни был куплен. Развитие чувства справедливости там не идет дальше чувства легальности, т. е. подчинения установившимся законам и обычаям, каково бы ни было их происхождение и как бы они ни оценивались с этической точки зрения. Всякое угнетение и всякое насилие одного человека над другим считается дозволенным, если только оно не нарушает обычного установленного порядка вещей, хотя бы этот порядок и представлял организованное насилие одной части человечества над другою. Чувству справедливости в той его форме, какая была нами очерчена выше, нет места при таком строе общественной жизни.

Наконец, для того чтобы на почве нравственных идей и нравственных чувствований могла развиться нравственная воля, среда должна быть так организована, чтобы подобная воля могла свободно и беспрепятственно в ней обнаруживаться, чтобы она встречала поддержку и содействие в нравственной воле окружающих данную личность людей. Чем более лица, составляющие среду ребенка, обладают нравственным характером, тем более шансов, что нравственный характер сформируется и в ребенке. Чем менее, напротив, в окружающей среде ценится нравственный характер, чем более ребенок окружен людьми равнодушными, себялюбивыми, жестокими, корыстными, характер которых в нравственном отношении имеет отрицательную цену, тем менее шансов для выработки и из него самого нравственной личности. Если те, кто всю свою жизнь и деятельность посвящают «великому делу любви», принуждены безвременно погибать, а полный простор и свобода действия предоставлена только для «ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови», то как в такой среде может развиться и выработаться нравственный характер! И если он тем не менее вырабатывается, то не есть ли это только счастливая случайность, которая могла бы при иных условиях стать всеобщим законом?!

VIII. Задачи, стоящие перед воспитателем ввиду факта влияния среды на нравственное развитие ребенка. Связь педагогики с социологией

Вопрос о влиянии среды и влиянии воспитателя имеет много общего с вопросом о роли личности в истории. Что может сделать личность для содействия человечеству в скорейшем осуществлении идеала всеобщего братства свободных людей и народов при наличности несовершенных общественных форм — вот один из тревожных вопросов, которыми задается философия истории. Подобным образом можно было бы спросить себя: «что может сделать воспитатель для выработки сознательной и свободной личности, неутомимо борющейся за свои нравственные идеалы и сознательно проводящей эти идеалы в жизнь свою и окружающих людей? Что может он сделать при наличности существования грубой, непросвещенной и развратной среды, толкающей ребенка в противоположную сторону?»

Он должен противопоставить свое влияние влиянию среды, он должен стремиться облагородить и поднять самую эту среду в нравственном отношении. Но как велико будет это влияние? И если бы даже оно представлялось незначительным, то можно ли было бы все-таки согласиться с тем положением, что в пределах грубого общества, в котором царит необузданная погоня за материальными наслаждениями, не следует воспитывать человека с душой, чуткой ко всякой неправде, с неутолимой жаждой воплощения в жизни нравственного идеала, так как подобный человек был бы очень несчастлив в подобном обществе. Так что же?! Но ведь высшая задача воспитания не в том, чтобы создать счастливых и самодовольных людей, а в том, чтобы создать людей хороших, никогда не перестающих сознавать несовершенства жизни и не уставая работающих над улучшением ее во всех отношениях.

Нравственные идеалы, которые мы стараемся развить в душе ребенка, ни в чем не должны терпеть умаления. Мы не должны беспокоиться о том, что мы сделаем нашего ребенка чересчур нравственным; если это уж так опасно, то сама среда позаботится умерить его нравственные стремления. А воспитатель должен заботиться о том, чтобы среде не приходилось умерять наши идеальные порывы, чтобы сама среда, напротив, была так устроена, что толкала бы нас к добру, к правде, к свету. Не опускать ребенка на низшую ступень в нравственном отношении ввиду дурной, испорченной среды, а поднять самую среду на одну хотя бы ступень выше в этом отношении — вот что должно составлять одну из существеннейших задач искусства воспитания. Воспитатель должен заботиться о том, чтобы устроить свою жизнь на началах нравственности, жизнь своей семьи, своего народа, всего человечества и только тогда, когда он будет прилагать к этому все свои усилия, можно будет сказать, что он делает все возможное для того, чтобы эти нравственные начала пустили глубокие корни и в его детях.

Таким образом, если мы хотим воспитать в своем ребенке те активные нравственные чувства и идеи, которыми питается нравственность, то надо прежде всего, чтобы мы сами были нравственными людьми и представляли бы ему образец деятельной и плодотворной в нравственном отношении жизни. Образ жизни и деятельности окружающих людей невольно вызывает со стороны ребенка подражание. Кто хочет, чтобы его дети были деятельными, тот должен прежде всего сам трудиться, не покладая рук. Ничто не действует так благотворно на ребенка, как пример трудовой жизни тех людей, которых он любит, т. е. отца и матери.

Самая благоприятная среда для воспитания в нравственном смысле — это та, где все члены семьи трудятся по мере своих сил и способностей, где слово праздность совершенно незнакомо. Видеть кругом себя понятный и полезный труд с осязательными и благотворными его результатами, — что может лучше этого на всю жизнь вселить безграничную любовь и уважение к труду, жажду трудового и деятельного существования? что может лучше всяких нравоучительных сентенций и прописей возбудить в ребенке отвращение к праздности?!

Подобным образом, если мы хотим, чтобы в ребенке воспиталось уважение к человеческой личности, сознание нравственного долга, то опять-таки мы должны в своей особе представлять ему образцы всех этих добродетелей. Это подействует на него больше, чем какая бы то ни было риторика.

Если же ребенок кругом себя и в лице своих ближайших воспитателей — отца и матери — вместо уважения к человеческой личности видит самое возмутительное пренебрежение последней, вместо равноправности, при которой уважается свобода каждого, он видит деспотический произвол одних и униженную покорность других, если вместо взаимной помощи и поддержки друг друга, вместо сотрудничества во всех его формах он видит скрытую или явную борьбу с сопровождающими ее чувствами затаенной злобы и ненависти, — то что может возбудить в нем подобное зрелище?..

Если мы имеем дело с исключительной натурою, то оно может в ней вызвать протест против такого порядка вещей.

Если же мы имеем дело с заурядной личностью, то оно вызовет в ней примирение с этим порядком, оно создаст или будущего деспота в той или другой форме, или будущего холопа.

Самая ближайшая среда, в которой, в особенности в первое время, вырастает ребенок — это семья. Внутренний строй семьи, начала, на которых она построена — все это играет большую роль в нравственном воспитании ребенка. В самом деле, семья может смотреть на себя, как на нечто замкнутое, изолированное от всего окружающего, как на нечто, имеющее в самом себе свою цель, живущее своими особыми интересами, не имеющими ничего общего с интересами окружающих нас людей. Тогда перед нами будет то, что с большим удобством укладывается в формулу «семейного эгоизма». Но семья может смотреть на себя также, как на часть великого целого, называемого человечеством, и видеть высшую свою задачу в служении человечеству тем или другим путем, или в подготовлении к этому служению. В этом случае мы будем иметь то, что могло бы быть названо «семейным альтруизмом». Общечеловеческие интересы необходимо должны в той или другой форме проникать в жизнь семьи, если только мы хотим, чтобы семья имела воспитательное значение в нравственном отношении. Только та семья и может благотворно влиять на нравственное развитие ребенка, в основу жизни которой положен принцип «семейного альтруизма». Принцип же «семейного эгоизма» создает людей, которые видят центр тяжести существования в своей собственной личности. Если семья отрезана от остального человечества, если общечеловеческие интересы ни в какой форме не проникают в нее, то это может иметь на ребенка в нравственном отношении только крайне пагубное влияние.

Общечеловеческие интересы должны проникать в круг семейной жизни через посредство родителей и воспитателей. Надо чтобы родители и воспитатели жили в возможно более широкой степени этими интересами, чтобы последние глубоко их захватывали, и тогда без всяких особенных усилий, без всяких искусственных мер создастся та чистая и светлая атмосфера, в которой станет возможным нравственное развитие ребенка.

При устройстве личной своей семейной жизни можно поставить себе задачею сплотить всю семью в одно гармоническое целое, но отнюдь не замкнутое и не самоудовлетворяющееся, а напротив того, стремящееся внести и в окружающий ее мир возможно более гармонии и стать одним из элементов более широкого гармонического союза людей. Можно видеть высшую цель семьи в том, чтобы развивать в детях общественные инстинкты в широком смысле этого слова, а не только ограниченные узкою сферою чисто семейной жизни. Можно сделать свою семью школою для развития общественных чувств, которые впоследствии получат свое применение на более широкой арене.

Для самих детей было бы очень пагубно и вредно, если бы круг интересов их родителей не переходил за пределы детской комнаты или тесного семейного круга. Способность родителей широко и всесторонне интересоваться вопросами общечеловеческой жизни может иметь на детей только одно благотворное действие, так как она невольно должна пробудить и в них такой же широкий интерес к жизни. Без этого условия все слова родителей о нравственном воспитании своих детей будут звучать одною только насмешкою и злою иронией. Семья, не проникнутая великими общечеловеческими идеалами, не может нравственно воспитывать детей, она может только дрессировать их до степени усвоения навыков внешней нравственности, которая легко испарится под давлением соблазнов жизни, но она бессильна создать ту истинную внутреннюю нравственность, которая заставит человека всегда и во всех положениях сознательно отдавать свои силы на служение человечеству.

Да, если мы хотим, чтобы молодое поколение было лучше нас, чтобы оно прониклось святыми общечеловеческими идеалами, первый шаг, который мы должны для этого сделать, это сами проникнуться ими, всегда, везде, и во всем стараться иметь их в виду и даже проводить в то, что называется «мелочами жизни». Даже эти «мелочи жизни», как бы они не казались незначительными, мы должны регулировать нашими нравственными идеалами.

Эти идеалы должны завладеть всем нашим существом, проникнуть весь наш домашний обиход, руководить нас как в великом, так и в малом. И только направив наши усилия в эту сторону, мы подготовим почву для создания нового поколения, которое, научившись с самых юных лет жить великими общечеловеческими идеалами, будет неутомимо, не покладая рук, работать над их осуществлением в окружающей жизни, для которого нравственная деятельность станет такой же необходимой, как необходимо птице летать по воздуху или рыбе плавать в воде.

Таким образом, самое важное — создать кругом ребенка здоровую нравственную атмосферу, дыша которой, он непроизвольно впитывал бы в себя светлые идеи, говорящие о бескорыстном служении человечеству, и то могучее чистое чувство нравственной любви, которое даст крылья самым отвлеченным идеям и поможет им перейти из слов в дело. Самое важное создать то широкое, ничем не стесняемое психическое взаимодействие на почве творческой активности нашего духа, которое все более будет сливать его личность с беспредельным, все расширяющимся рядом окружающих людей.

Но чтобы вокруг ребенка была здоровая нравственная атмосфера, необходимо не только, чтобы нравственные идеалы были положены в основу жизни семьи, они должны быть положены также в основу жизни школы, в которой ребенку придется получать свое образование, и в основу жизни того общества, среди которого приходится жить ребенку и его родителям. Поэтому всякий, кто болеет сердцем о будущности своих детей и кого беспокоит судьба молодого поколения, должен прилагать не только все усилия к тому, чтобы перевоспитать себя нравственно и чтобы сделать свою семью носительницей высоких нравственных идеалов. Нет, он должен вместе с тем употреблять все усилия к тому, чтобы и школа стала могучим средством подготовки сознательного и умелого борца за нравственные идеалы, чтобы высшая ее задача заключалась в том, чтобы научить человека любить человечество и с наибольшим успехом работать над улучшением и облагорожением общечеловеческой жизни во всех отношениях.

Но и этого еще недостаточно... Каждый родитель и каждый педагог, действительно озабоченный судьбами молодого поколения, должен прилагать все усилия к тому, чтобы нравственные идеалы господствовали и в жизни окружающего их общества: чтобы общество было проникнуто этими идеалами, жило ими. От общего тона общественной жизни, от характера общественных форм и учреждений в значительной степени зависит и общий тон школы и семьи и даже жизненного обихода отдельных личностей. Истинный педагог, действительно имеющий в виду истинные задачи нравственного воспитания, а не акробатические фокусы, не дрессировку милых, умных животных, умеющих выкидывать разные удивительные штуки, но в глубине души остающихся все теми же животными, и нимало не принимающими человеческого образа, — такой педагог никогда не упустит из виду истины о тесной солидарности между собою семьи, школы и общества, и он поймет, что нельзя быть педагогом, не будучи в то же время в той или другой степени, в сильной или слабой, и общественным реформатором.

Педагогика в широком смысле этого слова должна охватывать не только все способы прямого воздействия на ребенка, но также и все способы косвенного воздействия на него. Рациональная педагогика должна считаться не только с непосредственным действием воспитателя, но также и с непосредственным действием всей той среды, которая окружает ребенка. Да и сам воспитатель разве не есть только представитель среды, только часть ее?! Этого последнего фактора нельзя игнорировать; влияние его могуче, и часто оно идет вразрез с тем влиянием, которое хотел бы оказать на ребенка воспитатель.

«Есть незаметные моменты, — говорит Гефдинг, — которые действуют на детей не менее тех, когда родители стараются влиять на детей с ясным педагогическим сознанием; в незамечаемые моменты говорят и действуют даже с наибольшей энергией, к какой только способны. Поэтому не приносит никакой пользы, если в основу воспитания кладут превосходную педагогическую систему, а в то же время бесчисленными незамечаемыми моментами разрушают создаваемое этой системой»²⁷. Эти слова в такой же мере применимы и к каждому из тех лиц окружающей детей среды, с которыми им приходится сталкиваться. Надо сделать так, чтобы окружающая нас среда содействовала нам в наших воспитательных задачах, — но для этого мы должны изучить ее, должны определить те законы, согласно которым она влияет на отдельную личность, степень изменяемости ее самой и средства, при помощи которых нездоровая среда может быть сделана здоровой и способной влиять благотворно в нравственном отношении на молодую душу.

Истинный педагог, видящий и понимающий, как велико нравственно воспитывающее влияние среды, поймет также вместе с тем и сознает, что наряду с непосредственным влиянием на ребенка он должен употреблять одновременно все усилия на оздоровление окружающей его среды, на улучшение ее в нравственном смысле. Эта его деятельность, не имея прямого воспитательного значения, приобретает громадную косвенную воспитательную роль. Она необходима, безусловно необходима: без нее и вся непосредственная наша воспитательная деятельность может оказаться лишенной всякого смысла; без нее в один прекрасный день воспитатель может увидеть к собственному своему ужасу, что воспитание его принесло совсем не те плоды, которых он ожидал, и что все его неутомимые труды увенчались одним пустоцветом.

Вот почему истинный педагог будет неутомимо стараться пробудить в окружающем его обществе сознание той громадной ответственности, которая лежит на каждом члене этого общества относительно судьбы будущих поколений, подъема наших детей на высшие ступени нравственного развития или их деморализации и окончательного нравственного падения. Он не устанет повторять ту важную истину, что каждый человек, если даже воспитательная деятельность не является его профессией, тем не менее так или иначе, хочет он этого или не хочет, участвует в нравственном воспитании молодого поколения. Его разговоры, обнаруживаемые им чувства, его поступки помимо его воли влияют на тех взрослых или маленьких детей, с которыми ему приходится сталкиваться или даже хотя бы в присутствии которых ему приходится высказываться и обнаруживаться. Какая-нибудь пошлая мысль, какая-нибудь безобразная, отвратительная вспышка страсти, какой-нибудь циничный поступок, быть может, оставят неизгладимую борозду в душе того ребенка, которому пришлось быть невольным слушателем или зрителем их; они будут, быть может, тем тернием, которое заглушит в нем ростки здоровых хороших побуждений. Да, каждый из нас несет великую ответственность не только перед своими, но и перед чужими детьми, каждый из нас есть частичка той широкой общественной среды, которая окружает молодое поколение и влияет на него, и от деятельности каждого из нас в той или другой степени зависит нравственное здоровье этого поколения и та форма, в какой оно себя проявит, когда выступит активно на арену жизни. И вот почему для педагога так важно знание этой среды, так важно знание той науки, предметом изучения которой является общество, т. е. социологии.

Педагогика, пока она будет чуждаться социологии, пока она сознательно и систематически не будет из нее черпать все, что возможно, будет лишена всякой почвы, и будет строить свое здание на воздухе. Педагогика, пока она будет чуждаться вопроса о нравственно воспитывающем влиянии среды и о том, что должен делать ввиду этого влияния воспитатель, будет одною бессмысленною забавой, а не серьезным делом. Нельзя быть воспитателем и оставаться чуждым широких общественных вопросов; нельзя быть педагогом, не по названию только, а действительно, не будучи в то же время социологом.

Таким образом, мы видим, что педагогика и социология находятся в более тесной связи между собою, чем это обыкновенно предполагают. Нельзя установить более или менее правильной теории воспитания, будучи совершенным невеждой в области науки об обществе; нельзя построить эту теорию, руководствуясь только одними теми данными, которые дает в наше распоряжение индивидуальная психология; нельзя потому, что педагог, говоря о воспитании, должен так или иначе считаться с влиянием на ребенка окружающей его общественной среды, начиная с семьи и кончая народом и человечеством. Между ребенком и окружающей его средой существует непрерывное взаимодействие. Узнать законы этого взаимодействия и направить их при помощи подобного знания в сторону создания совершенного во всех отношениях типа человеческого существа, — вот великая задача, которая стоит перед воспитателем, вот предмет, составляющий основное содержание науки воспитания.

Социология в своей последней части кончается теорией справедливого, совершенного общества и путей, ведущих к его достижению. К этому должна примыкать также теория справедливого, совершенного человека и тех приемов воспитания, при помощи которых подобный человек мог бы быть создан.