Педагогика творческой личности

В чем основа воспитания и образования?³⁸

Что должно быть положено в основу воспитания и образования? Как разрешается этот вопрос с точки зрения идей, охватываемых понятием «свободное воспитание»? Попробуем разобраться в нем, попробуем ответить на него объективно, отрешившись от всяких предвзятых взглядов, попробуем отыскать такой ответ, который естественно и логически вытекал бы из понятия «свободного воспитания». Я попытаюсь сделать это в связи с обсуждением двух последних статей Л. Н. Толстого, помещенных в № 2 и 3 «Свободного Воспитания» за 1909/10; одна из них называется «О воспитании», другая — «В чем главная задача учителя». Я остановлюсь главным образом на первой.

Статья эта является ответом на одно из писем, написанных Толстому. Начинает он эту статью так: «Очень может быть, что в моих статьях о воспитании и образовании давнишних и последних окажутся и противоречия, и неясности. Я просмотрел и решил, что мне, да и вам, я думаю, будет легче, если я, не стараясь отстаивать прежде сказанное, прямо выскажу то, что я теперь думаю об этих предметах». Это заявление Толстого облегчает и нашу задачу: мы тоже не будем обращаться к предыдущим статьям его, а остановимся на этой последней, представляющей как бы квинтэссенцию его последних взглядов. Мы постараемся определить, насколько последние взгляды Толстого действительно согласуются с идеями свободного воспитания, определить тот предел, до которого доходит Толстой в признании свободы в деле воспитания и образования и за которым он, хотя и не явно, и не открыто, но, в сущности, и на самом деле начинает проповедовать насилие и принуждение: т. е., отрицая грубое насилие, он на его место ставит насилие тонкое; освобождая личность от внешнего порабощения, он в то же время опутывает ее «цепями невидимого рабства». Статья Толстого поможет нам разобраться в вопросе о том, каких целей в области воспитания и образования мы не должны ставить, на каком основании мы не должны его строить, и, таким образом, поможет нам также найти и то, что должно в действительности являться основою воспитания и образования.

То разделение, которое в прежних своих педагогических статьях Толстой делал между воспитанием и образованием, он признает в настоящее время искусственным. «И воспитание, и образование, — говорит он, — нераздельны. Нельзя воспитывать, не передавая знания; всякое же знание действует воспитательно». На этом основании, не касаясь упомянутого подразделения, он говорит в дальнейшем исключительно об образовании, т. е. о том, в чем заключаются недостатки существующих приемов образования и каким оно, по его мнению, должно быть.

Из приведенных только что слов, да и вообще из содержания всей статьи мы можем ясно видеть, в чем заключается та первая основная ошибка, в которую впадает Толстой в этой статье. Эта основная ошибка состоит в совершенно неправильном определении образования. Образование понимается как передача знаний, и затем ставится вопрос, какими основаниями руководиться при выборе тех знаний, которые мы, взрослые, хотим передать детям. Но ведь прежде всего мы должны решить вопрос, действительно ли образование есть передача знаний, и достаточно ли только установить правильный выбор тех знаний, которые мы будем передавать детям, чтобы последние оказались обладателями истинного, а не ложного образования. То определение образования, из которого исходит Толстой в своей последней статье, с самого же начала ставит вопрос об образовании на совершенно неправильную почву и потому предрешает уже то ложное освещение вопроса, которое мы в ней находим.

Образование в истинном смысле этого слова далеко не тожественно с передачею знаний. Передача знаний есть внешний процесс, между тем как образование есть процесс внутренний, совершающийся изнутри, путем органического роста, путем творческой работы личности, а не путем наложения извне образовательного материала. Какие бы знания мы ни передали детям, хотя бы это были самые нужные для жизни знания, если эти знания не будут творчески переработаны личностью в одно гармоническое индивидуальное самобытное целое, мы не получим в результате и того, что можно было бы назвать истинным образованием. Центр тяжести в вопросе об образовании, таким образом, не в передаче знаний, а в творческой переработке их. Между тем, об этой творческой переработке в своей последней статье Толстой совсем почти не упоминает или, во всяком случае, не выдвигает ее на первый план. Выходит так — как будто самое главное передать детям надлежащие с точки зрения религии и нравственности знания, а не в том, чтобы пробудить в них творческие силы в наивозможно большей степени и поставить их в такие условия, при которых эта творческая работа могла бы совершаться наиболее успешным и плодотворным образом, и для этой творческой работы имелся бы возможно более широкий и обильный материал. В действительности же дело должно бы стоять таким образом, чтобы открыть перед детьми ворота и замки всех областей и всех отраслей знания и дать им возможность брать из необъятной сокровищницы знания те именно материалы и элементы, которых требует самобытная, индивидуальная творческая работа их души. Именно, не передавать детям, а ставить их в такие условия, чтобы они сами брали, не выбирать для них то, что им, по нашему мнению, нужно, а дать возможность им самим с полным сознанием и пониманием выбрать в области научного знания то, что нужно каждому из них в отдельности, как своеобразной и самобытной индивидуальности, как оригинальному творцу для своей особенной, отличающейся от всех других, творческой работы, — вот что является самым главным и самым важным в деле образования.

Что «свобода есть необходимое условие всякого истинного образования как для учащихся, так и для учащих», — это Толстой, как он заявляет об этом в начале своей статьи, признает теперь, как и прежде. Но эта свобода сводится только к отсутствию угроз, наказаний и обещания наград как причин, обусловливающих приобретение тех или иных знаний. Дальше этих пределов свобода не идет. Толстой тотчас же ставит такое ограничительное условие для всего процесса образования, что процесс этот и при отсутствии угроз, наказаний и обещания наград становится если и неявно, то в действительности, когда мы ближе приглядимся к нему, совсем несвободным процессом. В самом деле, послушаем, что дальше говорит Толстой о процессе образования. «Для того же, — читаем мы, — чтобы образование, будучи свободно как для учащих, так и для учащихся, не было собранием произвольно выбранных, ненужных, несвоевременно передаваемых и даже вредных знаний, нужно чтобы у обучающихся так же, как и у обучаемых, было общее и тем и другим основание, вследствие которого избирались бы для изучения и для преподавания наиболее нужные для разумной жизни людей знания и изучались бы и преподавались в соответственных их важности размерах. Таким основанием всегда было и не может быть ничто другое, как одинаково свободно признаваемое всеми людьми общества, как обучающимися, так и обучающими, понимание смысла и назначения человеческой жизни, т. е. религия».

Попробуем реализировать только что приведенные мысли, и мы увидим, какое разительное противоречие в них скрыто, и как в действительности то условие, которое ставит Толстой для образования в целях его большей плодотворности, сводит на нет всю свободу образования, сторонником которой Толстой, по его заявлению, является и теперь, как прежде. В самом деле, с одной стороны, требуется, чтобы образование было свободно, а с другой — чтобы у учащихся и учащих было одно общее основание для выбора тех или других знаний и для определения порядка их приобретения, и в качестве такого общего основания выставлена религия. Чья религия? Общая религия, одинаково свободно признаваемая как детьми, так и взрослыми, как учащимися, так и учащими. Но позвольте, у детей еще нет никакой религии, они должны еще выработать и создать ее себе, и она может быть только плодом долгой и упорной работы их сознания. Поэтому практически предложение Толстого сведется к тому, что основанием образования, которым будут руководствоваться при выборе знаний, передаваемых детям, и порядка их передачи будет служить не общее обучающим и обучающимся и одинаково свободно признаваемое ими понимание смысла и назначения человеческой жизни, а то понимание смысла жизни, та религия, которая исповедуется обучающими, т. е. взрослым поколением; и, таким образом, свобода образования будет поставлена с самого же начала на карту. Итак, религия в смысле того или другого определенного понимания смысла и назначения человеческой жизни не может быть таким общим основанием образования, которое одинаково свободно признавалось бы как детьми, так и взрослыми, как дающими образование, так и получающими его, потому что, как мы сказали выше, у детей еще нет и не может быть того или иного сложившегося понимания жизни. Делать религию в этом смысле основанием образования — значит устанавливать в этой области гегемонию взрослого поколения над подрастающим, значит отрицать право молодого поколения на то образование, которое ему нужно, которое оно само хочет и стремится получить. Но тогда не следует и говорить о свободе образования.

Что здесь действительно идет речь о гегемонии взрослого поколения над детьми и об одном из видов насилия над ними — в этом нас убеждает другая статья Толстого: «В чем главная задача учителя». Там мы читаем, что полезным и одним из самых хороших дел школьное дело будет тогда, «когда учитель, по мере сил своих, будет внушать детям истинно нравственные, основанные на религиозных христианских началах убеждения и привычки». И далее Толстой рассказывает, как он сам в этом смысле занимался с детьми в своей школе. Эти занятия имели характер поучений. Заканчивает он изложение их таким образом: «Такие или подобные поучения, я думаю, не только необходимы для учеников, но и обязательны для тех учителей, которые строго перед Богом, перед своею совестью смотрят на свое дело». В конце статьи мы находим такое обращение к сельским учителям: «Было бы большим грехом и преступлением, если бы вы, сельские учителя, не постарались, насколько это в ваших силах, заложить в восприимчивые, алчущие правды сердца порученных вам детей основы вечных религиозных истин и настоящей христианской нравственности, которая так легко воспринимается детскими душами».

Но внушать, поучать и закладывать то или другое в душу ребенка — что это, как не производить над этою самою душою насилие, но только насилие тонкое, невидимое, неосязаемое? А душа ребенка ведь так легко поддается подобному насилию, ведь так легко все, что бы ни говорилось, воспринимается детскими душами. Но тогда к чему же мы толкуем еще о какой-то свободе образования: ни с какими внушениями, поучениями и закладываниями в душу свобода образования не мирится. Ребенок должен творческим путем доходить до обладания религиозной истиной и нравственностью, путем творческой работы своей собственной мысли, а не путем внушения, поучения и закладывания в его душу взрослыми основ религии и нравственности. Этими способами не приобретается ни истинной религии, ни истинной нравственности. И не совершают ли грех и преступление по отношению к детям именно те, кто стремится внушать им, поучать их, закладывать в их душу, пользуясь тем, что их души так легко все воспринимают, — а не те, кто стремится будить в них свободную творческую работу мысли и пробуждать дух критики, исследования и неутомимого искания все более прекрасного и высокого. Истинное уважение к душе ребенка мы проявим именно тогда, если остережемся, пользуясь легкою восприимчивостью этой души, закладывать в нее как можно тверже то, что нам, современным взрослым людям, кажется вечною и абсолютною истиною. Дадим ему лучше возможность самому открыть новые религиозные и нравственные истины, которые в такой же мере превзошли бы ныне признаваемые большинством людей абсолютные истины, о которых говорит Толстой, в какой эти истины некогда превосходили то, что считалось за высшую истину язычниками и дикарями. Откроем перед детьми широкий и беспредельный путь религиозного и морального творчества, а не будем при помощи внушений, поучений и закладывания в их душу тех или других так называемых абсолютных истин заглушать и подавлять в них этот живой дух творчества!

Чем, собственно, по существу отличается то, что Толстой рекомендует сельским учителям и образчик чего он дает в своей статье «В чем задача учителя», от того, что практиковалось и теперь нередко практикуется учителями Закона Божия? По существу, здесь никакой разницы нет. Метод, применяемый и в том, и в другом случае, один и тот же — догматический метод внушения детям тех или других, считаемых нами за абсолютные, истин: мы даем ребенку готовые ответы, а не ставим перед ним проблем и не побуждаем его к самостоятельному разрешению этих проблем. Разница вся только в том, что Толстой хочет внушать детям то, что во всех религиях, по его мнению, является общим, то, что он называет «общим для всех времен и для всех народов учением о религии и нравственности», а в существовавших и существующих школах детям обыкновенно внушается круг верований, составляющий содержание той или иной определенной положительной религии — католической, православной, лютеранской или какой-либо другой.

Таким образом, из всего сказанного следует, что в основу воспитания и образования отнюдь не должно быть полагаемо религиозное понимание жизни в форме руководящего начала всей воспитательной и образовательной деятельности. Ибо первый вопрос, который при этом возникает, — чье религиозное понимание? И, как мы видели, фактически таковым может быть только религиозное понимание воспитателей. Но законно ли, что я буду формировать ребенка сообразно тому или другому религиозному пониманию мною смысла жизни? Законно ли, что я из ребенка буду делать орудие и средство для осуществления и воплощения своего религиозного понимания жизни? Признавая, что религиозное понимание жизни должно быть руководящим началом воспитательной и образовательной деятельности, мы открываем двери для насилия над духовною личностью ребенка, мы отдаем душу ребенка в полную власть воспитателя. Мы думаем, напротив, что каково бы ни было религиозное понимание жизни воспитателем, он не должен допускать, чтобы это понимание определяло практику его воспитательной и образовательной деятельности. Воспитание и образование должны быть независимы от тех или других религиозных взглядов воспитателя. Руководящим началом деятельности воспитателя должны быть не религиозные взгляды, не то или иное религиозное понимание им жизни, а нечто другое. Руководящим началом для воспитателя должно служить свободное развитие ребенка в том направлении, какое указывается природой самого ребенка и правильно понимаемыми действительными его интересами. Ребенок и его свободное развитие — это самодовлеющая цель воспитания и образования, которая ни в чем не должна терпеть умаления — ни в силу религиозных, ни в силу иных взглядов. Иначе все воспитание получит ложный и извращенный характер и вместо процесса «освобождения ребенка» станет процессом закрепощения его.

Воспитатель, который руководящим началом своей воспитательной и образовательной деятельности ставит религиозное понимание жизни, направляет естественное развитие ребенка сообразно с тем, как это ему указывает его религиозное понимание. «Ну что же, — могут нам возразить, — ведь надо же дать какое-нибудь направление этому естественному развитию». Зачем? Предоставьте ему самому найти это направление, а не диктуйте и не накладывайте его извне. Какое же это будет свободное развитие, если пути ему будет указывать воспитатель. Свободное развитие и воспитание на религиозных началах — это две вещи несоизмеримые. Религиозное воспитание, о котором говорит Толстой, как бы возвышенно оно ни было, может воспитать только личностей, скованных «цепями невидимого рабства». — «Таким образом, — скажете вы, — воспитание должно быть лишено всяких руководящих начал?» Ни в каком случае. Но только руководящим его началом будет не воспитатель, не те или другие его взгляды, не то или другое понимание им смысла жизни, а ребенок. Ребенок, естественный процесс развития которого зорко и внимательно наблюдает воспитатель, будет указывать последнему тот путь, по которому надо его вести. Ребенок, живой ребенок, которого воспитывают, — вот что должно быть руководящим началом всей воспитательной и образовательной деятельности, вот что должно быть положено в основу всякого воспитания и образования.

«С тех пор, — говорит Толстой, — как существует человечество, всегда у всех народов являлись учителя, составлявшие науку о том, что нужнее всего знать человеку. Наука эта всегда имела своим предметом знание того, в чем назначение и потому истинное благо каждого человека и всех людей». Этой-то самой главной и самой важной науке, которая уже затем послужит руководящей нитью в определении значения всех других знаний, и должны прежде всего обучаться молодые поколения, т. е. должны обучаться, в чем смысл человеческой жизни, чем она должна быть руководима, и что думали об этом вопросе и как решали его мудрейшие люди всех времен и всего мира. На возражение, что общего большинству людей религиозного учения и учения о нравственности не существует, Толстой отвечает: «Это неправда, во-первых, потому, что такие общие всему человечеству учения всегда были, и есть, и не могут не быть, потому что условия жизни всех людей, во все времена и везде одни и те же, — во-вторых, потому, что во все времена среди миллионов людей всегда мудрейшие из них отвечали людям на те главные жизненные вопросы, которые стоят перед человечеством. Стоит только людям серьезно отнестись к вопросам жизни, и одна и та же — и религиозная, и нравственная истина во всех учениях... откроется им».

Попробуем разобраться в этом ряде мыслей. Хотя Толстой и утверждает, что существуют будто бы общие всему человечеству религиозные учения и учения нравственности, но этого положения в действительности он нигде и ничем не доказывает, потому что нельзя же считать доказательством голословное утверждение, что таковых общих учений не может не быть, так как условия жизни всех людей, во все времена и везде одни и те же. Этому утверждению можно противопоставить и противоположное, — что условия жизни людей бесконечно разнообразны и постоянно и непрерывно менялись в течение жизни всего человечества, как непрерывно меняются и в течение жизни отдельной личности. Вся беда в том, что в то время, как для Толстого-художника существует конкретная индивидуальная человеческая личность, и он так великолепно умеет ее изображать, — для Толстого-мыслителя, философа и проповедника существует только «человек вообще», индивидуальный же человек сводится на нет перед этим человеком вообще. Если мы станем на точку зрения этого отвлеченного, абстрактного человека, на точку зрения «человека вообще», тогда действительно исчезнут все индивидуальные различия, все разнообразие жизни, но тогда исчезнет и сама жизнь, и все то, что является в жизни наиболее ценным и заставляет дорожить ею. Учение Толстого хотя и стремится быть ответом на вопросы жизни, но в действительности является, на наш взгляд, учением, отрицающим жизнь, так как во имя какого-то отвлеченного человека вообще отрицает человека конкретного, индивидуального. И чем глубже, чем серьезнее этот конкретный индивидуальный человек будет относиться к вопросам жизни, тем более его религиозные и нравственные воззрения будут носить своеобразный отпечаток его личности, тем больше в области религии и нравственности будет разнообразия, тем больше это вольет в них жизни и жизненности, и вместо одной и той же религиозной и нравственной истины каждый человек найдет свою личную религиозную и нравственную истину. И только при этих условиях религия и нравственность среди человечества достигнут своего зенита.

В основе всех воззрений Толстого последнего времени лежит вера в вечную абсолютную истину и желание, чтобы все люди научились от «мудрейших», от тех, кто выступает по отношению к другим людям как «учитель», — этой вечной и абсолютной истине и подчинили свою жизнь, свои мысли, чувства и волю. Эта вечная и абсолютная истина даст людям истинное благо и спасет их от безумной жизни. В статье «Принцип авторитета и его значение в жизни и воспитании» я подробно развил свой взгляд на абсолютную истину, указав, что «абсолютная истина есть замаскированная форма, в какой выражается жажда власти, или “воля к власти”, употребляя выражение Ницше». Там, где идет речь об абсолютной истине, там идет речь о царстве власти, а не о царстве свободы, потому что под видом абсолютной истины хотят проникнуть в самую глубину нашего сознания, в «святая святых» нашей души. Но «желать управлять умами», как сказал Гюйо, «еще худшее зло, чем желать управлять телами; надо бежать от всякого вида “направления сознания” или “направления мысли”, как от истинного бича». А что речь здесь действительно идет о направлении сознания, направлении мысли и духовном управлении душами людей — это ясно из всей статьи Толстого, в которой такое значение придается «учителям» и «мудрейшим людям всех времен и всего мира». Эти «учителя» и мудрецы, постигшие «вечную абсолютную истину», должны вести человечество и направлять его жизнь. Они знают, в чем назначение и истинное благо «каждого человека и всех людей». И когда миллионы людей внемлют, наконец, этим мудрейшим и подчинятся им, тогда, как думает Толстой, кончится та безумная жизнь, которая господствует в настоящее время, и человечество заживет истинною и настоящею жизнью. Но только какую цену будет иметь эта истинная и настоящая жизнь, раз эта жизнь будет жизнью рабов и притом рабов до самых последних глубин своего сознания? Мы думаем, что если мечтать, то надо мечтать о совершенно другом, об обратном, — не о том, чтобы мысли мудрецов и мыслителей получили власть над всем человечеством, а о том, чтобы все человечество, т. е. каждый отдельный конкретный человек, его составляющий, научилось само мыслить и подчиняться своим собственным мыслям, научилось быть учителем самого себя и не признавать над собою власти чужих мыслей, хотя бы эти мысли служили выражением «вечной и абсолютной истины», не подчиняться никаким учителям, как бы велики эти учителя ни были.

«Первое и самое главное знание, — говорит Толстой, — которое свойственно прежде всего передавать детям и учащимся взрослым, — это ответ на вечные и неизбежные вопросы, возникающие в душе каждого приходящего к сознанию человека. Первый: что я такое, и какое мое отношение к бесконечному миру? и второй, вытекающий из первого: как мне жить, что считать всегда при всех возможных условиях хорошим и что всегда и при всех возможных условиях дурным?»

Я согласен, что те вопросы, о которых здесь упоминает Толстой, самые главные и самые важные для каждого человека, но ответ на эти вопросы каждый должен и может находить только сам. Никакие мудрецы всего мира и всех времен не ответят мне на эти вопросы, поскольку они касаются меня лично, а не относятся к отвлеченному человеку вообще. Действительно, самое важное и самое главное для меня — выяснить, каково мое личное отношение к миру, к людям, как я — данный определенный человек — должен жить. Лучшие мыслители мира, о которых говорит Толстой, отвечают только на этот последний вопрос, говорят о том, каково их личное отношение к миру и жизни, как лично им представляется смысл жизни, но у них я не могу получить готового ответа на вопрос о смысле своей личной жизни. Только я сам, лично, творческою работою своей мысли могу и должен добиваться этого ответа, а ответами существовавших и существующих учений религии и нравственности я буду пользоваться только как материалом для личного творчества в этой области. Ведь сам же Толстой говорит, что ответ на вопрос о смысле жизни всегда был и есть в душе каждого человека. А если это так, то поможем лучше каждой человеческой душе самой найти ответ на этот вопрос в своих глубинах, поможем каждому найти это творческою работою его мысли, а не путем преподавания религии и нравственности. Потому именно, что религия и нравственность — самое главное и самое важное в жизни человека, им не надо обучать, их не надо преподавать, их даже не надо класть в основу образования. Они должны быть не основою образования, а зрелым плодом его, добытым путем собственных самостоятельных усилий, они должны быть венцом образования, а не его исходною точкою. Только свободно выросшая нравственность и свободно созданная религия заслуживают названия религии и нравственности. Воспитатели должны облегчить этот свободный рост и развитие истинной, творчески созданной каждой личностью самой для себя, нравственности и религии, и для этого прежде всего они должны позаботиться о том, чтобы образование личности было действительно свободно, чтобы фундаментом его была сама индивидуальная личность, свободная, расширенная до пределов возможного творческая работа ее души, а не то или иное религиозно-нравственное учение, какой бы общий характер оно ни носило; не те или иные основы религиозных и нравственных учений, хотя бы они были, по словам Толстого, высказаны всеми лучшими мыслителями мира, — «от Моисея, Сократа, Кришны, Эпиктета, Будды, Марка Аврелия, Конфуция, Христа, Иоанна апостола, Магомета до Руссо, Канта, персидского Баба, индусского Вивеканады, Чаннинга, Эмерсона, Рёскина, Сковороды и др.»

Толстой думает, что до тех пор, пока религиозно-нравственное учение не будет положено в основу образования, до тех пор «не может быть никакого разумного образования». Мы же думаем, что и тогда, когда в основу образования будет положено религиозно-нравственное учение, как это представляет себе Толстой, оно все же останется таким же неразумным, каким оно было в большинстве случаев и до сих пор. Разумным и истинным образование не станет до тех пор, пока мы не перестанем искать для него каких бы то ни было внешних основ, пока не построим его всецело на самой индивидуальной личности, об образовании которой идет речь, на самобытной творческой работе ее души. Вне свободной в духовном смысле личности, вне самостоятельной творческой работы ее сознания — нет и не может быть истинного, разумного образования. Религиозно-нравственное учение Толстого, общее будто бы всем людям, служащее выражением будто бы одной и той же религиозной и нравственной истины, таящейся во всех учениях «от Кришны, Будды, Конфуция до Христа, Магомета и новейших мыслителей», является таким же тормозом в получении истинного и разумного образования, каким и противополагаемое им этому истинному религиозно-нравственному учению «собрание грубых суеверий и плохих софизмов», преподносимое детям во многих школах.

В заключение своей статьи Толстой пишет: «И потому полагаю, что главная и единственная забота людей, занятых вопросами образования, может и должна состоять прежде всего в том, чтобы выработать соответственное нашему времени религиозное и нравственное учение и, выработав таковое, поставить его во главе образования». Мы думаем, что с этим едва ли можно согласиться. Главная и единственная забота людей, занятых вопросами образования, может и должна состоять в том, чтобы сделать образование каждого человека в истинном смысле этого слова свободным образованием, чтобы каждый человек (ребенок или взрослый — все равно) являлся сам определяющим моментом в том образовании, которое он получает, — чтобы узнать и определить те условия, которые способствуют освобождению в каждой личности творческих духовных сил в возможно большей степени и облегчают эту творческую работу, и чтобы сообразно с этим приобретенным знанием преобразовать существующую школу от низшей ее ступени до высшей таким образом, чтобы она стала местом наиболее пышного расцвета духовных творческих сил в личности. И когда это будет достигнуто, тогда только действительно свободно создастся и выработается соответственное нашему времени религиозное и нравственное учение. Общая религия и нравственность, — которые считает необходимыми Толстой, — если они возникнут тогда, будут плодом свободного образования каждой личности, а не цепями, которые с самого начала сковывают это образование и ведут его по наперед предрешенному и установленному пути. В целях создания такой свободной общей религии и нравственности освободим образование каждой личности от всякого религиозного и нравственного давления, поставим его на свои собственные ноги, не будем класть в его основу никакого религиозно-нравственного учения, какой бы общий и возвышенный характер оно ни носило. Пусть его основою будет свободная творческая личность, самобытная творческая работа индивидуального сознания. И тогда человечество действительно достигнет высших форм религии и нравственности, достигнет того, о чем и не грезили все лучшие мудрецы и мыслители мира.

Когда мы свергнем господствующее над нами иго мудрецов и мыслителей, когда мы перестанем подчиняться их мыслям и их велениям, а используем их мысли только как материал для нашего творчества, когда каждый будет стремиться стать сам для себя тем мудрецом и мыслителем, мысли которого он кладет в основу своей жизни, тогда начнется новый светлый период в жизни человечества, тогда религиозное и моральное творчество достигнет наибольшей возможной высоты и тогда нравственность и религия выйдут из того оцепенело-мертвого состояния, в каком они находятся в настоящее время.

Ничто так не стоит на пути к прогрессивному развитию всего человечества в религиозном и нравственном отношении — как культ мудрецов и мыслителей, как преклонение перед каждым высказанным ими словом. Священные книги, называются ли они кораном, талмудом или «кругом чтения» Л. Н. Толстого, всегда являются великим тормозом в деле нравственного и религиозного развития человечества и именно постольку, поскольку они в умах людей имеют характер священных книг, поскольку существует стремление рассматривать их как содержащие в себе вечные и абсолютные истины. Откажемся от подчинения этим книгам, будем жить своим умом, мыслить собственными мыслями, хотеть своею волею, составим сами для себя свою собственную священную книгу, свой собственный «круг чтения» и перестанем отдавать свои души во власть других, кто бы они ни были и как бы они ни назывались, Сократом, Магометом, Кантом, Руссо, Ницше или Толстым. Будем любить этих величайших мудрецов мира, будем признательны им за их труды, но не будем преклоняться перед ними, не будем склонять перед ними наши головы и особенно наши души. Будем держать свои души в своих собственных руках... Будем идти своим путем, который мы сами находим и сами себе указываем. И постараемся поставить дело образования подрастающих поколений так, чтобы это молодое поколение было свободно от «цепей невидимого рабства», которыми его стремятся опутать со всех сторон, чтобы, не связанное никакими мудрецами и никакими священными книгами, оно шло неуклонно и прямо к своей высшей цели, осуществляло свою высшую волю и камень за камнем созидало бы здание будущего свободного человечества, величественный храм свободной религии и свободной нравственности.

Может показаться, что то, что проповедует Толстой, является коренным преобразованием и всего строя общечеловеческой жизни, и всей системы нашего воспитания и образования. Но это только кажется. По существу же, Толстой остается все на той же плоскости, на какой стоит и та ненормальная, безумная жизнь, как ее называет Толстой, которую ведут современные люди, и та ложная система воспитания и образования, которая применяется по отношению к молодому поколению и которую он отрицает. То, что предлагает Толстой, изменяет только формы жизни, формы воспитания и образования, но сущность их, их методы остаются неизменными. На чем основана современная жизнь? На принципе авторитета, на иерархии, на подчинении одних и господстве других. Уничтожается ли это с принятием того, что проповедует Толстой? Ни в малейшей степени: остается все то же господство одних и подчинение других, та же иерархия, то же владычество авторитета, изменяется только форма всего этого. На место существующих форм авторитета ставится авторитет вечной и абсолютной истины, на место существующей иерархии — иерархия по степени познания этой вечной и абсолютной истины и проникновения ею; на место существующих форм господства и подчинения — господство мудрейших, великих «учителей» жизни и подчинение всех остальных миллионов человечества этим мудрецам, на место прежнего грубого насилия — «цепи невидимого рабства», мягко накладываемые на человеческую душу путем внушения, проповеди и пр.

Таким образом, по существу, между современною системою жизни и воспитания, которую осуждает Толстой, и тою, которую он проектирует, нет коренной, существенной разницы. Основы остаются те же. Новую основу жизни мы действительно имели бы только в том случае, если бы смело и решительно апеллировали к свободной индивидуальной человеческой личности как фундаменту новых форм жизни и воспитания, к освобождению творческих сил души в каждой личности как новому методу, которого надо держаться и в области жизни, и в сфере воспитания и образования. На этой новой основе и при применении этого нового метода только и могут вырасти новые формы жизни, воспитания и образования, которые будут коренным и существенным образом отличаться от существовавших и существующих в настоящее время. Но надо для этого исходить не от отвлеченного человека вообще и даже не из понятия «человечества», потому что человечества как одного единого целого в действительности еще не существует, а от конкретного индивидуального человека, от признания за ним права на свободное строительство жизни и свободное творчество всего того, что он считает своими высшими сокровищами, на свободное искание истины без обязательства признавать что-либо за абсолютную истину, сколько бы мудрецов ни свидетельствовали нам, что это — абсолютная и вечная истина. Надо конкретного индивидуального человека освободить от всякого навязанного ему руководительства. И когда каждая человеческая личность будет сама руководить собою, и вся система воспитания и образования будет ее вести к этому, тогда мы на самом деле обретем новую основу жизни, а что вырастет на этой основе, как обновится вся жизнь и личная, и общественная, какие возвышенные, благородные формы она приобретет, какие новые ценности создаст, это нам трудно даже и предугадать. Конкретная индивидуальная человеческая личность — это нерв жизни человечества. И если мы вместо того, чтобы умерщвлять этот нерв, дадим ему возможность действительно стать нервом жизни человечества, тогда и жизнь широкой волной разольется среди человечества, и оно предстанет, как нечто живое, солидарное в истинном смысле этого слова, как одно гармоническое целое, состоящее из самобытных индивидуальностей, свободно соединенных друг с другом узами братства. Человечество в настоящее время есть только задача, которая должна быть осуществлена, которая явится венцом и результатом долгого процесса развития, но не может быть исходною и отправною точкою. Исходною и отправною точкою может быть только конкретный индивидуальный человек.

Только путем освобождения индивидуального человека, как взрослого, так и ребенка, путем построения всей системы жизни и всей системы воспитания и образования таким образом, чтобы они вели к наибольшему подъему и наибольшему расцвету творческих сил в каждой человеческой личности, мы придем к созданию «нового человечества», к тому, что можно будет назвать человечеством в истинном смысле этого слова. Человечество — имя, от которого бьются усиленно наши сердца, перестанет быть только словом, а станет громадным реальным фактом, всю глубину и все значение которого едва ли мы в состоянии теперь даже и измерить.

Заканчивая свою статью, я сознаю, что далеко не исчерпал всего того, что можно было бы сказать по поводу затронутого мною вопроса и по поводу мыслей, высказанных Л. Н. Толстым в своей статье-письме «О воспитании». Считаю необходимым сделать еще только одно замечание.

Толстой 60-х годов оставил нам богатое наследство педагогических идей, которые навсегда сохранят свою непреходящую ценность. Кто красноречивее его доказал, что «воспитание, как умышленное формирование людей по известным образцам, неплодотворно, незаконно, невозможно»! (Полное собрание сочинений, т. VIII). И вот теперь приходится с грустью видеть, как Толстой наших дней своими собственными руками стремится разрушить то, что в его педагогических сочинениях шестидесятых годов имеет наибольшую ценность. Эти-то взгляды Толстого шестидесятых годов истинные друзья Толстого и должны были бы взять под свою защиту против Толстого последнего времени. Не всегда то, что является позднейшим творением писателя, бывает вместе с тем и наиболее ценным. Это применимо ко всякому писателю, а следовательно, и к Толстому, и эту истину не следовало бы никогда упускать из вида.

Подводя итоги своей статьи и резюмируя все мною сказанное, на вопрос: «В чем основа воспитания и образования?», — я отвечу: единственною истинною основою образования может быть только сама индивидуальная личность, об образовании которой идет дело. Не религиозно-нравственное, т. е. не пропитанное духом религии и нравственности, не общечеловеческое или гуманное, т. е. имеющее в виду отвлеченного человека вообще, не какое-либо иное, — но индивидуальное образование, покоящееся на самобытной, своеобразной личности ребенка, должны мы давать нашим детям, если мы хотим им дать истинное и настоящее образование. Всякое другое образование есть суррогат образования, есть фальшивый бриллиант, который обманывает своим ложным блеском. И только реформа воспитания и образования как детей, так и взрослых в направлении все большего индивидуализирования, все большего духовного освобождения как ребенка, так и взрослого от «цепей невидимого рабства» будет иметь своим последствием всеобщее коренное обновление существующей ненормальной личной и общественной жизни.