Педагогика творческой личности

I. Оценка принципа авторитета с этической точки зрения

На чем можно было бы обосновать необходимость существования авторитета, или, другими словами, необходимость подчинения индивидуальной воли и индивидуального мышления той или другой внешней посторонней воле, будет ли это воля единичного существа или это будет предполагаемая нами воля большого коллективного целого, называемого обществом? Откуда, другими словами, можно было бы вывести нравственную необходимость подчинения тем или другим авторитетам? Что авторитет во многих случаях существует как естественная необходимость, этого мы не можем отрицать, но может ли он быть оправдан нравственно? Единичный человек иногда бывает принужден подчиниться силе, но просто потому, что она — сила, что он, как слабейший, не может противостоять сильнейшему. Но когда заходит речь об авторитетах, то, очевидно, здесь вопрос стоит иначе. Здесь речь идет не о простом насильственном подчинении грубой физической силе, но о добровольном подчинении, которое налагается на нас как нравственная необходимость, которая оправдывается и санкционируется нашим сознанием. Итак, существует ли такая форма подчинения одной воли другой, которая могла бы быть оправдана и санкционирована нашим сознанием, или, быть может, всякое подчинение одной воли другой, как бы эта последняя воля ни называлась, хотя бы это была воля всего общества и целого человечества, должно быть безусловно нами осуждено с нравственной точки зрения? Постараемся исследовать объективно и беспристрастно этот вопрос.

Обыкновенно в качестве высшего аргумента, обусловливающего необходимость подчинения тем или другим авторитетам, приводят общее благо. Если бы личность не подчинялась в том или другом случае авторитетам, то это нанесло бы ущерб, как говорят, общему благу. Но может ли общее благо быть в данном случае высшею инстанцией, если только оно не является свободною сознательною целью отдельной личности? Если общее благо есть свободная и сознательная цель моих действий, то, делая то, чего требует общее благо, я делаю то, что я хочу сам, я повинуюсь своей воле, и таким образом те требования, которые выставляются во имя общего блага, утрачивают свое авторитетное значение как таковые. Если же общее благо не есть сознательная и свободная цель моих действий, то, делая то или другое ради общего блага, я делаю это, просто повинуясь силе, которая больше меня и которая может сломить меня, если бы я отказал ей в повиновении. Но в таком подчинении силе просто потому, что она — сила, нет ничего нравственного. Подчинение силе как таковой с нравственной точки зрения не может быть оправдано. И потому подчинение единичного лица целому обществу просто потому, что целое общество сильнее единичной личности, не заключает в себе ничего нравственного. Всегда и везде нравственность заключалась, заключается и будет заключаться в исполнении своей высшей воли, но отнюдь не в подчинении ее какой бы то ни было другой чужой воле, хотя бы это была воля всего человечества. Это не значит, что личность должна противопоставлять себя всему человечеству; это значит только, что исполнение ею воли всего человечества только в том случае будет нравственно, если воля человечества будет и ее высшей волей, если она сольется с человечеством настолько, что будет свободно и сознательно хотеть того, чего требует благо всего человечества.

Мы видим, таким образом, что ссылка на общее благо не может служить с нравственной точки зрения аргументом, говорящим в защиту того или другого авторитета. Может, однако, казаться, что из всей необъятной области авторитетов существует один, который все же тем не менее может быть оправдан с нравственной точки зрения, а именно — авторитет знания как таковой. Мы должны поэтому ответить на следующий вопрос: должен ли менее знающий подчиняться более знающему и не должны ли вследствие этого мы признавать законной ту форму общественной жизни, когда более умные люди явятся властителями остального человечества? Если мы признаем авторитет знания, то мы вместе с тем признаем и законность власти взрослого поколения над молодым поколением, и таким образом все идеи об «освобождении ребенка» явятся не более как эфемерною иллюзией. Разберем этот вопрос пообстоятельнее, как того требует его важность.

Если я ставлю себе какую-нибудь цель, но не знаю средств к ее достижению, то, конечно, я обращаюсь к тому, относительно кого я предполагаю, что он знает эти средства, т. е. обращаюсь к человеку, обладающему большими сравнительно со мною знаниями в отношении способов достижения цели. И если время не терпит, то, очевидно, я принимаю на веру то, что говорит мне этот человек, и применяю это сейчас же непосредственно к делу. Этот пример вместе с тем дает нам возможность ясно оценить, к чему, собственно, сводится авторитет знания как таковой. Тот, кто обладает большими знаниями, дал мне, не знающему, указание на более целесообразные средства для достижения поставленной цели, но цель-то поставлена мною, а не им, и никакое знание, как бы обширно оно ни было, не дает ему право предписывать мне те цели, которые я должен себе ставить. Таким образом, в данном случае, пользуясь знаниями другого человека, в конце концов я все-таки повинуюсь себе, а не ему. Более знающий человек имеет для меня значение энциклопедического словаря или хранителя самых разнообразных сведений. Я свободно беру те сведения, которые мне необходимы, и утилизирую их для осуществления поставленной мною цели. Я подчиняюсь самому себе и пользуюсь знаниями другого свободно как средством для достижения своей цели. Таким образом, не существует права для более знающих ставить человечеству цели, не существует права для более знающих властвовать и распоряжаться над остальным человечеством. Человечество, или, вернее, каждый отдельный член его, какого бы возраста он ни был, имеет полное и неоспоримое право свободно ставить цели, если только эта свободная постановка целей не является отрицанием возможности для других также свободно и независимо ставить цели.

Для большего уяснения разбираемого нами вопроса нам могут помочь еще следующие соображения. Знание есть средство, и оно является орудием в руках воли. Подобно тому как люди пользуются усовершенствованными орудиями труда и различными сложными машинами для производства тех или других материальных предметов, подобно этому они для достижения своих целей пользуются и знаниями, где бы они ни хранились, в книге ли на полках какой-нибудь библиотеки или в голове какого-нибудь человека, называемого нами специалистом. И как никто не говорит об авторитете машин и о праве машин властвовать над человеком, так точно нелепо говорить и об авторитете знания и о праве специалистов господствовать над человечеством. Как машины и орудия труда должны занимать служебное положение по отношению к человеку, их истинному властителю, так и специалисты в жизни человечества как таковые должны играть подчиненную роль: они должны быть не властителями человечества, но равноправными членами его наравне с другими. По сравнению с другими им не принадлежит никаких особенных полномочий на власть или владычество над остальными людьми. Из понятия знания как такового нельзя вывести необходимости подчинения воле знающего человека. О подчинении воле знающего человека можно говорить только в том же смысле, в каком говорят о подчинении машине, когда человек пользуется ею для достижения тех или других целей. Механизм машины налагает необходимость известных действий для тех, кто пользуется ею, но это есть необходимость, добровольно принятая теми, кто употребляет эту машину для достижения своих целей. Подобно этому человечество пользуется и теми знаниями, которыми располагают специалисты, но отсюда еще далеко до того, чтобы из этого создавать для специалистов какие-либо особенные права и преимущества по сравнению с другими, чтобы на этом основывать авторитет знания как таковой вообще и авторитет специалистов в частности, их право распоряжаться и командовать в общественной жизни.

II. Оценка принципа авторитета с философской точки зрения

В вопросе об авторитете надо различать два вида авторитетов — авторитет личный и авторитет безличный. Авторитет вождя партии, авторитет отца, учителя и т. д. — все это различные виды личного авторитета. Что всякий личный авторитет как таковой сам по себе есть нечто незаконное, явствует из того, что всякое притязание на личный авторитет, если только оно не опирается на грубую физическую силу, пробует подкрепить себя какими-нибудь доводами, т. е., другими словами, личный авторитет пробует опереться на авторитет безличный, он пытается найти себе точку опоры в мире идей, он ссылается на те или другие идеи, на абсолютную непреложность, обязательность и истинность тех идей, из которых он выводит необходимость своего существования. Мы не будем говорить об авторитете, покоящемся на грубой физической силе, действующем на души людей страхом и угрозой наказания, — что этот авторитет грубой физической силы незаконен, в этом не может быть никакого сомнения. Мы можем колебаться относительно только тех форм личного авторитета, которые пытаются оправдать себя какими-либо формами авторитета безличного. Возможно ли такое оправдание и существуют ли такие незыблемые формы авторитета безличного, на которые, как на твердый фундамент, мог бы опереться в том или другом случае авторитет личный?

Оправдание это было бы мыслимо только в том случае, если бы на ту или другую идею, на которой мы основываем авторитет, — конечно, предполагая при этом, что мы выводим его из этой идеи логически правильно, — мы могли смотреть как на абсолютную истину, как на истину обязательную для всех, которую каждый, хочет он или не хочет, должен принять как таковую. Мы не будем пока рассматривать, существуют ли такие абсолютные истины, из которых можно было бы вывести необходимость той или другой формы личного авторитета в том или другом случае, но мы должны задать себе прежде всего более общий вопрос — существуют ли вообще абсолютные истины. Если абсолютных истин вообще не существует, если всякая истина относительна, то тем самым, очевидно, должна быть признана безнадежной и несостоятельной всякая попытка свести личный авторитет на безличный. Эта попытка будет представлять только более или менее ловкий обман (быть может, не умышленный и бессознательный), так как нельзя обосновать то, что не может быть обосновано, и нельзя обосновать на таком фундаменте, который сам зыблется и колеблется. Но может ли быть сомнение в том, что абсолютной истины вообще не существует, что всякая истина относительна?

Истиной для каждого индивидуального человека является только то, что он признает за истину. Истина для меня то, что гармонирует со всею совокупностью имеющихся у меня представлений и понятий, что не противоречит этой совокупности. Гармония той или другой идеи, того или другого понятия, той или другой мысли со всем тем наличным запасом идей, понятий, мыслей, которыми я располагаю, определяют для меня их истинность. Следовательно, не кто иной, как я, я сам, делаю то или другое истиной, и ничто внешнее не может сообщить истинности тем идеям, которые я считаю истинными. В этом смысле не может существовать общеобязательной истины, которую я, хочу или не хочу, должен принять, хотя это нисколько не исключает того обстоятельства, что то, что я признаю истиной, может совпадать с тем, что признает истиной великое множество других людей. Это совпадение, вытекающее из общности и некоторой одинаковости духовного богатства моего и других людей, не должно затушевывать перед нами того факта, что всякая истина индивидуально обусловлена, что всякая истина становится истиной только в силу свободного согласия индивидуальной личности на признание ее таковой. А если всякая истина, будет ли это истина научная, этическая или религиозная, индивидуально обусловлена, то отсюда уже самым очевидным образом следует, что всякая истина имеет относительный характер и не может претендовать на абсолютное значение, и это в особенности применимо к истинам, имеющим отношение к нашей жизни и деятельности, к истинам этического и религиозного характера, к истинам, касающимся смысла человеческой и мировой жизни. Эти истины в еще большей степени, чем истины научные, индивидуально обусловлены.

В области этической и религиозной абсолютная истина являлась тою цепью, которую хотели наложить на человеческое мышление. Человеческой мысли как бы говорили: «стой, остановись, здесь дальше идти некуда, здесь — святыня, созерцай ее, упивайся ею, но не осмеливайся к ней прикасаться, берегись ее исследовать, это было бы с твоей стороны святотатством!» Но смелая и дерзкая мысль человека не соглашалась остановиться перед теми рогатками, которые перед ней воздвигали, — она прикасалась к святыне, она ощупывала ее со всех сторон, она ее исследовала и многократно убеждалась, что то, что считалось людьми святыней, было не более как блестки и мишура. Ссылаться на абсолютные истины и признавать абсолютные истины — это значит, в сущности, ставить преграды для человеческой мысли, это значит запрещать ей двигаться вперед. Развитие мысли беспредельно, и не будем тормозить это развитие верой в абсолютное!

Но если и в безличной области идей нет ничего незыблемого, если и идеи текут, движутся, изменяются, если одни «абсолютные идеи» уступают свое место другим, одни святыни сменяются другими, если истина относительна, то еще более зыбким, колеблющимся и относительным мы должны признать всякий личный авторитет. Он еще менее может претендовать на долговечность, на абсолютное значение, он имеет еще менее священный характер. И если человечество должно стремиться к тому, чтобы в области мысли, в сфере идей освобождаться от всякого ига авторитетов, от всякого владычества абсолютных истин, должно стремиться к утверждению царства — в настоящем смысле этого слова — свободной мысли, т. е. мысли, освободившейся от гнета «абсолютного», то вместе с тем оно должно стремиться и к тому, чтобы как можно скорее покончить со всеми формами и видами личного авторитета: они еще менее законны, еще менее дозволены, чем авторитет безличной абсолютной истины, на которую они, ища своего оправдания, в конце концов принуждены бывают опереться. И когда мысль человека действительно станет свободной, то все формы авторитета, какие бы славные имена они ни носили, исчезнут, как исчезают призраки ночи перед сиянием озаренного солнцем дня.

Мы все еще всецело находимся под властью «абсолютного». Оно сковало, стеснило нас со всех сторон. Оно не дает нам свободно дышать, свободно думать. Оно, как твердый, тяжелый камень, стало на дороге человечества, на пути его к высшим формам существования и жизни. Оно, как железная стопудовая гиря, повисло на наших ногах, и мы еле передвигаем их, и в то время как мы могли бы пройти сотни верст, мы проходим только одну миллионную этого. Мы едва ли в состоянии и представить себе, какими быстрыми шагами станет двигаться человечество на пути прогресса, когда его перестанет давить этот тяжелый гнет «абсолютного», когда кончится царство так называемой абсолютной истины и наступит время свободного искания и свободной мысли!

Мы думаем, что если мы свергнем тех владык, которые проявляют свою власть и силу в сфере политической и экономической жизни, то мы этим самым освободим человечество. А между тем мы не замечаем других владык, которые тоже господствуют над нами, и мы терпим это господство и нам не приходит даже и мысли возмутиться против него. Мы думаем, что достаточно только уничтожить политическое и экономическое рабство, и наступит царство свободного человека. И мы глубоко заблуждаемся. Если даже исчезнут политические и денежные властители, то останутся еще все же властители в области духа, и человечество, если оно действительно жаждет свободы, должно будет покончить и с этою самою глубокою и самою ужасною формою рабства, которая является, по всей вероятности, в конечном счете источником всех других форм его. Вот почему дело духовного освобождения не следует откладывать в долгий ящик, оно должно начаться уже теперь.

Мы ужасаемся тому, что в политическом мире все еще существует абсолютизм. А что же такое представляет нам мир духовный? Разве мы не видим, как люди сажают на трон мысли какого-нибудь Маркса, Ницше, Толстого?! Я уважаю каждого из этих писателей, я глубоко ценю их заслуги перед человечеством, но не будем же делать из них царей и властителей! Царь-Маркс, царь-Ницше, царь-Толстой — ведь это что-то ужасное, ведь это говорит о косности человеческой мысли, ведь это говорит об оковах, надетых на свободную человеческую мысль, ведь это говорит об упадке духа искания, ведь это знаменует рабское состояние приниженной человеческой личности! Я в глубине души уверен, что ни Маркс, ни Ницше, ни Толстой не желали трона и не являлись претендентами на него, и только, окруженные рабами, они невольно оказались в положении владык. Во имя уважения к свободной человеческой личности будем бороться против этой ужасной формы рабства. «Кто ты?» — спрашивают обыкновенно отдельного человека. Ты марксист? ты ницшеанец? ты толстовец?.. И каждого спешат и каждый сам себя спешит зачислить в подданство к тому или другому царю мысли. Но к чему это подданство? зачем быть марксистом, ницшеанцем, толстовцем, будьте сами собой, будьте свободною личностью, которая не укладывается ни в рамки марксизма, ни в рамки ницшеанства, ни в рамки толстовства, будьте шире и глубже этих рамок; будьте так же широки и глубоки, как широки и глубоки Маркс, Ницше и Толстой, как отдельные свободные личности, неутомимо ищущие правды и истины! В области мысли нет царей и нет подданных: каждый должен быть свободною самодержавною личностью в духовном отношении.

Когда провозглашается абсолютная истина, чувствуете ли вы, какие цепи надеваются на свободную мысль человека? Под видом абсолютной истины обыкновенно кто-нибудь хочет утвердить или свое господство или господство тех владык, в подданстве у которых он состоит, т. е., другими словами, хочет достигнуть или подчинения других людей своей воле, или подчинения их воле тех, под властью которых находится его собственная воля. Все эти обладатели абсолютной истины — страшные властолюбцы! Их надо бояться, как огня! Они употребят все усилия, чтобы согнуть вас под свое ярмо. И нет тяжелее ярма, как ярмо абсолютной истины. Кто сгибается под ярмом абсолютной истины, тот утратил самого себя, тот не принадлежит самому себе, тот — жалкий раб, мысль его не парит, а пресмыкается, она робко ползет по проложенным дорогам, а не прокладывает новые пути, она смиренно свернула свои крылья, а не мощно расправила их, чтобы свободно, стремительно и бесстрашно подняться ввысь, в бездонное голубое поле неисчерпаемой истины. Кто сгибается под ярмом абсолютной истины, тот зашел в тупик и не знает, как из него выбраться. Одно есть средство — это свергнуть ярмо и отринуть абсолютную истину, и тогда слепой разум сделается зрячим и увидит многое такое, что раньше ускользало от его взора.

Я сказал выше, что абсолютная истина есть замаскированная форма, в какой выражается жажда власти, или «воля к власти», употребляя выражение Ницше. В самом деле, обладатель абсолютной истины, требующий ее всеобщего признания во имя ее абсолютности, тем самым как бы требует, чтобы мысль всех подчинилась его мысли и, поскольку мысль связана с практическим делом, чтобы воля всех подчинилась его воле. Он ищет утвердить царство власти. Но нам не нужно царство власти, нам нужно царство свободы. Называется ли это царство власти «христианством» или «сверхчеловечеством», не все ли равно!.. Не к царству власти должны мы звать людей, а к царству свободы, и, чтобы скорее это царство свободы было достигнуто, мы должны употреблять все свои усилия, чтобы подорвать в человечестве веру в абсолютную истину, чтобы снять с нее маску и явно для всех обнаружить ту скрытую жажду власти или жажду подчинения, которая лежит в ее основе.

Если понятие абсолютного и может быть сохранено, то только в одном своем значении. Абсолютная истина обыкновенно понимается как нечто достигнутое, и в этом смысле это есть понятие безусловно вредное. Такому понятию абсолютной истины мы противополагаем понятие абсолютного, как вечного искания, как беспредельного расширения и углубления добытой нами истины. Всякая достигнутая истина в этом смысле есть истина относительная, ибо она есть истина, способная к прогрессу, способная к все большему и большему расширению и углублению. Только благодаря этому истина бывает живой истиной. Если бы же была мыслима абсолютная истина, как нечто достигнутое, то эта истина была бы мертвая истина, так как она обозначала бы прекращение дальнейшего движения вперед в области мысли. Абсолютно только вечное искание, только вечное движение вперед, а все достигнутое относительно, все это только ступени к чему-либо высшему, все это в водовороте жизни должно быть преодолено, если только жизнь должна оставаться жизнью, а не обратиться в свою противоположность.

III. Оценка принципа авторитета с социологической точки зрения

Мы рассматривали до сих пор вопрос о роли и значении авторитета с этической и общефилософской точки зрения. Попробуем теперь взглянуть на дело с социологической точки зрения.

Всякий авторитет как таковой есть ограничение индивидуальной воли и индивидуальной мысли. Откуда вытекает необходимость такого ограничения? Что побуждает на нем настаивать? Человек, и в особенности человек в первобытном состоянии, — говорят нам государственники вроде Людвига Штейна, — есть существо дикое, и если бы он следовал всем своим инстинктам и импульсам, если бы не было никакой сдерживающей силы, то не могла бы существовать, не могла бы возникнуть никакая общественная жизнь. Без подчинения единичного человека авторитетам нельзя достигнуть никакого порядка в общественной жизни. «Меняется только предмет авторитета, но принцип авторитета остается». «Подчиняется ли в настоящее время единичный человек целому обществу потому ли, что этого требует от него национальный интерес или государство, потому ли, что это предписывает ему монарх или церковь, — это безразлично. Главная сущность дела остается неизменной — это то, что он вообще подчиняется. Принцип остается ненарушимым; менялись только личности или учреждения. Авторитеты подвержены колебаниям, но не авторитет»³⁵.

Так пишет Людвиг Штейн в своей статье «Авторитет, его обоснование и его границы», где вопрос об авторитете поставлен очень остро и выпукло, где мы находим такой панегирик авторитету и где, кажется, собраны все доводы, чтобы доказать его неизбежность и необходимость. «Авторитет, — говорит Штейн, — есть все то, что повелевает или советует единичному человеку те или другие формы обнаружения для его мышления, для его чувствования, для его деятельности; все то, что имеет за себя долговечность, план, связь, систему и постоянство в противоположность мимолетному, случайному, внезапному, произвольному и изменчивому в расположении и настроении единичного человека; все то, наконец, что, благодаря подчинению своего суждения суждению другого, создает сдерживающие мотивы для подавления себялюбивых аффектов». Авторитет, следовательно, есть, по мнению Штейна, упорядочивающий принцип в общественном организме, явление, параллельное законам в механизме природы. Авторитет есть родовое, постоянное во взаимодействии людей, анархия — единичное, преходящее и случайное. Тираны и деспоты прошлого времени были, по мнению Штейна, необходимы и имеют сравнительно высокое культурно-историческое значение. Они являются великими обуздателями человеческого рода. Они основывали свой авторитет принуждением и силой, огнем и кровью, но для того, чтобы человек научился, что он в совместной жизни не может следовать каждому своему мгновенному желанию, ему должно было быть планомерно привито уважение перед высшею волей, которой его воля должна подчиняться при всех обстоятельствах, и привито прежде всего путем ужаса и страха. Только авторитеты сделали человека впервые человеком, только они доставили дикой человеческой природе смысл к порядку, ритму и гармонии. Как высшую формулу для обоснования всякого авторитета Штейн выставляет следующее положение: «без авторитета немыслима никакая культура». «Анархия антисоциальна, — говорит он, — авторитет социален; там зверь, здесь человек; там варварство, здесь цивилизация; там война, здесь мир; там хаос, здесь космос; там общественная смерть, здесь социальная жизнь»³⁶.

Остановимся, — идти дальше в хвалебном гимне авторитетам некуда. Конечно, трудно решить вопрос, могла ли история человечества идти иным путем, чем каким она шла в действительности. Человечество прошло через суровую школу авторитета, который вначале даже, прежде чем принять ту утонченную форму, которую он имеет во многих случаях в настоящее время, был напоен и обагрен кровью, и благодаря этому оно якобы наслаждается современными благодеяниями культуры и цивилизации. Но, быть может, можно было бы представить себе и иной путь, и, быть может, мы наслаждаемся тем, что является наиболее ценным в современной культуре, не благодаря авторитетам, а вопреки им; быть может, они даже задерживали движение человечества к такому состоянию, при котором бы оно могло в наибольшей возможной степени наслаждаться и пользоваться благами истинной, настоящей культуры. Если это так, если действительно хотя бы в мысли можно себе представить и иной путь, каким человечество могло бы переходить от дикого состояния к культуре, то тем самым все блестящие доводы Штейна в защиту авторитетов лишаются вполне своей убедительности. Они и действительно лишаются своей убедительности, если мы отдадим себе отчет, какой культуры благодаря авторитетам достигло человечество и какова цена этой культуры, если мы отдадим себе отчет, насколько эта современная культура далека от истинной, настоящей культуры.

Человечество еще не знает истинной, настоящей культуры; оно знает только культуру внешне дрессированного человека; его культура касается больше материальных форм существования и имеет внешний, показной характер, но оно не знает еще совершенно культуры духовно освобожденного от цепей невидимого рабства человека, свободно и творчески созидающего все новые и все высшие формы существования и жизни. И на пути к расцвету этой истинно человеческой культуры стоят всякого рода авторитеты. Пока иго авторитетов не будет сломлено, пока не наступит царство великого освобождения индивидуального человека от подчинения всякому внешнему закону, царство человека, избавившегося от всех цепей видимых и невидимых, — до тех пор не придет и время этой истинно человеческой культуры. Пока мы не освободимся от того тяжелого груза, которым нас давит и подавляет авторитет с самого начала человеческой истории, до тех пор мы не выйдем из форм культуры дрессированного, механизированного человека, человека, обращенного в автомата, в марионетку, до тех пор культурная жизнь людей будет во многом напоминать кукольный театр, которым управляет таинственная невидимая рука, какие бы утонченные и изысканные формы эта жизнь ни принимала.

Как мы видим, для Штейна авторитет представляет положительный принцип, которому, как нечто отрицательное, противополагается организация общественной жизни с отсутствием всякого авторитета. Но в действительности имеет место как раз обратное отношение: отрицательным принципом является гораздо скорее авторитет. Организация общественной жизни, в которой устранен над индивидуальной личностью всякий гнет авторитета, обозначает полноту проявления воли каждой человеческой личности, живущей в обществе: каждая индивидуальная воля терпит здесь наименьшие ограничения и достигает своего максимального обнаружения в творческой работе, служащей ее естественным, реальным, объективным выражением. Между тем как авторитет обозначает ограничение полноты проявления воли одних людей ради того, чтобы могла наиболее полным образом проявиться воля других. Авторитет если и может быть оправдан, то только как путь к достижению указанной нами идеальной организации общественной жизни. Полнота проявления воли некоторых может быть только этапом на пути к достижению такого состояния, когда будет возможна полнота проявления воли каждого, какого бы возраста он ни был, какое бы положение ни занимал, какими бы способностями ни отличался, или, другими словами, полнота проявления воли всех. Эта организация общественной жизни как высший общественный идеал, как полнота и наибольший подъем этой последней есть нечто само по себе желательное, тогда как каждый авторитет может быть оправдан только в той мере, в какой он способен вести нас к этому состоянию. Всякий же авторитет, который отдаляет нас от возможности достижения такого состояния, должен быть признан незаконным.

Обыкновенно авторитет считается тем, при помощи чего устанавливается порядок, тогда как общественная организация, в которой отсутствует авторитет, служит синонимом беспорядка. Какое жалкое смешение понятий! Понятие порядка вовсе не покрывается понятием авторитета. Есть два вида порядка: один порядок основывается на силе и авторитете, другой — на свободе. До сих пор порядок в большинстве случаев устанавливался при посредстве авторитета, но из этого не следует, что так будет и впредь, в будущем. Напротив, чем дальше, тем человечество все больше и больше будет переходить от порядка, основанного на силе и авторитете, к порядку, основанному на свободе. И этот порядок, основанный на свободе, таящий в себе величайшую гармонию человечества, является наивысшим общественным идеалом, до которого только может подняться человек.

Таким образом, рассмотрение вопроса о роли и значении авторитета с социологической точки зрения невольно нас приводит к вопросу о тех формах, которые может принять взаимодействие одного человека с другим. Мы должны спросить себя и постараться ответить на следующие вопросы: неужели всякое взаимодействие человека с человеком, всякая форма общественной жизни основывается на насилии и принуждении, на подчинении одной воли другой? Неужели без власти и подчинения власти нельзя себе представить никакого общества? И если мы будем объективны и беспристрастны, если мы будем иметь в виду одну только истину, если мы не будем заинтересованы в оправдании во что бы то ни стало существующего порядка вещей, то на поставленные вопросы мы вынуждены будем ответить следующее. Нет, скажем мы, насилие, принуждение и власть вовсе не составляют существенного элемента общественной жизни. Общественная жизнь мыслима без этого элемента, и даже именно только при отсутствии этого элемента могут развиться высшие формы общественности, те формы, в которых общественность является в истинном смысле этого слова. Всякое же насилие, принуждение и власть являются ограничением общественности, являются тормозом на пути к достижению общественной жизнью высших своих форм.

Общественная жизнь возникает из отношения и взаимодействия людей друг с другом. Какие формы может принять это взаимодействие? Оно может принять форму подчинения одной индивидуальной личности другой (представим себе для простоты, что общество состоит из двух лиц) : одна личность как бы отказывается от своей воли и является исполнителем воли другой личности. Но оно может принять также и форму свободного соединения одной личности с другой, причем ни одна из личностей не отказывается от своей воли, ни одна из личностей не подчиняется другой, но они обе взаимно помогают друг другу в достижении каждым своей воли.

Где полнее и содержательнее общественная жизнь — в первом или во втором случае? Не может быть никакого сомнения в том, что она полнее и содержательнее во втором, так как в первом случае достигаются только те цели, которые себе ставит одна из личностей, другая личность сводится к нулю, к роли простого орудия; во втором же случае достигаются цели, которые ставятся и той и другой личностью, ни одна из личностей как таковая не отрицается, но, напротив того, каждая личность признается во всей полноте ее определений.

Какая форма общественных отношений прочнее? Очевидно, вторая, так как личность подчиняется только по необходимости, по своей слабости, и если она сделается сильной, то она неизбежно откажется от подчинения, и общественная связь разрушится, тогда как во второй форме этого не может быть: и собственный интерес личности и полнота ее жизни будут требовать продолжения ее связи с другою личностью, будут побуждать ее заботиться об укреплении этой связи.

Для простоты мы говорили здесь об отношениях между двумя личностями, но суть дела нисколько не меняется, если вместо двух мы представим себе три, четыре личностей и т. д. до бесконечности. Общественные отношения приобретают при этом только более сложный и разнообразный характер, но основной, установленный нами вывод не колеблется ни в малейшей степени.

Итак, свободное соединение на равных началах, при котором воля каждой из соединяющихся личностей признается в наибольшем возможном размере, в котором личность, помогая другим личностям в достижении их целей, получает с их стороны помощь и поддержку в достижении своих целей, является более высокой формой общественной жизни, чем подчинение одной личности другой или другим личностям. Только при условии соединения на равных началах общественная жизнь и общественная связь могут достигнуть наибольшей широты и глубины и наибольшего возможного совершенства. Там, где это зависит от нас, мы должны стремиться преодолеть все те формы общественной жизни, которые основаны на подчинении, и должны стремиться заменить их формами соединения людей на равных началах. Перед общественной наукой, перед учеными, мыслителями и общественными деятелями стоит поэтому великая задача и теоретического, и практического разрешения следующей проблемы: как сделать так, чтобы все формы общественных отношений людей друг к другу, которые носят характер господства и подчинения, преобразовались возможно скорее в такие формы, которые складываются по типу их соединения на равных началах. Эта проблема может быть названа проблемой поднятия общественной жизни до ее наибольшей возможной высоты и напряженности. Эта проблема принимает различные частные и специальные формы, смотря по характеру и типу тех отношений, о которых идет дело. Проблема освобождения ребенка есть одна из частных форм упомянутой нами проблемы.

IV. Нормальные отношения детей и воспитателей

Проблема освобождения ребенка есть проблема о поднятии той формы общественных отношений, которые существуют между ребенком и воспитателями (родители, учителя и т. д.), от типа подчинения до типа соединения на равных началах. Если общественная жизнь развивает максимум общественности только при условии соединения на равных началах, только при условии сведения подчинения одного лица другому к минимуму или даже полного устранения этого подчинения, то подобно этому и воспитательное общение между воспитателем и ребенком развивает максимум своего воспитательного значения только при условии устранения из этого общения элемента принуждения до пределов возможного.

Ребенок и воспитатель образуют маленькое интимное общество, которое тем совершеннее, тем выше, чем более по своей форме оно приближается к типу соединения на равных началах. Никто из этих двух элементов не должен подчиняться другому: ни ребенок воспитателю, ни воспитатель ребенку; только при этих условиях воля каждого достигнет полноты своего проявления и будет терпеть наименьшее возможное ограничение как в сфере постановки целей, так и в области их осуществления.

Ребенок и воспитатель — это две равноправные единицы. Если между ними устанавливается то общественное отношение, которое может быть названо воспитывающим общением, то это воспитывающее общение отнюдь не должно иметь своей задачей подчинение ребенка воле воспитателя. Это подчинение ребенка воле воспитателя должно компенсироваться равноценным подчинением воспитателя воле ребенка. Но такое уравновешение или компенсация означают не что иное, как то, что элемент подчинения должен быть совершенно устранен из того, что мы назвали воспитывающим общением. Подчинение одного, уравновешиваясь равным подчинением другого, означает только то, что связь между ними приняла форму соединения на равных началах. И такую форму соединения на равных началах должно стремиться принять всякое воспитывающее общение для того, чтобы развить максимум своего значения.

Обыкновенно такого равенства в воспитывающем общении, как его приходится наблюдать в настоящее время, нет. Обыкновенно только ребенок подчиняется воле воспитателя, но воспитатель не подчиняется воле ребенка. Обыкновенно воспитывает только воспитатель, считающий это воспитание своей прерогативой. Но воспитывать должен не только воспитатель ребенка, а и ребенок воспитателя. И хотя это положение и звучит парадоксом, однако только при последовательном и неуклонном проведении его мы будем иметь истинных воспитателей и воспитание будет достигать наибольших возможных положительных результатов. Теперь же воспитание достигает жалких и часто даже вполне отрицательных результатов и именно потому, что в процессе воспитания признается только воля воспитателя и совершенно игнорируется воля ребенка, что воспитывает только воспитатель, а ребенок лишен полной возможности проявить свое воспитательное действие на последнего.

Воспитатель, если это истинный воспитатель, если только он проникнут идеей истинного воспитания, которое складывается не по типу подчинения ребенка воле воспитателя, а по типу соединения ребенка с воспитателем на равных началах, должен взять на себя инициативу осуществления таких истинных педагогических отношений, так как ребенок фактически этого сделать не может, или, по крайней мере, тем менее это может сделать, чем более он мал. И воспитатель должен употребить все усилия, чтобы ребенок как можно скорее сознал или почувствовал сущность тех новых нормальных отношений, которые установились между ним и воспитателем. Чем скорее он увидит и почувствует, что не только его воспитывают, но что он сам воспитывает своего воспитателя, что последний под его влиянием непрерывно перевоспитывается и улучшается, тем полнее и плодотворнее будет влияние воспитателя на ребенка. Чем скорее он увидит, что воспитатель не стремится его во что бы то ни стало подчинить своей воле, что он не только не старается противодействовать воле ребенка, но что он, напротив того, признает ее и уважает и оказывает ей всяческое содействие и поддержку, тем более он будет склонен следовать тем разумным и справедливым требованиям, которые ему ставит воспитатель и которые имеют в виду благо ребенка.

Исполнять волю ребенка, скажете вы, оказывать ей содействие и поддержку, ведь это значит поощрять в нем развитие своеволия, ведь это значит вырабатывать будущего деспота. Нисколько. Как ребенок не обязан исполнять всякую волю воспитателя, так и воспитатель не обязан исполнять или помогать исполнению всякой воли ребенка. Если это исполнение воли ребенка связано с нарушением прав других людей, окружающих его, или если это может повести к каким-либо последствиям, могущим вредно отозваться на жизни, здоровье и развитии самого ребенка, то каждый разумный воспитатель должен отказать ребенку в своем содействии и даже, если понадобится, оказать ему и противодействие. И это нисколько не роняет принципа свободы ребенка, как нисколько не роняет принципа свободы взрослого человека тот факт, когда мы, видя, как кто-нибудь в припадке раздражения хочет побить кого-нибудь другого, удерживаем первого и не даем ему это сделать, или если мы больного, лежащего в жару в постели, не допускаем слезть на холодный пол, чтобы не подвергнуть опасности его жизнь.

Но вместе с тем каждый истинный воспитатель не только не стремится противодействовать всем тем свободным проявлениям воли ребенка, которые не связаны с нарушением прав других людей (взрослых или детей — все равно) и которые не имеют никаких вредных для ребенка, для его здоровья физического и душевного и для его развития последствий, но он стремится даже, напротив того, вызывать такие самостоятельные свободные проявления воли ребенка. Во многих случаях приходится бороться с недостатком проявления инициативы у ребенка, с отсутствием у него своих желаний, с его готовностью подчиняться желаниям тех взрослых, которые являются его руководителями. Воспитателей всего более должно бы озабочивать не чрезмерная самостоятельность ребенка, не так называемое своеволие его, сколько чрезмерное его послушание. Ребенок, у которого нет своих желаний или который боится их проявить — это бедный и несчастный ребенок и он заслуживает особенных забот со стороны воспитателей. Каждую, даже слабую, попытку со стороны такого ребенка проявить самостоятельность, свое «я», воспитатель должен приветствовать и поддерживать всеми силами. Вообще, чем более ребенок склонен к послушанию, тем более надо будить в нем дух самостоятельности, чтобы из него не сформировался окончательно раб, чтобы рабство не наложило на него свою неизгладимую печать.

Обыкновенно исключительные случаи, в которых воспитатель бывает вынужден оказать противодействие воле ребенка, приводят с торжеством как аргумент, доказывающий будто бы полную несостоятельность принципа, свободы в деле воспитания. А что этих исключительных случаев, в которых возникает необходимость такого противодействия, бывает значительное количество при воспитании почти каждого ребенка, этого, конечно, отрицать нельзя. Но что же это доказывает? И являются ли эти исключительные случаи каким-либо аргументом, говорящим против того, что воспитательные отношения должны складываться по типу соединения воспитателя и воспитанника на равных началах и что принцип свободы должен быть руководящим принципом в воспитательной деятельности? Те, кто пользуется этими случаями как аргументом в защиту насилия, принуждения и необходимости подчинения воли ребенка воле воспитателя, поступают крайне нелогично, так как эти исключительные случаи не только ничего не говорят против принципа свободы, но даже, напротив того, подтверждают его. Что вообще жизнь часто отклоняется от своего нормального типа и что воспитатель нередко бывает вынужден оказать противодействие воле ребенка и даже вступить с нею в борьбу, кто же это будет отрицать. Но эти случаи нисколько не служат оправданием насилия над ребенком и подчинения его воли воле воспитателя. Они только говорят о том, что между воспитателем и ребенком нарушены нормальные отношения, что вместо свободного соединения на равных началах эти отношения приняли форму подчинения слабой воли одного сильной воле другого, что вместо свободного сотрудничества наступил момент борьбы. Но они нисколько не санкционируют тех ненормальных отношений, которые наступили. Как всегда, так и в данном случае остается непреложной истиной, что если бы в те исключительные моменты, о которых мы говорим, удалось все-таки ослабить элемент борьбы и слепое или вынужденное подчинение ребенка воле воспитателя заменить сознательным и свободным проявлением воли воспитанника, то был бы достигнут в воспитательном смысле гораздо больший результат. И это, конечно, в значительной степени зависит от педагогического такта и чутья самого воспитателя.

Но, само собою разумеется, могут быть и такие ненормальные случаи, где и самый развитой педагогический такт и самое тонкое чутье окажутся бессильными что-либо сделать. Но как бы ни были многочисленны эти ненормальные случаи, они нисколько не отрицают всего великого значения принципа свободы в деле воспитания, они нисколько не отрицают того, что вся деятельность воспитателя должна регулироваться и направляться этим принципом. Они ставят только перед воспитателем новую задачу, они требуют от него, чтобы он еще глубже проникся принципом свободы и еще последовательнее и систематичнее проводил его. В наступлении таких исключительных и ненормальных случаев настоящий воспитатель увидит только результат недостаточно планомерного и упорного проведения принципа свободы как им, так и другими лицами, окружающими ребенка, в деле воспитания последнего. Чем планомернее, последовательнее и систематичнее будет проводиться принцип свободы, чем более будет приложено усилий к тому, чтобы отношения между воспитателем и воспитанником приняли форму свободного соединения на равных началах, чем полнее при этом произошло свободное слияние между ребенком и воспитателем, тем реже будут наступать те исключительные случаи, которые, по-видимому, требуют иногда от воспитателя, чтобы он становился в противоречие с принципом свободы. Одним словом, истинный воспитатель будет всегда иметь в виду возможность наступления таких случаев и направит все свои усилия к тому, чтобы предупредить их действительное наступление. И если нельзя тем не менее избежать их совершенно, то он сделает все возможное, чтобы свести их к минимуму, поскольку это будет зависеть от его власти.

В этом отношении, чтобы избежать необходимости оказывать противодействие воле ребенка, надо как можно раньше пробуждать в нем сознание прав окружающих его людей (детей и взрослых) и сознание тех вредных последствий, которые те или другие его поступки могут иметь для его жизни, здоровья и развития. Надо добиваться того, чтобы у ребенка не являлось и желания совершать такие поступки, которые необходимо требуют противодействия. Надо предупреждать коллизии между его волею и законною волею других и возникновение в нем таких желаний, осуществление которых связано с гибельными для него последствиями. Только предупреждая возникновение таких ненормальных проявлений воли у ребенка, мы избежим необходимости противодействия его воле, избежим необходимости оказывать на него какое-либо давление и насилие, и наша связь с ребенком сохранит характер свободной связи по типу соединения на равных правах с изгнанием из нее всякого элемента принуждения, всякого насильственного одностороннего подчинения одной воли другой. Чем более мы стараемся о предупреждении, тем полнее и последовательнее нам удастся осуществить принцип свободы в деле воспитания. Если нам приходится употреблять насилие и становиться в противоречие с принципом свободы, то виною этому в большинстве случаев является наша недостаточная предусмотрительность и проницательность. И вот, когда мы, благодаря нашей непредусмотрительности, оказываемся в положении, ставящем нас в необходимость поступать против принципа свободы, мы начинаем кричать и восставать против этого принципа и объявляем его полную несостоятельность в деле воспитания. Нужно ли говорить о том, насколько это логично и последовательно, и нужно ли доказывать, что все это больше свидетельствует о нашей собственной несостоятельности, чем о несостоятельности принципа свободы. К сожалению, такова уже логика у людей, что они привыкли все сваливать с больной головы на здоровую и что менее всего они способны замечать свою собственную вину. Если бы в этом отношении среди воспитателей было более распространено и имело бы более глубокие корни сознание своей ответственности, то, быть может, такие случаи, в которых приходится употреблять над детьми насилие и оказывать противодействие их воле, были бы крайне редким и совершенно исключительным явлением.

Но тут возникает другой вопрос. Мне могут сделать такое возражение. Мне могут сказать, что в конце концов и вся эта предупредительная деятельность является не чем иным, как только хитро задуманною и тонко проведенною формою насилия над душою ребенка, что таким образом насилие не только не устраняется, но лишь отодвигается к периоду более раннего детства и принимает более утонченные формы. В этом возражении есть доля истины. Действительно, предупредительная деятельность может оказаться не чем иным, как только формою тонкого насилия, произведенного на детей в более раннем детстве. И против такой предупредительной деятельности мы должны восставать всеми силами души. Но мыслима и иная предупредительная деятельность, которая не только не является формою насилия над ребенком, но которая, напротив того, представляет проложение для него пути к освобождению, облегчение ему возможности скорее стать на этот путь, содействие ему в преодолении тех препятствий к освобождению его воли, которые таятся в его природе и преодолеть которые без своевременной помощи взрослого ему было бы трудно и теперь, и впоследствии. О такого рода предупредительной деятельности мы именно и говорим и к ней-то мы зовем воспитателей, как бы они ни назывались — родителями или какими-либо иными именами.

Но в чем же будет заключаться эта предупредительная деятельность? Какой она будет носить характер и какое будет иметь направление? Она будет заключаться в деятельном содействии ребенку к скорейшему освобождению своей воли от подчинения аффектам, страстям, случайным мимолетным влечениям, капризным желаниям, преходящему настроению. Научить ребенка как можно раньше сдерживать свои страсти и аффекты, научить его обуздывать свои случайные и мимолетные влечения ради более постоянных, служащих выражением его существенного интереса, научить его не поддаваться тому или другому преходящему настроению, — разве это не значит помочь его молодой развивающейся воле стать свободной от тех цепей, которые существуют в недрах его души?! Разве это не значит помогать его воле скорее стать на твердые ноги, чтобы быть в состоянии господствовать над всем тем в области душевной жизни, что имеет импульсивный, принудительный характер, над всем автоматическим и непроизвольным, над всем, что очень удобно укладывается в понятие психического механизма.

Помогать ребенку как можно раньше научиться господствовать над механизмом психической жизни — значит, в сущности, помогать ему в освобождении его воли из-под власти этого механизма. И это содействие освобождению ребенка будет лучшим предупредительным средством против таких поступков со стороны последнего, которые вынуждали бы нас прибегать по отношению к нему к каким-либо насильственным мерам, так как все дурное, все ненормальное в проявлениях воли проистекает не оттого, что воля действует свободно, но оттого, что она действует недостаточно свободно, что она находится или в подчинении и порабощении у какой-либо сильной страсти, или под властью привычки, или под влиянием какого-либо настроения. Освободите волю из-под того ярма, в каком она находится, и она неизбежно направится к добру. Только скованная воля, только воля, влачащая на себе цепи всякого рода, тяготеет к злу и пороку. И чтобы предупредить зло — нет другого средства, как содействовать освобождению воли от всяких давящих ее цепей, из которых самые тяжелые, быть может, именно те, которые находятся в самой нашей душе. И чем раньше мы это делаем, тем лучше. Чем с более раннего детства мы прилагаем усилия к тому, чтобы освободить волю ребенка от всякого рода внутренних цепей, опутывающих его волю, тем более решительным и прочным образом мы ставим ребенка на путь добра и тем более мы облегчаем самим себе последовательное и широкое применение в деле воспитания наших детей принципа свободы, применение, в котором всякие исключения сведены к минимуму. И только идя по этому пути свободы, мы содействуем выработке из наших детей не безвольных тряпок, не игрушек судьбы, но сильных и мужественных личностей, могучая творческая воля которых ведет к улучшению и облагораживанию всех сторон человеческой жизни и человеческого существования.

Как можно раньше знакомить детей с теми последствиями, которые их действия могут иметь для окружающих людей и для них самих, для того чтобы предупредить с их стороны посягательство на законные права других, а также такие поступки, которые могут вредно отразиться на их жизни, здоровье и развитии, также не значит оказывать над ними насилие и вступать в противоречие с принципом свободы. Мы даем ребенку здесь только сведения о фактах, таких фактах, которых ему не достает и которые, если бы они были в его распоряжении, удержали его от тех или других действий, с которыми окружающим его приходится вступать в борьбу. Эти факты, с которыми мы знакомим ребенка, оказывают давление на поведение его; они, т. е. ясное сознание их, удерживают его от соответствующих поступков, но не наша воля. И эти факты не сочинены, не выдуманы нами с заднею мыслью овладеть волею ребенка и подчинить его себе. Они есть, они существуют, мы открываем только ребенку глаза на них, мы даем только ему возможность учесть их значение в своей деятельности. И если, учитывая это значение, ребенок воздерживается от тех или других действий, то это не значит, что он воздерживается от этих действий, повинуясь нам. Он воздерживается от них, повинуясь самому себе, повинуясь той более объективной истине, добиться которой мы ему помогли доставлением необходимых для этого фактов. И здесь, таким образом, нет никакой хитро задуманной системы, чтобы овладеть сознанием ребенка и, в частности, его волей и незаметным образом подчинить последнюю нашей воле. Наоборот, мы делаем только волю ребенка более свободной, расширяя его умственный горизонт, давая ему возможность окинуть своим взором более широкое поле жизни и принять в расчет то, что до сих пор ускользало от его расчета. Из слепого мы делаем его зрячим, мы снимаем повязку с его глаз и открываем ему новые перспективы. Таким образом, как мы видим, и с этой стороны предупредительная деятельность, в той ее форме, какая мною описана выше, отнюдь не является какою-либо формою насилия над душою и волею ребенка. Она является только средством избежать подобного насилия в будущем.

Конечно, последовательное проведение принципа свободы в воспитании детей связано с большими затруднениями и не такое легкое дело, как это могло бы показаться с первого взгляда. Провести систему свободного воспитания несравненно труднее, чем провести систему воспитания, основанного на насилии, принуждении и авторитете. Мне приходилось встречаться с такими лицами, которые понимают «освобождение ребенка» в таком смысле, что ребенку говорят: «делай что хочешь, всякое желание твое для нас закон, и мы будем стоять в стороне на страже, чтобы быть готовыми во всякую минуту ринуться для его исполнения. Ты — наш владыка, ты — наш повелитель, мы — твои слуги, мы в полном твоем распоряжении, и ты можешь пользоваться нами так, как ты хочешь, как это придет тебе в голову!» Но подобное понимание «освобождения ребенка» более чем смешно, оно знаменует собою недомыслие. Если я говорю родителям и воспитателям: «освободите ребенка, откажитесь от своей власти над ним, признайте его себе равноценным», то только нежелание или неспособность поглубже разобраться в тех идеях, которые связаны с этими словами, может приравнять их следующим: «посадите ребенка на трон, признайте его своим неограниченным господином, пляшите по его дудке». Действительно, провести такую систему воспитания, в которой воспитатели пляшут по дудке ребенка, не составляет большого труда, но провести такую систему воспитания, которая являлась бы в полном смысле этого слова «освобождением ребенка», в которой принцип свободы был бы проведен систематически, последовательно и широко, — очень сложное и трудное дело. При проведении этой последней системы мы всегда остережемся от того, чтобы считать ребенка, с которым нам приходится иметь дело, за фактически свободного ребенка от одного того только, что мы отказались от своей власти над ним. Это одно обстоятельство еще не делает ребенка свободным, потому что над ним продолжают тяготеть еще всякого рода цепи, и внешние, и внутренние, благодаря которым он продолжает оставаться несвободным ребенком. Наша задача не в том, чтобы объявить его свободным ребенком, хотя бы он был только мнимо свободен, а в том, чтобы помочь ему фактически и действительно стать свободным ребенком, а для этого потребуется с нашей стороны громадная работа. И надо всегда помнить, что без этой работы вся система свободного воспитания окажется неполной, непоследовательно проведенной и не будет в состоянии принести те плоды, которых от нее ожидали.

Дело «освобождения ребенка» надо начинать с момента его рождения, потому что чем с более позднего возраста мы начинаем это дело, тем более трудным оно является, а в иных случаях, быть может, даже и безнадежным. Если дело «освобождения ребенка» начинается со школьного возраста, то оно не так просто, как это думают некоторые. На это обстоятельство следовало бы обратить особенное внимание лицам, берущим на себя инициативу создания для детей так называемого школьного возраста новых воспитательно-образовательных учреждений под названием «дом свободного ребенка», подробно охарактеризованных мною в книге «Как создать свободную школу?»³⁷. Почти все дети, которые попадают или могут попасть в эти учреждения — это несвободные дети, потому что всем им пришлось испытать в своей семье режим несвободного воспитания, и даже, поступая в «дом свободного ребенка», они продолжают быть членами семьи, являющейся «семьею несвободного ребенка». «Дом свободного ребенка» только тогда может иметь полный успех, когда и семья признает принцип «освобождения ребенка» и напишет его на своем знамени. До тех же пор значительная часть работы в нем неизбежно должна будет затрачиваться на борьбу с уничтожением тех рабских цепей, которыми опутали ребенка в семье и отягченный уже которыми он вступает в «дом свободного ребенка».

Вот почему те воспитатели, которым придется работать в «доме свободного ребенка», должны остерегаться от того, чтобы считать детей, посещающих этот дом, за свободных детей. Надо еще много и долго поработать над тем, чтобы эти дети стали действительно свободными. И если руководители «дома свободного ребенка» будут закрывать глаза на этот факт, они совершат тогда целый ряд ложных шагов и промахов в своей работе над осуществлением «дома свободного ребенка». Особенно трудно устроителям «дома свободного ребенка» будет разобраться в действительных интересах и потребностях детей. Как легко то или другое желание, высказываемое ребенком, принять за его подлинное желание, а между тем часто это бывает вовсе не его желание, а желание его родителей, внушенное ему, или желание, возникшее в силу чисто искусственных внешних обстоятельств, а не в силу глубокой потребности ребенка, естественно в нем родившейся. И однако же они, если хотят быть последовательными, должны в этом разбираться и разбираться очень тщательно, иначе цель, которую стремится достигнуть «дом свободного ребенка», не будет достигнута, иначе «дом свободного ребенка» будет действовать не в смысле освобождения детей от всякой крепостной зависимости ввиду их цельного естественного свободного всестороннего и гармонического развития, а будет только содействовать укреплению крепостной зависимости детей от своих родителей и от окружающей их дома ненормальной и извращенной среды.

Для создания такого «дома свободного ребенка», который имел бы действительный успех и принес бы все те благотворные последствия, которые он только может принести, необходимы родители, искренне готовые разорвать связь со своим прошлым и перестать быть в своей семейной жизни крепостниками. Но таких родителей, к сожалению, очень мало: родители хотят освободить своих детей из-под власти учителей, но очень немногие среди них хотели бы освободить их от своей власти и сделать своих детей в истинном смысле этого слова свободными. Конечно, с течением времени таких родителей будет становиться все больше и больше, и таким образом все более и более будет расчищаться почва для создания такого «дома свободного ребенка», который мог бы во всей полноте проявить все свое значение, а в настоящее время приходится довольствоваться только частичными и относительными результатами, так как значительная часть благодетельных последствий «дома свободного ребенка» с самого начала будет парализоваться тем обстоятельством, что сами родители недостаточно проникнуты принципом свободы и в очень слабой степени осуществляют его в своей семейной жизни, что они прилагают очень ничтожные усилия или даже совсем не прилагают их, чтобы их семья стала «семьею свободного ребенка». Но если мало таких родителей, которые, отдавая детей в «дом свободного ребенка», перестали бы быть крепостниками, то еще меньше таких, которые последовательно и систематично вели бы своих детей в духе свободы с момента их рождения.

Никто, конечно, не станет отрицать, что за исключением только, по всей вероятности, крайне редких патологических случаев родители любят своих детей, и эта любовь, на которую дети со своей стороны отвечают любовью, является тем связующим цементом, который делает столь прочным и столь глубоким интимное общение, устанавливающееся между детьми и родителями. Все признают, что родительская любовь — это великая сила в деле воспитания ребенка, но очень немногие задаются вопросом, так ли родители любят своих детей, как их надо любить, и не является ли в громадном большинстве случаев родительская любовь не средством воспитания из ребенка человека в истинном смысле этого слова, а средством, благодаря которому ребенок уродуется и «человек», таящийся в нем, погибает навеки и безвозвратно. Любовь — это великое слово, но есть любовь и любовь. Недостаточно только просто любить, надо знать, как любить, и потому, когда говорят о любви, надо всегда задавать вопрос: «какая любовь?» Так и в отношении родительской любви недостаточно просто сказать: «Родители должны культивировать в себе родительскую любовь», — они должны стремиться развить ее в себе до наивысшей возможной степени, надо еще указать, как родители должны любить своих детей, какую любовь к детям они должны выращивать и поддерживать в своем сердце.

Обыкновенно родительская любовь имеет такой характер: родители любят в детях самих себя, они видят в них продолжение самих себя, они бывают бесконечно рады, когда их дети походят на них, и они прилагают все усилия к тому, чтобы дети были как можно больше похожи на них, чтобы у детей были те же желания, вкусы, мысли, идеалы, какие у них... В этом они видят высшее торжество своей любви. Это любовь корыстная, и большая часть родителей любят своих детей этой корыстной любовью. Они только в большинстве случаев не сознают корыстного характера своей любви и воображают, что их любовь в действительности бескорыстна. Но если бы они были беспристрастны и попробовали бы отдать себе ясный отчет в своей любви, то они увидели бы, какая это бескорыстная любовь, они бы увидели, что бескорыстие здесь является не больше как только одною видимостью, не больше как маскою, к которой они пригляделись и потому ее не замечают.

Бескорыстно любит ребенка только тот, кто стремится к освобождению ребенка не только от власти тех посторонних лиц, с которыми ребенку приходится сталкиваться, не только от власти тех стихийных сил, которые находятся внутри самого ребенка, но также и от той власти, которая лично ему самому выпала над ребенком. Но где мы слыхали о такой любви? Где те родители, которые стремились бы к освобождению ребенка из-под своей власти? Почти все родители — страшные властолюбцы, почти все родители смотрят на ребенка, как на свою собственность, как на арену для проявления своей силы и власти. И они так далеки от желания отказываться от своей власти, что, напротив того, употребляют даже обыкновенно все свои усилия для того, чтобы упрочить, укрепить эту власть, чтобы продолжить ее на возможно долгий период детства. И они пользуются для этого всеми средствами, которые у них оказываются в распоряжении и в числе этих средств немаловажную роль играет сама их любовь. Этою своею любовью они часто так покоряют сердце ребенка, что он всю свою последующую жизнь остается послушным рабом родителей, не пытаясь никогда и ни в чем поступать против их воли.

Что любовь родителей в большинстве случаев — любовь властолюбивая и есть не что иное, как замаскированная жажда власти, — это вряд ли кто сможет отрицать. Они спят и видят, как бы им приобрести побольше власти над ребенком, и их любовь подсказывает им необходимые для этого средства, она снабжает их целым арсеналом таких орудий, путем которых они ухитряются проникнуть в святая святых ребенка, в самую сокровенную глубину его душевной жизни и там закрепить как можно крепче узлы тех нитей, на поводу которых ребенок будет идти впоследствии. Я не отрицаю интимного общения между родителями и ребенком, я желаю, чтобы оно было как можно глубже и как можно интимнее, я бы хотел, чтобы родители как можно теснее сливались со своим ребенком в одно гармоническое целое, но я бы хотел вместе с тем, чтобы они сливались с ним не как властители, хитростью проникая в его душу и имея в виду покорить ее, но как освободители ребенка, которые живут и горят одною только мыслью освободить ребенка и как можно скорее из-под всякой власти и в том числе из-под своей собственной, чтобы сделать из него свободного, независимого человека.

В основе интимного общения родителей с ребенком должно лежать бескорыстное стремление родителей к освобождению ребенка и только такое общение и ценно. Только такая связь родителей с детьми, которая является путем свободы для детей, и представляет ту истинную, настоящую связь, которая должна была бы соединять родителей и детей. Несмотря на всю ту глубину, которой в настоящее время достигает иногда связь между детьми и родителями — она все же не может достигнуть высшей предельной точки своей глубины и именно потому, что дети инстинктивно чувствуют, хотя и не сознавая этого вполне ясно, таинственную подкладку этой связи и ту жажду власти, которая лежит в ее основе, и потому до некоторой степени оказывают сопротивление к полному слиянию, до некоторой степени стараются ускользнуть из-под власти родителей и сохранить хоть маленький уголок, недоступный для их взора. Эта связь достигла бы высшего своего предела, если бы родители были и стремились быть освободителями своего ребенка. Как полно, как широко раскрывалось бы при этом сердце ребенка! Как открыто и стремительно шла бы его душа навстречу нашей, если бы он видел в нас своих освободителей, если бы он чувствовал в нас точку опоры для своего освобождения, если бы он видел, что наша любовь бескорыстна, что она чужда всякой жажды власти, хотя бы и в самой отдаленной степени!.. Но такою любовью надо еще научиться любить ребенка, родители еще не воспитаны для такой любви... Их любовь есть слепая любовь. Надо, чтобы они раскрыли глаза и ясно увидели, что лежит в ее основе; надо, чтобы они воочию почувствовали, что в их любви говорит жажда власти, и надо, чтобы они, почувствовав и сознав все это, пожелали, страстно пожелали построить свою любовь к детям на другом фундаменте, на фундаменте живого стремления к освобождению, и тогда их любовь примет другие высшие формы, и тогда их любовь будет служить делу обновления и перерождения человечества, созданию и скорейшему наступлению царства свободного человека.

Как хорошо было бы, если бы любовь родителей могла вознестись до такой высоты! Кто же ближе их стоит к своим детям?! Кому же, как не им, быть на страже их свободы?! Кому же, как не им, вести их на пути освобождения?! И если они полюбят ребенка этою высшею любовью, то этим самым они облегчат и для самих себя дело своего освобождения. Свободная любовь к ребенку освободит и их самих от разных тонких, неуловимых цепей, которыми их душа опутана со всех сторон. Ребенок явится великим средством их собственного перевоспитания. Тогда не только родители будут воспитывать своего ребенка, но и ребенок будет воспитывать своих родителей и будет вести их по пути создания из самих себя все более и более совершенных личностей, цельных, широких, гармоничных, свободных, независимых и способных к самой глубокой бескорыстной любви к людям.

Родители, дайте возможность ребенку стать вашим воспитателем, дайте возможность ему стать вашим освободителем и для этого прежде всего полюбите его по-настоящему, полюбите его как свободную личность, полюбите его как существо, призванное к свободе, к независимости и к великому делу свободного творчества, созидания и обновления жизни! И когда вы сумеете так полюбить ребенка, то тогда порвутся и исчезнут те цепи, которые сковывают вас самих, которые вам самим мешают мощно расправить свои долго свернутые крылья и подняться свободно в безграничное небо творчества, где открыты такие беспредельные горизонты и такие волшебные необъятные дали... Чтобы научиться летать, вам надо преодолеть в себе дух власти и зажечь святой неугасимый огонь свободы. И пускай первою искрою этого огня, от которой воспламенится все другое, будет ваша новая любовь к детям!

Как странно бывает видеть, когда тот или другой отец или мать вместо того, чтобы стремиться к освобождению ребенка, стремятся к освобождению от ребенка и в этом видят путь и к своему собственному освобождению. Какое печальное недоразумение или, лучше сказать, заблуждение! Вместо того чтобы искать своего освобождения на том единственном пути, на котором оно может быть обретено, люди ищут его как раз в противоположном направлении. И мать, и отец могут завоевать себе свободу не иначе, как через ребенка. Ребенок — это путь к свободе. Ребенок — это великий воспитатель взрослого человечества к свободной жизни; но, конечно, надо, чтобы взрослое человечество пожелало пользоваться уроками этого воспитателя и научилось, как следует, пользоваться этими последними. Только работая над освобождением ребенка, только сливаясь с ним в тесный интимный союз, одухотворенный великой идеей раскрепощения ребенка от цепей духовного рабства, мы делаемся и сами понемногу свободными и начинаем сами отделываться от тех цепей, которыми скован наш дух. Ища способов, какими можно освободить ребенка из-под своей власти, взрослый находит те способы, какими он сам может быть освобожден от тех или других цепей, под которыми он томится.