Песочное время - рассказы, повести, пьесы

- Какая еще?...

Но Света молчала, прищурившись.

- А хотя бы и моя, - кинул зло Лёнчик, решив попробовать напролом, и тоже нагло ухмыльнулся.

- Ну так и вали к ней, - отрезала Света. - Чего приперся?

К этому Лёнчик не был готов.

- Ведь ты же знаешь, - произнес он вкрадчиво, тотчас умеряя пыл, и постарался плотней притянуть ее к себе. - Причем тут... - он смолк в затруднении.

- Что? Она не ревнива? - Света вдруг громко расхохоталась, однако глаза ее вспыхнули недобрым огнем. - Полегче на поворотах, малыш. Ушибешься. - Она отвернулась от него и больше не сказала с ним ни слова.

...- Вот же с-сука, - говорил минуту спустя себе под нос Лёнчик, стоя в стороне возле Пата, но глядя на Свету, которая опять тем временем танцевала с Гаспаровым, утащив его с дивана, где тот думал было перевести дух. "Малыша" Лёнчик запомнил и был оскорблен - жестоко и, как он понимал сам, преднамеренно.

- Что? Не дает? - спросил его Пат с веселым сочувствием.

Скосив глаза, Лёнчик посмотрел на него.

- Но, - сказал он потом. - А манит...

Вечер продолжался. Однако вскоре был доеден пирог, затем надоела музыка. Покупной торт оставил жирные пятна на своей коробке, разговоры вспыхивали там-сям, но незначительные; паузы затягивались. Не помогло и вино. Собственно, кроме Пата и Лёнчика, никто пить не хотел, а после препирательств со Светой Лёнчик опять куда-то исчез, причем Света наоборот почему-то оживилась от ссоры с ним, сделалась еще веселей и распущенней. Пока не было музыки, она болтала с Патом и Гаспаровым, усевшись на диван и высоко закидывая ногу на ногу, причем разводила колени совсем уже решительно (так, что Пат утверждал потом даже, что у ней под платьем больше не было ничего), и, наконец, в одну из пауз вдруг громко осведомилась у всех собравшихся, не хотят ли пойти сейчас все вместе к ней, вниз, на первый этаж: "там, кстати, печенье и хрусты". Это был ее давний план.

Потехи ради все согласились с охотой. Ёла тоже была непрочь, рассудив про себя, что studio не повредит проветрить перед приходом тети Наты: действительно, накурено было сильно. Тут ей кстати же пришло на ум, что она давно уже как-то не видит Киса и, постаравшись не привлекать к себе внимания всех, а особенно Гарика и Маши, она спросила на этот счет тайком у Пата, отведя его в сторону. Пат тотчас предположил, что Кис попросту удрал и, чтобы проверить свою догадку, отправился в прихожую смотреть, на месте ли кисова куртка. Куртка, однако, была на месте. Выглянув еще зачем-то за дверь, на лестничный пролет, Пат вернулся в гостиную и, успокоив Ёлу, что Кис где-то поблизости, тут же весело объявил всем, что в подъезде кромешная темь - "как в аду, даже, наверно, во втором этаже полетела лампочка". Неизвестно почему, эта новость тотчас всех приятно обеспокоила. Раздались возгласы, что "пойдем в темноте", кто-то предложил захватить свечи, мысль понравилась, закричали, что нужно много свечей. Маша захлопала в ладоши, Ёла одобрительно усмехнулась, и все как-то сразу кинулись искать свечную коробку, так что Кис был окончательно забыт.

Свечи вскоре нашлись в ящике древнего резного комода, того самого, на котором обитал и будильник. Срочно они были извлечены и зажжены от уже горевших, горевшие вынуты из подсвечников, и вся компания, прикрывая бережно ладонями огонь, смеясь и переговариваясь, поползла гуськом вон из медленно темневшей от выносимых свечей комнаты через прихожую на лестницу - мимо Ёлы, которая, отключив везде свет и открыв для воздуха форточку (ей пришлось в виду этого отодвинуть с окна половину штор), стояла теперь в дверях, ожидая, пока все выйдут, чтобы закрыть за ними и за собою дверь. Последним мимо нее прошествовал Пат, с мнимой торжественностью шаркая шлепанцами и скрючив пальцы вокруг своего фитилька, очень слабо еще разгоревшегося. Ёла остановила его.

- Где Кис, все-таки? - спросила она опять негромко.

- Ну, я его не караулю, - засмеялся Пат. - Может, пошел вниз курить. Вон, слышишь? - Внизу действительно хлопнула подъездная дверь. - Давай, запирай, - прибавил Пат решительно. - Я подержу огонь...

С Кисом, между тем, все обстояло не так просто. Выйдя на балкон и вобрав в себя поспешно, как и хотел, полною грудью воздух, Кис понял, что жизнь его зашла в тупик. Прежде он никогда, ни с самим собой, ни даже в разговорах с Ёлой не задумывался над тем, что именно значила Маша для него в его жизни; "даже" - потому что происходило так отчасти из-за естественной неспособности Киса думать последовательно наедине с собой. Навык к отвлеченной мысли есть, в сущности, свойство тренированного ума. Отсутствие прямой необходимости в строгом действии рассудка обыкновенно с лихвой компенсируется беседами, спорами и всеми теми ложными поводами пустить в ход свое остроумие, которых Кис, разумеется, никогда не избегал и к которым, напротив, был приучен. Происходя из семьи гуманитарной (отец его преподавал классическую литературу в нашем университете и за свою бороду клинышком и грозный взмах бровей был среди студентов прозван "Агамемнон"), Кис уже в самом детстве был предубежден против всяких простых объяснений жизни и людей и очень легко видел действительную сложность их; с другой стороны, однако, ничего с этой сложностью поделать он уже не умел, как не умел, к примеру, решать алгебраические задачи - его вечная мука на всех уроках вроде математики, химии, геометрии и всех тех, где требовался точный расчет. Разумеется, конечно, что помимо естественных дисциплин Кис знал и особенно понимал множество других вещей, но это были всё вещи, нужные не для жизни. Тогда для чего? - на такой вопрос Кис тоже не умел ответить, хотя и чувствовал свою правоту и даже силу. Главное противоречие в нем, о котором он сам более или менее верно догадывался, заключалось в его претензиях к внешнему миру, в то время как ладить с этим миром он не умел и даже считал зазорным. Временами без всякой причины Кис бывал подвержен тоске и душевным страданиям, истоки которых крылись, конечно, в нем самом. Явление это не так уж редко, но до тех пор, пока человек думает, будто кто-то другой способен тут защитить его, он ничего еще о себе не знает, а Кис ду нно так. Почему-то ему казалось, что во внешней жизни его все должно складываться определенным образом, чтобы внутри было покойно и тепло; и это заблуждение, также разделяемое многими, заставляло его постоянно искать вокруг себя утешений - людей, с которыми можно шутить и болтать, обстановки, где можно мягко сидеть, развалившись и покуривая, - и теперь, выйдя на балкон, Кис ясно увидел, что больше уж ничего ему найти нельзя и искать нечего.

Он огляделся. Луна поднялась уже высоко над крышами (была вторая ночь полнолунья), и близкий лес по ту сторону улицы чернел той глубокой и густой тьмой, которую рождает в тени один лишь только лунный свет. Фонари не горели. Невольно на миг присмирев и затаив дыхание, Кис недвижно смотрел перед собой, и вдруг подумал и представил себе, что Маша могла бы теперь стоять здесь, подле него, и лицо ее было бы освещено луною так, как он однажды видел, навязавшись провожать ее в зимний морозный вечер после дискотеки домой. И тотчас от этой мысли и видения боль в нем сделалась нестерпимой, он дернул головой и поспешно закурил, ломая спички.

В studio опять бубнила музыка. Пока Кис курил, она сменялась несколько раз, но стекла глушили ее, подрагивая в такт с нею, и здесь, на балконе, она казалась совершенно одинаковой, даже мелодии нельзя было различить. Докурив первую сигарету, Кис замерз, но немедленно схватил и следующую, так как иначе ему пришлось бы вернуться в studio, а этого он уже больше не мог. Да, собственно, он и не чувствовал холода: пальцы гнулись с трудом, но лицо горело, и зачем-то приложив на миг ладонь ко лбу, Кис мельком с безразличием подумал, что у него, вероятно, жар. Между тем с ним творилось странное. Курил он давно, еще класса с седьмого на переменах, и давно уже привык к сигаретам, а сегодня высадил их чуть не полпачки; и вот теперь, совсем неожиданно для него, дым вскружил ему голову. Машинально он поискал глазами, куда бы сесть, приметил в углу балкона детские сани, засыпанные свалявшимся снегом, тряхнул их, думая избавиться от снега, но они вмерзли полозьями в лед, так что снежная корка на них дала лишь трещину, и тогда он сел прямо на снег и облокотился спиной о балконные прутья.

Он не мог бы сказать, долго ли он так сидел. Внезапно музыка в studio стала резче и острей, дверь балкона скрипнула, и в узкую, прыснувшую светом щель просунулся Лёнчик, уминая в руках папиросу. Он криво и настороженно глянул боком на Киса, но ничего не сказал и зажег спичку, озарив на миг ладони и востроносую свою физиономию с прищуренными глазками, сейчас же снова угасшими в полутьме. Менее всего хотел бы Кис в эту минуту видеть Лёнчика, но оказалось - он почувствовал это, - что и с Лёнчиком было ему теперь легче, чем одному.

- Послушай, - сказал он вдруг, сам не зная зачем, и хихикнул какой-то робкой, жалкой частью своего существа. - Скажи: ты... гм... меня уважаешь?

Лёнчик опять поглядел на него боком, но ответил просто, без ёрничества и без той обычной своей насмешки, которая всегда у него была наготове для Киса.

- Вообще-то нет. А что?

- А... почему? - спросил Кис, вдруг весь и в самом деле заинтересовавшись, отчего именно не уважает его Лёнчик. При этом он улыбнулся, словно тот сказал ему что-то приятное; так, в сущности, и было: Лёнчик сказал правду.

- Да какой-то ты слюнтяй, - продолжал Лёнчик все так же просто. - И ничерта не можешь, только нюни распускать. - Тут он сплюнул сквозь зубы, не вынимая папиросу изо рта, и тем как бы еще показал, что и как нужно уметь - единственно для примера, не больше.

Кис вздохнул и молчал. Лёнчик тоже помолчал, быстро докурил, довольствуясь, как и все курильщики папирос, двумя-тремя затяжками, загасил папироску о каблук и, скинув окурок меж прутьев, удалился. Кис снова остался один.

Сидя на санях и потом разговаривая с Лёнчиком, он словно бы впадал по временам в дрему, не смыкая глаз. Но теперь опять сознание готово было заработать в нем отчетливо и бесперебойно, так точно, как и прежде, и он инстинктивно старался ему помешать, боясь и не зная, к чему это может привести его. Где-то внизу, по улице, прошли двое, громко разрушая смерзшуюся слякоть, и Кис слухом проследил отдаление их шагов. Вдруг собственные его стихи стали ему мерещиться - но это были не те, что он писал Маше, а как бы отдельные строчки из разных мест, и каждое слово отозвалось в его уме грубой фальшью. Он вспомнил, как думал вначале, что Маша была ему нужна "только в качестве музы, хе-хе" (так он пояснял Ёле), и сам находил правильным и необходимым влюбиться: "поэтическая прихоть, cela se comprend!.."* И вот теперь оказывалось - сомнений уже не могло в этом быть - что правдою было только то, что он любил Машу, это и вело его и им управляло, и теперь больше он был не в силах противиться, уже было поздно, окончательно поздно!

Кис вскочил. Снова то, что давило его в studio, схватило его. Чтобы не упасть, он оперся рукой о стену и расцарапал ладонь, но не приметил этого, ибо внутри все в нем бродило и металось, ища выхода - и тут почувствовал он, как что-то неотвратимо близится к нему и сейчас наступит. Он замер, не понимая, чт( это могло быть. Однако было оно уже рядом, возле него, еще миг - и оно сверкнуло ему зримой целью, минуя разум. Он покачнулся. Толкнув стену прочь, обеими руками схватился он за прутья перил и посмотрел вниз, через дорогу, на тронутый белой луной край леса. Что-то как бы смутно припомнилось в нем.

Более всего на свете Кис боялся высоты. Это был животный орвелловский страх, за грань которого человеческая душа добровольно не ступает. Но именно теперь Кис увидел, как во хмелю, и понял определенно, что нужно было ему делать. Он поскользнулся, переваливая ногу через верх перил, но крепко схватил воспламененными пальцами прут и благополучно сполз на ту сторону. Лицом к балкону присел он как бы на корточки, зыбко утвердив лишь носы туфель на скользком краю карниза, обведенного каймою из снега и льда, и, перехватывая поочередно руками прутья, миг спустя держал их уже у самого их основания. Ему показалось, что огромная холодная волна упала вдруг на его спину, но он еще сидел, скорчившись неподвижно, и меж собственных расставленных колен глянул вниз, в пропасть. И тотчас безмерное торжество его охватило: дикий страх, ударив изнутри него, опрокинул то, что давило снаружи, и Кис поспешно и неловко, словно спускаясь в холодную воду, вначале стал коленями на кайму, а потом отпустил вниз все тело, повиснув лишь на руках. Все последующее совершилось стремительно. Он понял, что висеть так нельзя, что нужно пустить прутья, что чуть лишь пустишь - и все кончится сразу, но вместо того его тело, не подчинившись воле его, во внезапной конвульсии рванулось куда-то вперед, животом или грудью, ноги, болтавшиеся в пустоте, нашли опору, и хотя пальцы послушно разжались, Кис на мгновение замер, стоя посреди перил нижнего балкона, а потом упал на этот балкон и от боли в коленях и руках понял, что жив.

Но уже ничего кроме этого не соображая, растерзанный, весь в снежных ссадинах Кис взгромоздился на ноги, окатил пустым взглядом светящийся квадрат окна, понял еще, что больше не существует силы, которая смогла бы его заставить даже только взглянуть в провал у него за спиной, и после того, толкнув в изнеможении дверь чужой квартиры, затянутую, как и у Ёлы, шторой и бог весть почему оказавшуюся открытой в ту ночь, Кис ввалился в эту чужую квартиру с грохотом, визгом и звоном неразбившегося стекла, сам споткнулся на пороге, и, тараща глаза, сел, или, вернее, упал на выщербленный теплый пол возле батареи. Обрубки слов неслись в нем; "Ёла говорила... старуха... нет, а Тристан..." - думал он, а между тем уже видел чужую новую комнату, почти лишенную обстановки, какой-то плательный шкаф, диван, торшер, книжную полку на стене, под нею стол с трельяжем, весь уставленный флаконами, тушьями, духами... И из-за этого стола, недвижно вперив в Киса зрачки расширенных блёклых глаз, вставала молодая женщина в домашнем халате, силясь отпихнуть от себя стул, на котором перед тем сидела, и который теперь мешал ей. С запоздалым ужасом она слабо вскрикнула, открыв рот - и тут по движению ее губ Кис узнал ее. Это была та самая девица-"звезда" из команды Лёнчика.

Тотчас сами собой глаза Киса заволоклись горячей пеленой, слезы покатились по его носу и щекам, он понял, что ему надо плакать, и заплакал навзрыд, не закрывая глаз, но сквозь пелену уже не видя ничего кругом себя. И тогда, наконец, все кончилось. Он чувствовал, как его обнимают и гладят по голове, как прежде дрогнувшим было, но сразу окрепшим голосом она уговаривала его, присев рядом и повторяя: "Ну что ты, маленький, что ты?" - и он уже сам говорил ей, не ища слов, причем она понимала все, что с ним было, и куда-то влекла его от батареи прочь - он только услыхал, как походя закрыла она за ним балконную дверь - и вот уж они сидели на диване, он еще вздрагивал, но уже молчал, не смея взглянуть на нее, она тоже молчала, отпустив его, и потом, должно быть, первый раз поглядев со стороны на него и себя, тихо рассмеялась, сказав:

- Что ж ты: из-за девки...

Голос ее был мягкий и низкий, с хрипотцой, и "что" она произнесла как "чё".

Однако рыдания не вполне пока оставили Киса. Мало того: он вдруг понял, что от ее смеха что-то сделалось у него внутри и защекотало так, что он может сам сейчас рассмеяться, даже губы его уже подпрыгивают против его воли. "Это истерика,"- проговорил он сам с собой, соображая, что все-таки так этого сделать нельзя, будет глупо. Стыд шевельнулся в нем. Он схватил пальцы левой руки в кулак, хрустнул поцарапанными еще на балконе костяшками и едва-едва, закусив поочередно обе губы, сдержал себя. Но от того ли, что смех ее так на него подействовал, или почему-либо еще, только Кису, вопреки даже полному разброду его чувств, не все понравилось в ее смехе. Осторожно скосив глаза, он глянул на нее: она сидела, вольно раскинувшись на диванной спинке, и смотрела на него с любопытством, в упор.

- Ну как? дышишь? - спросила она негромко.

Кис сглотнул и в самом деле перевел дух. Вверху, сквозь потолок, отчетливо слышны были шаги, притопывания и гул магнитофона: в studio опять, должно быть, плясали. Но Кис отметил это лишь мимоходом, не задержав на этом внимания, так как от ее слов и еще более от ее тона сердце его, почти уже успокоенное - он начал ощущать было даже сонливость и какую-то радостную телесную лень, - вновь насторожилось, стукнув, и замерло как бы в нерешительности: Кису словно примерещилось что-то в ее словах. Он, однако, не успел решить, ошибается он тут или нет. Из прихожей, занавешенной пологом (машинально Кис учел эту лишнюю в сравнении с studio подробность), раздался сухой уверенный звон, похожий на будильник, но по тому, как небрежно был он тотчас оборван - щелкнула даже кнопка звонка - без труда можно было угадать жест привычной руки. Лицо Киса перекосилось.

- Это Лёнчик? не открывай!.. - вскрикнул он вдруг и впервые прямо и испуганно поглядел ей в глаза. Она неловко запахнула край халата, сползший с ее голых колен, но сейчас же и прищурилась: странная мысль вдруг остановилась в глазах ее.

- Не бойся, не открою, - проговорила она тихо. - Ишь, вскочил...

Кис действительно был почему-то уже на ногах. Глаза ее потемнели - он догадался после, что блеклыми они почудились ему с порога из-за косметики, которую она перед тем как раз смыла, - и, выждав еще миг, она усмехнулась ему, причем Кис вздрогнул, ибо он мог бы поклясться, что уже видел прежде эту усмешку, от которой рот ее будто исказил все прочие ее черты, придав им злую прелесть порока. Кис замер, не понимая, где могло это быть: давеча в studio она так не улыбалась, это он помнил ясно. Но и теперь, здесь, усмешка ее лишь скользнула по ее лицу, сразу пропав, и тотчас же, ловя недоумение в его взгляде, она произнесла еще тише и уверенней, почти не тронув словами собственных губ:

- Ну? поди сюда.

Звонок в прихожей прозвенел настойчиво.

- Иди-иди, - повторила она без улыбки. Мелко задрожав, Кис сел на прежнее свое место. Он уже знал, чт( будет, лишь не знал, к(к. Все стеснилось в нем - и между тем она, не отводя своих глаз от его, скинула опушенные белым мехом комнатные тапочки, легла на диван, одну ногу вытянула за спиною Киса, другую изогнула в колене, поставив узкую маленькую ступню возле его ноги - и вдруг вся подалась вниз: поручень дивана мешал ей. Пестрый валик очутился под головой ее, но от этого же движения край халата, вздрогнув, вспорхнул с ее ног, упал углом, и Кис увидел, что трусов на ней уже не было. Сознание его словно обмелело на миг. Не силясь понять, весь сжавшись и боясь только одного: проронить хоть черточку из того, что происходило с ним теперь, он покорно ждал, трепеща и чувствуя, как страшно и светло ему; но ему казалось при этом, что это кому-то другому, а не ему, страшно и светло. В прихожей все стихло, третьего звонка не последовало, даже в studio наверху прекратился гам. Кис смотрел - и так же все медленно, без улыбки наблюдая его взгляд, она наклонила согнутую в колене ногу, повела ею в сторону, вниз, до тех пор, пока мысок курчавых тугих волос на ее лобке не расступился, открыв лоно; тогда она повторила:

- Ну? иди ко мне, - и сразу померк свет: на поводу торшера она поймала рукой верткий выключатель. Чуть дыша во тьме, Кис понял, что у него странно онемел язык, но что отступить он уже не в силах, и что то, что произойдет с ним сейчас - произойдет.

- Я... я не смогу сейчас ничего, - проговорил он едва раздельно, но уже чувствуя тупое вожделение в себе.

- Сможешь, - усмехнулась она. Диван хрустнул пружиной, ее рука легла ему на грудь, и словно сами собой пуговицы его рубахи заскользили под ее пальцами вон из своих петель. - Это просто, как витаминка, - спокойно сказала она, взяв его за голое плечо. - И не думай о всякой чепухе. Кстати: меня зовут Лиля.

...Кису казалось, что он страшно, смертельно устал. Охваченный тьмой, он устал еще в самом начале, пытаясь найти и сделать то, о чем раньше только слышал или думал и что иногда, где-нибудь в школьном клозете, обсуждал - кажется, с Патом, либо Тристаном, - не избегая подробностей и придавая значение словам. Несоответствие его поразило. Ему пришло на ум, что, может быть, он привык усматривать в своих словах (неясных посторонним) и мечтах (разумеется, откровенных) одну только Машу - но, правду говоря, в этом смысле он думал еще и о Ёле, а до того, чуть не с детства, о других разных девочках, измышляя мнимых, когда ему не хватало живых. И вот теперь Лика - так он почему-то назвал ее вдруг про себя опрокинула весь этот призрачный пантеон его грез. Он никогда не воображал себе все так, как увидел, хоть он и воображал прежде то, что видел. Но ретушь умозрения спасала его. Теперь же с беззаботной грубостью истина была ему предъявлена, и, стиснув зубы и от страха вспотев, голый Кис лег на Лику, с угрюмым упорством стремясь почему-то решить сам с собой вопрос, следует или нет ему целовать ее. До этих пор, несмотря на всю свою поэтическую вольность и уже почти полные семнадцать лет (Кис был несколько старше своих соклассников), он не познал еще даже и поцелуя, но странно: это было именно то, с чем он не хотел бы так просто распрощаться. Впрочем, и губы ее в темноте он тоже почему-то никак не мог найти. Он слышал где-то возле своего уха ее дыхание, но она словно притаилась, и как-то невольно подумал он, что там, во тьме, она опять усмехается про себя той усмешкой, от которой и теперь жаркий озноб пробирал его. Кис обеими руками держал уже ее тело - скомканный халат валялся рядом, мешая ему, - однако он не смел еще тронуть ее, чувствуя лишь, что ладони его на ее бедре взмокли. Кое-как, неловко тычась носом ей в щеку, он понял, к(к он лежит - она лежала, запрокинув голову и округлив грудь, - и, совладав с собой, Кис чмокнул ее, но не в губы, а лишь мельком, в плечо. И тотчас, двинув бедрами, она помогла ему. Влажное

сомкнулось вокруг его члена, он словно подхватил это кольцо и надвинул так глубоко, как только мог, едва не вскрикнув от острого, словно боль, наслаждения, она тоже сразу заметалась под ним, кусая губы, он почувствовал, как лопатки ее ногтей впились ему в спину, потом она раскинула руки, тяжело, со стоном дыша - и тогда только, уже взяв ее руками за грудь и сжимая меж пальцев вставшие ее соск(, Кис осознал, весь сотрясшись от этого осознания, что он ввел ей. Он кончил в нее, бурно и неловко.

Но еще прежде, еще только ощутив преддверие этого конца, еще не зная точно, долго ли продолжать ему, вдруг стал про себя замечать Кис, что первого, мгновенного чувства плоти больше нет в нем. Наоборот, чем более он усердствовал (память воображения пробудилась в нем, подсказав то, чего знать он не мог), тем, однако, слабее и глуше был результат. Кис будто хотел прорваться куда-то, сам не зная зачем, и Лика мешала ему в этом, стоя на его пути. Удивительная тоска сдавила его. Это была словно бы та самая тоска, что и в studio, три четверти часа назад, но только теперь она была вовсе не там, где, как думал Кис, ей следовало бы быть: он как-то случайно наткнулся на нее. Фокус внимания всегда, даже вопреки боли, зависит от убеждений, от того, что ждешь. Но Кис не ждал и не знал, что можно тосковать собственными ногами, поясницей, бедрами, вообще телом, исключая разве что грудь, это всеми признанное вместилище душевных хлопот. Теперь же он удостоверился в своем невежестве. Даже живот его налился тоской. Кису казалось, что раз так, то ему следует скорее кончить, что это то, что освободит его от страдания; он заторопился, позабыв даже о Лике и уж вовсе не заботясь о том, много ли приходится ей терпеть: он почему-то был уверен, что ей все нравится, чт( он делает с нею. Но она вдруг вскрикнула под ним, и тотчас, зажмурив глаза, Кис ощутил первый толчок семени. В ожесточении схватил он Лику за плечи, ему представилось, что он мстит кому-то, может быть и ей, извергая из себя в нее горечь, тоску, желание и весь свой, до поры ему неведомый клей похоти, - но он ошибся. Боль потеряла силу, однако быстро растеклась в нем везде, даже в плечах и в шее, а заодно с ней растеклась и устоялась мутная тяжкая истома, лишившая Киса последних сил. Он вздохнул, уронил голову Лике на грудь и больше не шевелился. В очередной раз тело смерти одержало в нем безвременную, как и всегда, победу.

- Уходи оттуда. Кышь, - хрипло и грустно сказала Лика чуть погодя; в темноте он увидел, как поблескивают ее глаза: она смотрела на него, пока, наморщив болезненно лоб, он ворочался, подчиняясь ей. Ему стало зябко в пахах и как-то, на особый лад, пронзительно, причем он впервые с раскаянием подумал, что Лика тоже, должно быть, устала под ним. Но нет: сама она вовсе усталой не выглядела, наоборот. Быстро сжав колени, легла она на бок, пояснив Кису с серьезной миной: "Чтоб не разлить", - и снова глаза ее заблестели во тьме. Потом сразу вспыхнул свет, голая Лика соскочила с дивана, подхватив под мышку халат, и побежала в ванную, поводя долями зада так, как если б и на ходу старалась удержать то, что было в ней (ей это не вполне удалось). Но для опустевшего Киса теперь это уже было все равно; бог знает почему вдруг подумал он, что если бы сейчас, здесь, так же, как ее, раздеть и особенно уложить с раскинутыми ногами Машу, то Лика была бы красивей, но именно от этой мысли, почти зримо представившейся ему, его передернуло внутри, и он зажмурился; впрочем, после тьмы, свет тоже мешал Кису.

Лежа один, Кис стал зачем-то разглядывать себя. Он лежал, уже начав зябнуть, в одних носках, с какой-то жалкой серой куриной кожицей на груди, боком втиснувшись в расщелину между диванной спинкой и сиденьем. Взгляд его обошел скомканную и разбросанную в беспорядке по полу его одежду, поднялся к дивану (для этого Кису пришлось скосить вниз глаза, что он исполнил с добросовестной мукой), замер на сыром пятне, стывшем посреди пледа, у самого кисова бедра - и тогда вдруг, словно испугавшись чего-то, Кис сел и тотчас вскочил: странный, прежде неиспытанный им терпкий запах коснулся его носа. Запах этот был заметен ему едва, как тлен, но это было то, чего Кис тоже раньше никогда не представлял себе, раздумывая сам с собой в постели на ночь, как именно мальчики любят девочек... Бегло прислушавшись, Кис схватил с полу трусы и, чуть не упав, стал натягивать их на трясущиеся ноги: он все не мог поднять одну ногу, стоя на другой. Кое-как он оделся. Хуже всего досадил ему галстук. Кис плохо умел вязать узел, впопыхах же раздернул его совсем, и теперь тот вышел кривым, сколько Кис над ним ни бился; впрочем, было Кису уже не до этого. Приведя в порядок волосы руками - на столе, у трельяжа лежала щетка, но он не посмел взять ее, - Кис встал на цыпочки и, послушав еще, льет ли душ, прокрался в прихожую, мечтая изо всех сил не ударить каблуком об пол. Ему это удалось, хотя он не тверд был в коленях, а вместе с страхом и безразличие явилось впервые в душе его. Трепеща, но ликуя в трепете, еще раз обмер он, уже у порога и, повернув ворот замк(, боком скользнул в чуть дунувшую подъездным сквозняком щель, на лестницу. Дверь щелкнула, закрывшись за ним, и Кис остался один, в полной тьме.

Но он не успел сделать ни шагу. Тьма была лишь мгновение; потом вверху, на площадке Ёлы, вдруг завозились, зашаркали, хором загалдели многие голоса, вдоль стены, над лестничным маршем, упал, колеблясь, отсвет живого пламени, очертив на миг тенью рельефы выщербленной краски - и сразу целое шествие с свечами в руках, заняв верхний пролет, двинулось вниз по лестнице, с гомоном и смехом качая фигурные тени по углам и на потолке, и перекрестками света озарило подъезд.

- Эй, Кис! ты откуда? - кричала, смеясь, раскрасневшаяся Света, шедшая впереди и возбужденная собственным деятельным предводительством; платье ее от свечных огней переливалось волнами, словно серый жемчуг, и казалось сейчас более еще открытым, чем прежде. За нею с хохотом махали общей свечой, взявшись за руки Тристан и Ира, оба явно довольные ошеломлением в кисовых глазах, улыбался и Гаспаров, несший следом свою свечу строго, как в церкви; далее чинно шли Маша и Гарик, и Кис невольно прижался спиной к двери лилиной квартиры, переводя взгляд от огня к огню и не зная толком, что теперь ему делать. Шествие поравнялось с ним.

- А-га! вон и Лёнчик! - крикнула опять, как ни в чем не бывало, Света, указав свободной от свечи рукой в сторону нижней забежной площадки. Следуя более ее тону, чем жесту, непроизвольно требовательному (Света чувствовала себя и действительно была теперь во главе событий), Кис повернул туда голову - и точно: в конце пролета, около окна, стоял с папироской в зубах Лёнчик, неспешно затягиваясь, и сквозь хмурый прищур темных своих глаз рассматривал мрачно процессию. При виде Светы он усмехнулся было, но так, будто эта его усмешка против воли скривила ему край рта и тотчас исчезла, дав место странной, тоже вряд ли рассчитанной наперед гримасе. Черты его обострились, словно замерли в напряжении, Кис увидел, что он был бледен, почти желт - и в тот же миг, скользнув вверх по лицу его взглядом, он наткнулся глазами на его взгляд, угрюмо вспыхнувший из-под приспущенных куцых век его. Мгновение они смотрели друг на друга. Потом Лёнчик выпустил изо рта дым, собрал губы в белые тонкие складки (Кис различил эти складки даже вопреки близорукости и полутьме) и, держа папиросу на отлете, как нож, вперевалку двинулся от окна к ступеням, навстречу всем. Но что-то особенное было в глазах его кроме угрозы - быть может, сомнение, - и так отчетливо, как это бывает только во сне, с тем же полным знанием смысла действий Кис понял и вспомнил, что минуту назад, выскользнув на площадку от Лили, он первым делом ощутил в воздухе дым табака, однако не увидел папиросной искры там, где должен был бы стоять тогда Лёнчик, поджидая его.

"Он, сукин сын, хоть удивился бы мне, что ли! - как-то вяло размыслил про себя Кис. - Ведь не меня же все-таки он тут ждал, чорт!" Но даже капли смущения перед Лёнчиком не было теперь в нем. Наоборот: ему вдруг представилось, что теперь ему все можно. Равнодушие взяло в нем верх, и, испытав по очереди бездны и сласти видимого сего жития, обмякший Кис способен был найти в себе разве лишь скучное сострадание, жалость и к Лёнчику, и к Лиле, и к себе самому, да и вообще ему стало вдруг скучно. Дернув с досады бровью, он отвел пустой взгляд от глаз Лёнчика, толкнул локтем косяк лилиной двери и, сделав шаг, вмешался, наконец, в процессию, чувствуя с удовольствием, что ноги его уже вполне покорны ему и колени больше не трясутся.

- Ха, а моя где? Мне-то что ж: не взяли? - это было все, что сказал он; он хотел было отнять свечу у Гаспарова...

- Ну вот, Ёлка, вон тебе и твой Кис! - вдруг радостно забасил над самым плечом его Пат. - Живехонек!

И Кис увидел перед собой смеющиеся глаза Ёлы.

- Кисонька, мы тебя потеряли, - виновато говорила она, сдерживая в себе веселое оживление, которое, однако, было сильнее ее. Она быстро взяла пальцы Киса в свои и чуть сжала их. - Куда ты... Ай! - вскрикнула она вдруг, наклонив свечу, отчего капля парафина скатилась ей на руку. Ну конечно: всегда так. Ст(ит только захотеть к тебе в объятья...

- Ты не хоти, - встрял Пат наставительно. - Добром прошу.

Ёла выпятила губу.

- Что ж ты ждешь? - капризно спросила она Киса. - Меня уже пора спасать. Разве это не видно?

- От кого бы? - не понял Кис, тоже смеясь в ответ ей.

- От кого? Он еще смеется! Да забери эту несносную свечу, очень ты догадлив! Жжется же... Вот, а Гаспарова не тронь. Он сегодня под особым моим покровительством.

- Смотрите-ка: успел! Это за что же? - полюбопытствовал тотчас Пат, состроив бровями обиду так, что Гаспаров, понимая шутку, все-таки пережил краткое щекотание в тщеславной области своего существа.

- Он мои цветы охранял... Впрочем, сударь, вам это не может быть интересно, - отрезала Ёла. - Кисочка, эй! Ты куда подевался на самом-то деле?

Все уже опять шли гурьбой по лестнице. Будь Кис сейчас хоть чуть-чуть менее обескуражен всеми событиями, обрушившимися за сегодняшний вечер на него, он, вероятно, подивился бы про себя той новой необъяснимой перемене, которая в очередной раз совершилась в отношении к нему окружающих, и особенно Ёлы, Пата, Гаспарова и Светы: Тристан и Ира слишком все же были заняты собой... За время отсутствия его в studio что-то словно бы произошло не то с ним, не то с ними, что-то такое, что не касалось собственно до его похождений, никому неизвестных здесь, но благодаря чему он перестал нарушать равновесие в общем миропорядке, так ревностно перед тем оберегаемом всеми от него. И если прежде, с появлением Маши, все почему-то стали прятать от него взгляд, избегали говорить с ним и избегали самого его, не давая, разумеется, при этом себе труда понять, кому и зачем это могло быть нужно, то теперь, когда он вдруг, выскочив им навстречу, вмешался в свечной ход, краем глаз только глянув в сторону Гарика, но ничего уже не ощутив в себе, остальные, тоже, конечно, не заметив и этого его взгляда, тем не менее потянулись к нему как бы сами собой, будто соскучились по нему, долго не видя его рядом. Теперь уж никому не было дела до его чувств. К тому же все совершалось слишком быстро, все были возбуждены огнями и тьмой, и Киса охотно хлопали по плечам, смеялись и тормошили его, вновь, как и прежде, не зная, зачем делают всё это. Из всех одна только Ёла заметила в себе слабый след раскаяния, да и то лишь потому, что еще раньше, в studio, успела хватиться Киса и испугалась за него. Теперь этот ее испуг показался ей напрасным. В чем именно она раскаивалась, этого она тоже понять не могла, причины спрятались уже в свои тайники, и Ёла, веселясь и болтая, отдала Кису свечу, решив тотчас выбросить из головы собственную мнимую, как она думала теперь, вину. Кис между тем того только и ждал. Он еще ответил вежливой ужимкой Ёле и Пату, сказал что-то допустимо-острое Свете, съехидничавшей на его счет по поводу его прически и галстука, но лишь ёлина свеча оказалась в руках его, как он сразу забыл обо всем и погрузился взглядом в пламя. Казалось, огонь околдовал его.

Прежде, изображая из себя в глазах Ёлы или Маши натуру тонкую, ранимую и во всяком случае склонную к витанию в облаках, Кис, будучи такой натурой на самом деле, порой намеренно напускал на себя вид мечтательной отрешенности и щеголял им. Это требовало уже и его реноме. На снимках, где фотографировался весь класс, он норовил всегда глядеть вдаль, поверх объектива. Но теперь, после всех событий, смешавших расстановку его внутренних сил, что-то действительно произошло в нем: лицо его вытянулось, он как-то замер, глядя на огонь, и не сразу заметил, когда процессия, миновав один за другим все повороты подъездной лестницы, спустилась, наконец, к нижнему, холодному этажу.

Вероятно, мороз к ночи усилился. Вблизи входной двери стоять было зябко, на лестницу дуло (где-то наверху была открыта форточка), и от сквозняка пламя свечей тревожно заметалось в руках, ломая тени. Все стихли вдруг, ожидая с дрожью, пока Света отомкнет дверь, так что Кис, привлеченный общим замешательством, тоже поднял невольно глаза от огня и уже без ложного смеха поглядел кругом. Взгляд Лёнчика снова попался ему. Но Кис как-то выпустил вовсе из виду то, что Лёнчик тоже мог быть здесь: Лёнчик спускался тихо и шел позади всех, без свечки, вряд ли интересуясь этой общей забавой. У него было свое на уме, а между тем Кис успел вовсе забыть о нем и даже не сразу понял, чего тот, собственно, теперь от него ждет. Он напряг лоб, соображая что-то. Но в этот миг дверь поддалась, озябшая Света вопреки вежливости вбежала первой, и тотчас следом за ней вся процессия с радостным шумом и улюлюканьем хлынула в прихожую словно бы с двух сторон: зеркало против двери, тускло блеснув от свечных огней, отразило шествие.

Жизнь Киса складывалась так, что, проходя чуть не каждый день мимо светиной квартиры (в последние, смутные для него времена целебные беседы с Ёлой требовались ему все чаще), Кис, однако же, в гостях у нее до сих пор ни разу не бывал, и теперь странное любопытство пробудилось в нем. Квартира Светы, большая и удобная в сравнении с studio Натальи Поликарповны, была получена светиным отцом тотчас после рождения у него дочери, шестнадцать лет назад, причем это обстоятельство как раз и явилось тогда решающим аргументом в пользу выделения ему трехкомнатной, то есть престижной и просторной по общепринятым меркам квартиры. С тех пор все шестнадцать с половиной лет квартира неукоснительно улучшалась, обставлялась и отделывалась им с прилежанием, выказывавшим в нем, быть может, искреннюю страсть. Впрочем, светин отец и действительно был человек страстный. Женившись в ранней молодости по любви и, как говорили тогда, даже по какой-то необыкновенной с его стороны любви, сделавшей шум в Городке, он в то же самое время относился к беспечному и счастливому разряду людей, очень мало, а вернее, может быть, и совсем не озабоченных содержанием собственной работы. Он был попросту равнодушен к ней. Стало ясно это, правда, не сразу. По темпераменту и внешним признакам его легко было счесть за энтузиаста, это он хорошо знал сам, а потому с первых же шагов в НИИ, куда он был распределен после технического института на мелкую ставку инженера-конструктора ("должность церковной крысы", - как он сам говорил о себе), он постарался превратить это свое скромное и неоперившееся тогда еще учреждение в источник всех возможных земных благ, организовав в нем даже какое-то специальное конструкторское бюро, которое сам же и возглавил. Это спасло его от необходимости писать диссертацию, к чему способен он был мало, дало крупные прибавки к зарплате, в последние годы зарубежные поездки - когда учреждение его расцвело и расширилось, - а также спокойный ежевечерний досуг. Жена его тоже была им как будто довольна.

Сплетни о светиной семье Кису приходилось слышать от старших не раз, чуть ли даже не с детства. Время от времени они возникали в Городке с тех пор, как светина мама вышла замуж, и, сквозь напускной туман слов (форма общественной вежливости), были все же ясней, чем слухи о самой Свете в классе. Кис, впрочем, всегда относился равнодушно как к тем, так и к другим - может быть из-за своего общего равнодушия к людям, - но теперь вдруг нечто из того, что он слышал раньше, смутно припомнилось ему. Пройдя вместе со всеми в гостиную и остановясь под сумрачной тяжеловесной люстрой, очень дорогой и очень некрасивой, мертво отблескивавшей гирляндами хрустальных бус, Кис вместо того, чтобы избавиться от своей свечи (все ставили свечи на круглый серебряный поднос на столе возле горки с печеньями и потом рассаживались в кресла и на диван), поднял ее высоко, словно во мраке, задев по дороге рукой вздрогнувший хрустальный подвесок. Между тем от чужих огней в гостиной и так все хорошо было видно. Но Кис не сознавал этого. Странные мысли столпились в голове его. "То, что происходит со мной сейчас, сегодня, этого не должно было быть, - думал Кис. - Теперь со мной что-то сделали, и я сам не свой. Что же это? Ведь мне стали противны все эти девки... И Маша... Да: я хотел умереть, - прибавил он вдруг. - И, кажется, не совсем спасся. - Это выговорилось очень отчетливо в его уме, и он даже сморщил лоб, желая дольше удержать в себе обстояние этой мысли. - Что я тут жду? надо бы уйти, продолжал он думать. - Свобода, которая не по Гегелю... а, это я говорил сегодня Гаспарову... Совсем уйти. Господи! Еще Светка со своей квартирой. Причем тут Светка?" Машинально он огляделся. Свечи за его спиной горели высоким пламенем, тени вокруг были сумрачны и нечетки, и в этой угрюмой мгле Кис понял, что прежняя его тоска вновь подкрадывается к нему: ему теснило что-то в груди выше солнечного сплетения.

Гостиная ему не понравилась. Глядя по сторонам и все еще не опуская свечу, Кис ясно видел, что на всем, чт( тут было в гостиной, лежал, словно порча, отпечаток не роскоши, но той скаредной мечты о ней, которая, конечно, не могла быть заметна хозяевам, но которую, однако, ничто не прятало от посторонних глаз. Кис даже ощутил на себе как бы холодное дыхание вещей, плохо обжитых и потому враждебных уюту. Запоздалое сознание неловкости собственного положения посреди комнаты и с свечей в руке пришло к нему. Поспешно, сам не зная зачем, отступил он в сторону и, поймав взглядом маленький квадратный снимок в раме на стене, привлекший, впрочем, лишь внешнее его внимание, нагнулся над ним, опершись рукой о буфетный карниз, скользкий от "полироли". Прерванный на минуту ход его мыслей возобновился тотчас, однако теперь уже новые и неожиданные для него чувства одолели Киса. Маша представилась ему. Она была тут же, рядом, но он почему-то стал думать о ней так, как если бы она была где-нибудь далеко и он не мог теперь ее видеть. Вдруг подумал Кис, что уже давно, задолго еще до сегодняшнего вечера и того омрачения, которое случилось с ним в studio и потом на балконе и у Лили внизу, он, Кис, чем более он любил Машу, тем, однако, менее (будь на то его воля) желал бы ей в чем-либо добра. Наоборот: если бы ему сейчас сказали, что она умрет завтра, даже если б это зависело от него, он бы в себе ничего не почувствовал кроме облегчения и ничего бы не сделал для нее. Это открытие потрясло Киса. Приступы нежности, которые прежде у него бывали при одной только мысли о Маше, особенно по ночам, не вязались, казалось ему, с злобой против нее, да он и не чувствовал в себе никакой злобы. Мало того: он понимал про себя, в уме, что для той страшной боли, которую испытал он в studio, увидав Гарика подле нее, она была только поводом, чем-то почти внешним, тогда как причину надо было искать внутри, если только вообще тут можно было доискаться причины. Но так это выглядело логически, а по существу своих чувств Кис видел и знал, что, напротив вытекало в нем из другого с неизбежностью, которой он не в силах был противостать, и узы ее вынуждали его теперь любить, ненавидеть, умирать и жить так именно, как он это все и делал в продолжение сегодняшнего вечера. Он только думал прежде, что уже все позади.

Чья-то рука, порхнув тенью по стене, легла ему на плечо, и Кис, вздрогнув, обернулся. Света стояла рядом с ним.

- Они славные. Да? - спросила она тихо, с интересом глядя ему в глаза. Руку с плеча его она пока не снимала и даже слегка погладила (или ущипнула) его кончиками пальцев, так что Кис, не зная, что сказать ей, мгновение молчал под ее взглядом.

- А... да, - промямлил он наконец, сообразив, в чем было дело. Он перевел дух. Света подошла взглянуть, что именно рассматривал он на стенке, и ему не сразу пришло в голову, что он уже добрых пять минут изучает свадебную карточку ее родителей, старую, с желтыми пятнами по краям и теми вензелями, которыми принято было тогда украшать фотографические портреты.

- Кис, хочешь вина? - спросила Света весело. Растерянность Киса забавляла ее. Кис нахмурился, все еще с трудом освобождаясь от своих мыслей, но тут взгляд его вдруг странно блеснул: как-то невольно в очередной раз заметил он открытое платье Светы, и мгновенное чувство гадливости дрогнуло в его лице. Света, прищурив глаза, следила за ним. К возвращению блудного Киса она отнеслась с особым радушием и теперь не упустила из виду эту перемену в его взгляде.

- Пойдем, - решительно сказала она, беря голой рукой его руку, и потянула его следом за собою к столу. Кис подчинился.

Оказалось, что в гостиной за то время, пока Кис рассматривал обстановку и фотографию на стене, начал складываться уже новый разговор и, как с удивлением обнаружил теперь Кис, центром этого разговора был Гарик. Сев на стул возле стола и очень прямо держа плечи, он отвечал что-то Пату с той снисходительной строгостью на лице, очевидно, почерпнутой им у кого-нибудь из старших офицеров, которую Кис хорошо знал и помнил даже по своим двум-трем случайным опытам общения с военными. Это рассмешило Киса. Особенная типичность Гарика показалась ему странно-уместной в его новом укладе чувств и, подойдя вплотную к столу, он стал слушать с искренним любопытством, чт( именно говорил всем Гарик. Сам Кис в глубине души всегда боялся армии. Но благодаря здоровью, в нужной степени шаткому еще с детства, он уже давно привык рассчитывать в душе на белый билет и потому в первый миг удивился вниманию, с которым все слушали Гарика. Пат, Лёнчик и даже Тристан, оставивший ради этого на время свой флирт с Ирой, обступили его, и, похоже было, один только Гаспаров еще сидел в стороне со скучающим видом, истоки которого, вероятно, следовало искать в тех же расчетах, что и у Киса.

Впрочем, как стало ясно с первых же слов, по своей военной специальности Гарик был сапер. Это заинтересовало всех уже бескорыстно, девочки тоже приготовились слушать, и, как отметил про себя Кис, Маша была довольна разговором.

- Ну, это зависит от проволоки, - говорил Гарик Пату, что-то ему разъясняя, но, должно быть, заботясь о том, чтобы это было понятно всем. - И кроме того там есть такая метка, если ты видел.

- Там... нам на полигоне показывали, - сказал Пат, усмехаясь.

- А, вы были на полигоне? - Гарик значительно кивнул, не меняя положения плеч, и в раздумьи постучал двумя пальцами по столу, отыскивая ход разговора. Кис, подняв брови, неторопливо рассматривал в упор его лицо, дотошно выбритое и совсем бледное, если не считать красного ободка на ушах, вероятно, отмороженных нынешней зимой где-нибудь во время учений. Но именно эти ободки и особенно острые, выскобленные скулы Гарика предстали теперь Кису в перспективе его памяти так, будто он знал о них всегда (как он, конечно, знал всегда о существовании Маши) и сейчас только удостоверился в их реальности.

- Этот вот танкист, - сказал между тем Пат, указывая глазами на Тристана. Ему не очень нравился тон и взгляд Гарика, и он постарался отвести его от себя, тоже подпустив для этого в голос нотку-другую снисходительности.

- Почему танкист?

- Да... ну это... нам позволили БМП поводить, - сказал Тристан небрежно и как бы нехотя, вдруг в самом деле устыдившись того, что он умел водить БМП. Раньше, однако ж, ему это нравилось. В разговоре с Гариком он (правда, как и все) чрезмерно выпячивал "ну" и "это", что шло вразрез с его общей манерой речи, и теперь, поймав на себе взгляд Киса, он недовольно нахмурил лоб и даже снял с носа очки - для того как бы, чтобы протереть в них стекла. Кис, впрочем, мало обратил на него внимания.

- Скажи: а тебе самому не случалось как-нибудь... подорваться на мине? - неожиданнно-громко спросил он вдруг Гарика, остановившись перед ним и скрестив на груди руки. Он слышал, что Гарик говорил всем "ты", и ему даже в голову не пришло, что следовало отвечать "вы" или, по крайней мере, избегать, как это делали все, прямого обращения. Гарик действительно был здесь старше всех лет на семь-восемь. Между тем положение Киса, на его собственный взгляд, вполне уравнивало его с Гариком в правах, да он к тому же еще отнюдь не хотел быть во всем вежлив. Собственно, он не предполагал сказать и дерзость. Но теперь, когда это вышло само собой, он ощутил в себе как бы толчок свободы, ему стало вдруг странно-легко, почти весело, и он уже нарочно усмехнулся Гарику в глаза, глядя на него с прежним искренним любопытством и ожидая с усмешкой, что тот скажет в ответ. Все тотчас повернули к нему головы, он увидел испуганный взгляд Маши, но это было не то, что могло его теперь остановить. Он перешел в душе своей край, за которым полюс( чувств перестали быть различимы, и теперь был уверен, что имеет все основания вести себя так, как это ему только заблагорассудится. Гарик тоже слегка улыбнулся и покраснел. Он, как и все здесь, вероятно, знал причину кисовой желчи, но именно поэтому задет ею не был и только постарался ничем не нарушить принятый им на себя степенный и сосредоточенный вид. Ответил он Кису почти приветливо, пропустив ради этого мимо ушей всю обидную сторону его вопроса:

- Мне - нет. Вот командир части у нас считай что без руки ходит. Но это было дело, он за него подполковника получил... Что, рассказать?

Все стали просить его, чтобы он рассказал. Он сразу согласился, однако Кис не стал его слушать. Проворчав себе под нос: "Pentethronica pugna!"* и в очередной раз мрачно насладившись про себя этим плодом собственной эрудиции, он шагнул к столу, быстро налил и выпил подряд один за другим два полных бокала вина (на столе был и коньяк, но Кис решил, что это уже будет ему слишком), после чего повернулся и пошел вон из гостиной, нимало не заботясь о том, что скажут за его спиной. Гарик посмотрел ему вслед с сожалением.

Кис, впрочем, не думал пока уходить совсем. Короткая стычка с Гариком его возбудила, он был почему-то доволен собой и, чувствуя прилив сил и одновременно отступление прежних, назойливых мыслей, сразу смешавшихся у него в голове от вина, он вначале умылся в ванной (ему еще с самого балкона хотелось почему-то особенно вымыть руки), потом оглядел себя в зеркале и, найдя, что, вопреки ожиданиям, вид его был самый кроткий, разве лишь слегка насупленный, отправился на кухню с достойной целью вернуть себе в одиночестве должный порядок чувств. Он и в самом деле плохо знал теперь, что ему думать или делать.

На кухне было темно. Свечу свою Кис оставил в гостиной, на подносе среди других свечей, но зажигать верхний свет не стал и, нашарив впотьмах табурет, сел посреди кухни, бессильно разъехавшись локтем по скользкой белой поверхности кухонного стола. Глаза его быстро свыклись с тьмою. Собственно, настоящей темноты не было: была уже почти полночь, и луна, перейдя зенит, теперь ярко светила в лес и на улицу за окном. Прямой луч ее падал отвесно сквозь стекло и краем задевал угол стола, за которым сидел Кис, туманным бликом отбиваясь в пластике. Кис был рад, что остался один. Ни говорить, ни особенно думать он не хотел, от выпитого вина голова его приятно кружилась, и он недвижно сидел, упершись ладонью в лоб и глядя перед собой на подоконник, тоже весь залитый сквозь ребристое стекло лунным серым светом. Вскоре едва приметные звуки, обычные спутники домашнего уединения, дали ему о себе знать. Протекал кран, роняя по временам тяжелые капли на дно мойки, где-то в углу, на холодильнике, тикали часы, и Кис, различив их тиканье, принялся мысленно подбирать ритм, в который можно было бы вплести их ход. Так прошло некоторое время. Внезапно дверь скрипнула, Кис поднял голову. Но это опять была Света.

- Кис, чай пить, - позвала она с порога. - Что ты сидишь в темноте?

- А... уже все пьют? - пробормотал Кис рассеянно. Оказалось, что голос его успел охрипнуть от молчания, и он слегка откашлялся, приглядываясь во тьме к ней.

- Садятся; идешь? - она перешла порог и, остановясь в двух шагах от него, тоже с видимым любопытством рассматривала ленивую позу Киса на фоне тронутого луною окна.

- Э, да ну их, - сказал Кис угрюмо. - Мне, собственно, и здесь хорошо.

Света прикрыла за собою дверь и теперь стояла почти над ним, глядя на него сверху вниз как бы в раздумье.

- У тебя здесь уютно, - признала она затем, наклонив голову.

Кис усмехнулся ее тону, тоже кивнул и покойно указал ей рукой на свободный табурет по ту сторону от стола. Света села, попав краем туфли в лунный ромб на полу. Некоторое время оба молчали.

- Кисонька, - позвала она чуть погодя, странно изменив вдруг голос. Скажи: тебе очень плохо?

В темноте было видно, как Кис дернул плечом.

- Н-не знаю, - проговорил он с усилием. - Скорее... страшно.

- Страшно? чего?

В этот раз Кис не ответил. Медленно и устало, сколько позволяла ему тьма, он еще раз оглядел ее всю и в свой черед негромко осведомился:

- Ты почему переоделась?

Действительно: вечернее открытое платье Светы исчезло, теперь на ней был мягкий батник с поясом и вельветовые мягкие брюки. Света скривила губу.

- Наверно, мне стало холодно, - небрежно сообщила она, прямо глядя в глаза ему. - А что? ведь тебе же не нравятся голые девочки?

Кис уперся локтем в середину стола и положил голову на руку.

- Слушай, - сказал он вдруг. - Ты кого-нибудь любишь? Только я это правду спрашиваю, шутки в сторону. Можешь не отвечать.

- Если да?

- А то, - Кис говорил очень тихо, но отчетливо и так, словно сам слушал свои слова. - То, что мне кажется, будто вы что-то другое под этим понимаете. Не то, что мы. - Он не сказал, что значило это "мы" и "вы", но Света поняла его. Она опустила глаза.

- Почему ты об этом у Орловской не спросишь? - спросила она принужденно.

- Ёлку? Да ну. Как-то при Пате... да и вообще. - Кис замялся.

- Так без Пата. А заметил, да? Ведь он же ей не муж; но все равно скука, - Света вздохнула.

Однако от этих ее слов что-то вдруг словно толкнулось внутри Киса.

- Вот! вот это самое! - заговорил он быстро и горячо и даже привскочил слегка на своем месте. - И ты же еще сама это видишь и говоришь! Но тогда в чем смысл? Ведь разве вы не... не для этого всё делаете?

- Для чего: "для этого"? - Света с искренним удивлением, подняв брови, смотрела на него.

- Да вот: чтобы мужа себе... м-м... заполучить. Нет?

- Ну ты еще скажи, что мы трахаемся для детей, - сказала Света цинически, усмехаясь одними губами. Странная пустота мелькнула в ее глазах, и Кис даже осекся, заметив отрешенное и бледное в лунном свете лицо ее. - Нет, не для этого, - заключила она твердо, словно оборвав себя.

- Хотя бы в конечном счете...

- И в конечном нет.

- Тогда для чего же? - тоскливо протянул Кис, сразу присмирев.

- Откуда я знаю? - Света тряхнула головой и поднялась на ноги. - Ладно, я пошла, - сказала она быстро, глядя мимо него. - Приходи чай пить.

Дверь закрылась за ней, и Кис снова остался один. Оживление его исчезло. Он чувствовал сильную усталость и пустоту и впервые за весь вечер понял вдруг, что он несчастлив. Эта мысль удивила его. Раньше он никогда не думал о себе так и даже наоборот был убежден в том, что счастье его ему еще предстоит - вопреки даже тому, что происходило с ним сегодня на балконе. Прежняя жизнь представлялась ему почти не ограниченной будущим, он привык видеть, что мир вокруг него был всегда благосклонен к нему и легко поддавался на те мелкие ухищрения, которые Кис пускал в ход в случае неудачи. Но теперь все изменилось. И, устремив взгляд и ум свой в одну точку, Кис понимал и видел, что не ошибся сегодня, отвечая Свете; что его злость, та злость на Машу, которую он пережил четверть часа назад в гостиной, стоя перед старой свадебной карточкой светиных родителей в углу на стене, на самом деле была не злость, а страх, и этот страх был обращен к тайному смыслу его, Киса, бытия, ибо он, Кис, теперь знал точно (или так, может быть, только казалось ему), что все почти в его жизни уже совершилось, и ему и впрямь больше нечего было делать здесь...

Вдруг он застыл, прислушиваясь. Где-то в коридоре, за дверью, скрипнула половица, стали явственны легкие шаги, и тотчас бесшумно распахнулась и захлопнулась входная дверь, тихо щелкнув автоматическим замком. Кис вскочил.

Крадучись прошел он в переднюю, замер на миг, слушая гомон голосов в гостиной что-то бурно и весело обсуждали - и, прошмыгнув мимо поворота, оказался на пороге, возле входной двери. Секунду он рассматривал замок, примериваясь к его устройству, потом повернул его, отпахнул дверь и выглянул на площадку.

Шаги - как он и думал. Кто-то быстро и тихо шел по лестнице вверх, миновав второй этаж и сверток на третий. Еще мгновение - и шаги стали глуше и выше: четвертый... Шаги стихли. Один миг тишина была полной. Потом что-то стукнуло, и Кис услыхал короткий уверенный звон - словно дробь в будильнике. Он не стал дожидаться продолжения.

Наморщив в усмешке рот и зачем-то кивнув самому себе головою, он закрыл дверь, повернулся и побрел из прихожей на кухню, уже более ни от кого не таясь и даже придавив по дороге ту самую половицу, которая теперь лишь сухо треснула под его ногой. Он не добрался до поворота.

- А, Кис! ты здесь, - сказала Света весело, выглядывая из комнаты в коридор. Тотчас за спиной ее в гостиной гулко ударили стенные часы: било полночь. В голосе ее не осталось и следа от их лунного разговора на кухне, но не это заняло вдруг Киса. Странно, но Кис, рассматривая давеча обстановку гостиной, не заметил ходики на стене и теперь удивленно смотрел мимо Светы, слушая хриплые и округлые удары. - Иди сюда! - Света засмеялась. - Тут к тебе с консультацией: говорят, ты единственный специалист.

- Что такое? Кто специалист? Я? - переспрашивал Кис, как бы очнувшись и сразу ощутив в себе прежнее веселое раздражение. Он вошел в комнату и оглядел всех. - Что: небось мину тут без меня отыскали, а?

Лёнчика, как он и думал, в гостиной не было.

- Брось, Кис, не ершись! - крикнул ему Пат из угла. - Тут идея.

- Да? - сказал Кис. - Так это не ко мне. Я слаб в умозрении. - Он чувствовал приток смеха и злости и развязно смотрел кругом. - Ну? в чем дело?

Под общий шум Ёла и Света, смеясь, растолковали ему, в чем было дело. Оказалось, что когда Кис ушел на кухню, все стали придумывать, чем занять время после чая. Хотели сыграть в "пети-жё" и в "кис-мяу".

- Ну, тут я точно мастер, - встрял Кис.

- Помолчи! Так вот...

...Потом вздумали - в "чорт пришел" (Кис насторожился). Но тут кто-то предложил вызвать духов.

- Ведь ты у нас главный спирит? ты, - подытожила Света. - Не отпирайся. Ёлка уже созналась, так что все путем. Блюдечко у меня есть. Ну? что там еще нужно?

Затея необыкновенно понравилась Кису.

- Духов? - переспросил он. - А-га. Сейчас, погоди. Я тебе полный дом напущу, не соскучишься... Так: тащи ватман.

Ватман быстро нашелся в кабинете светиного отца. Кис, тотчас открыв в себе вдохновенный дар медиума (он и впрямь одушевился, так как и всегда вообще оживлялся легко), как видно, не шутя взял устройство сеанса в свои руки, и дело закипело. Чашки, бутылки и горячий еще электрический самовар с заварником "на воздусях" были изгнаны им со стола презрительным жестом. На место их он растянул трубчатый лист и, использовав круглый поднос вместо циркуля, стал обводить сизым фломастером круг, пыхтя и лавируя между свечами. Свечи, уже догоравшие, лили вокруг себя талый парафин, пламя было высоким, и Кис опалил в нем свой белый манжет. Круг вышел несколько кривой, зато просторный.

- Это что еще? - спросила Ёла, когда Кис, начертав вдоль окружности алфавит и старательно выведя в верхних углах крупные "здравствуйте" и "до свидания", а в нижних "да" и "нет", стал под "нет" рисовать гроб.

- "Это, может быть, кажется несколько странным и глупым - вести разговор с трупом", - заунывно пояснил Кис, отметив ритм удлинением гласных. - Но уж если труп, то и гроб.

- Почему - с трупом? - уточнила Ёла. - С духом; или с душой?

- С мертвой, - сказал Тристан, менее всех здесь веривший в успех предприятия. Он скептически следил за действиями Киса.

- О, так давайте Гоголя вызовем, - предложила вдруг Ира, по своему обыкновению молчавшая до сих пор.

- Хм, да? Гоголя? - сказал Кис. - Я-то думал - Толстого, - он подмигнул Гаспарову.

- Ой, да ну! Он уже в школе задрал, - поддержала Иру Света. - Гоголь лучше.

Оказалось, что и другие держались того же мнения.

- Вообще-то правильней гадать на Рождество, - заметил Гаспаров, который тоже понимал толк в спиритизме: прежде он умолчал об этом, а теперь был несколько уязвлен монополией Киса. Кис, впрочем, делал все верно, так что придраться к нему было бы нелегко.

- А сейчас - грех? - любознательно осведомилась Ёла, слегка улыбаясь Гаспарову. Гаспаров кивнул.

- Так зато интересней, - тихо проговорила Маша. Она сидела неподалеку от Гарика и темным взглядом следила за Кисом.

- И то! - обрадовался Кис. На миг он обратил к ней свое лицо, багровое в свечном зареве, и подмигнул, усмехаясь. - Потешим беса! - Он быстро пририсовал к гробу шестиконечный могильный крест и отступил, любуясь кругом. - Сойдет, - решил он. - Теперь блюдце.

Света отправилась было на кухню.

- Плохонькое бери! - крикнул Кис ей вслед. - Его коптить надо...

- Зачем коптить? - спросила Ёла.

- Не знаю, - сказал Кис. - А ты что ж: никогда раньше не гадала?

- Так - нет.

- Ведь я тебе рассказывал... впрочем, сама увидишь. Да: а стол-то клееный?

Проворно присев, Кис полез под стол - так точно, как раньше Тристан, когда готовил музыку.

- На винтах, - сообщил он печально. - Ну - н(чего делать. Авось как-нибудь устроится... - Он выбрался из-под стола и, ухватив его руками за край, кивнул Гарику: - Давай его куда-нибудь... да вот хоть под люстру. Тут человека три сядет.

- Ты колени отряхни, - сказала Ёла сочувственно.

- Ага, спасибо... Так! - командовал он, когда Света возвратилась из кухни с тонким фарфоровым блюдцем в руках, легким и удобным, но действительно старым. - Теперь - теперь гасите свечи. Нужно, чтобы осталась одна.

Приказание было поспешно выполнено, и гостиная погрузилась в тьму. Лунный свет проникал сквозь шторы, но скорее давал о себе знать, чем освещал что-либо. Одинокое пламя на краю стола бросало вокруг тяжкие тени, шевелившиеся от дыхания, однако все замерли, глядя, как Кис, взяв блюдце в руки, вначале подержал его над огнем, потом сажей отметил треугольник на краю его и, наконец, осторожно положил его в центр круга, дном вверх.

- Поехали, - сказал Кис. - Ну, кого зовем? Гоголя?

Касаясь друг друга ладонями, все протянули руки к блюдцу, причем у девочек - и особенно у Маши - пальцы заметно тряслись. В стороне остались лишь Тристан и Гарик, следивший за событиями без интереса, хотя и без скепсиса.

- Думаешь, не поедет? - спросил его Пат, обернувшись.

- Поедет, - Гарик нахмурил лоб. - Да мы гадали как-то в училище...

- Горяченькое, - сказал Кис, стукнув пальцем по дну. - Ничего, сейчас простынет... Ну? Зовем?

- Зовем, - одними губами повторила Маша; она смотрела на крест.

- Зови ты, - велела Кису Ёла. Он кивнул, тоже уже чувствуя волнение. Голос его пресекся. Все молча ждали.

- Дух Николая Васильевича Гоголя, слышите ли Вы нас? - в мертвой тишине воззвал наконец Кис, сам удивившись строгости своего тона. - Если слышите - ответьте...

Он хотел еще что-то добавить (в особенности потому, что от его слов Света тихонько прыснула), но в этот миг блюдечко, дрогнув, отъехало от середины стола и с странным грохотом, производимым, вероятно, неровностями древесины, поползло вниз, к "да". Все разом вскрикнули или вздохнули облегченно и поспешно заёрзали на своих местах, следуя рукой за блюдцем.

- Теперь спрашивайте, - сказал Кис тоном мастера, настроившего приемник.

Однако первое оживление сменилось замешательством. Все неловко поглядывали друг на друга, смущенно улыбаясь.

- О чем говорить? - спросила Света Киса, который из всех один сохранял самоуверенный и покойный вид, как то, впрочем, и следовало медиуму, и был, так сказать, в своей тарелке.

- О чем хочешь, конечно, - заверил ее Пат внушительно. - Он тут же хихикнул: - Мертвые - они знатоки секретов. Всё разболтают, имей в виду.

- Нет, верно? - спросила Света.

Блюдечко между тем, указав "да", вернулось с прежним грохотом назад, к своему месту.

- Еще бы, - сказал Кис. - Только спроси... Николай Васильевич! уточнил он на всякий случай, - хотите ли Вы разговаривать с нами? - Это была установленная формула спиритического контакта, которую Кис почитал важной всегда и теперь тоже решил пустить в ход. Блюдце вновь съездило к "да" и обратно.

- Ну вот, теперь все в порядке, - удовлетворенно кивнул Кис.

- Николай Васильевич, а есть Бог? - спросила вдруг Ёла очень тихо и серьезно.

Блюдце помедлило, потом двинулось к "Б" и стало ездить по кругу, тычась острием треугольника в разные буквы.

- Б-О-Г-Ъ-Ж-И-В-Ъ, - прочитал Пат. - Бог жив! - прибавил он весело. Ясно вам?

- А Вы? - ляпнула вдруг бесцеремонная Света, скривив усмешку.

- Ты чт(? - обиделся за Гоголя Кис. - Нашла что спросить...

- Я-М-Ё-Р-Т-В-Ъ, - смиренно отвечало блюдце.

- Он так и будет... с ерами? - спросила тихонько Маша.

- Нужно было "" написать, - сказал Кис. - И "i".

- Скажите, Николай Васильевич: и ад тоже есть? - спросила опять Ёла.

- Е-С-Т-Ь-П-Л-О-Х-О-Г-Р-Е-Х-А-М-Ъ, - был ответ.

- "...грешника", наверно, - предположил Пат.

- Он у вас почти не заговаривается, - заметил Гарик, следивший за блюдцем с возраставшим интересом.

- А у вас жмуры так же болтали? - полюбопытствовал со смехом Пат.

- Жмуры? А, да, - Гарик, которому слово и тон Пата не понравились ( чего тот, к слову же, и хотел), слегка нахмурил брови.

- Ну, это обычное дело, - вмешался великодушный Кис. - Он к тому же мало еще говорил. - Ему неожиданно пришлось по вкусу то, что он тут как бы защищает Гарика от Пата. Но блюдце вдруг сорвалось с места и стало чертить по столу с шумом круги, нигде не останавливаясь.

- Это что еще? - спросила Ёла. Маша устала держать руку на блюдце и, вздохнув, отпустила его.

- Ему скучно, должно быть, - решил Пат. - Вы ведь ничего не спрашиваете.

- Ты вот и спроси, - сказала Света. - Развыступался... - Было похоже, он в самом деле раздразил ее.

- Я? пожалуйста. Николай Васильевич! - ту же громко и радостно объявил Пат. - Скажите нам: за кого первого из нас, здесь присутствующих, выйдет замуж раба божия Светлана?

- Ты козел, - обозлилась Света. Глаза ее сверкнули, однако ж она внимательно следила за блюдцем.

- Д-У-Р-А-В-Ы-Д-Е-Т-З-А-Д-У-Р-А-К-А, - отчеканило блюдце, взяв почему-то "Д" и "Р" из слова "здравствуйте". К середине фразы все уже хорошо поняли смысл, но рассмеялся в конце, очень довольный, один только Пат.

- Это, впрочем, нельзя назвать мертвецким секретом, - посетовал он сокрушенно.

- Что это он на меня? - спросила Света обидчиво. Она посмотрела на Пата. - Это ты, наверно? Нарочно, да?

- Что: "нарочно"? - отперся Пат. - Я-то знаю, что "выйдет" через "Й" пишется. Ты бы лучше к нему не приставала, жив он или нет, вот что.

- Да тут и все знают, - сказал Тристан, который тоже почему-то был взволнован ответом и теперь встал за спиною Иры, вглядываясь близоруко в лист. Он даже поправил очки. - Странно, что он "Й" пропустил, - добавил он.

- А-га! - обрадовался Кис, через плечо взглянув на него. - Подвоха ищем? хе-хе.

- Ну, положим, это тоже еще не довод, - говорил рационалист-Тристан задумчиво. - Впрочем, чорт... Я, может быть, и подержусь... потом.

- Слушай, Кис! а его можно спросить, чт( он там пишет? - спросила Ёла, подняв от блюдца глаза.

- Во, моя школа! - Кис подмигнул ей. - Я как раз хотел... - Он опять накинул руки на блюдце.

Но, к удивлению их, блюдце не стало ждать вопроса. Быстро и легко, двинувшись от центра круга к "Л", оно заскользило от буквы к букве, почти не производя в этот раз прежнего шума, и, как показалось Кису, выбирало кратчайший путь так, словно чувствовало общую усталость. Руки у всех, кроме него, и впрямь затекли, и на некоторое время в гостиной воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь шорохом фарфора по ватману.

- "Лента жизни потеряна мною в далеком прошлом, - внятно и быстро чертило блюдце. - А было ли оно таким как думается мне сейчас а знаю ли я в самом деле все то что было тогда со мной".

Блюдце замерло. Чувствуя странный холод, все молча ждали, недвижно глядя на лист. Внезапно свеча треснула, струйка парафина скатилась из-под фитиля, и огонь, усилившись, поднялся вверх тонким дрожащим клином.

- Я идиот, - сказал Кис тихо. - Я забыл написать знаки препинания. Николай Васильевич! - вскрикнул тотчас он. - Что это? чт( Вы диктуете?

- "Прощальная повесть", - отвечал Гоголь безмолвно.

Стрекот ходиков вновь перешел в сухой шорох и хрип, и тотчас гулко ударило первый час ночи. Никто не шевелился. Давно остывшее блюдце стояло уже опять посреди круга, но даже Пат притих, понимая смысл минуты.

- Господи, неужели это правда? - прошептала наконец едва слышно Света. Маша удивленно поглядела на нее.

- Но... скажите... - Голос Киса сорвался, и все словно стеснилось в нем. - Скажите: Вы можете продиктовать ее всю?

- "Дело очень трудное", - медленно начертило блюдце. Казалось, оно отяжелело вновь и почему-то опять стало выезжать за круг, временами останавливаясь как бы в раздумье.

- Я... я больше не хочу, - сказала Света.

- Давай я вместо тебя сяду, - предложил Тристан. Он проворно поместился на ее место, протягивая руки к блюдцу.

- Опыт перед лицом чуда, - тихонько сказал ему Пат, осклабившись.

- Николай Васильевич! - очень раздельно и громко, словно отстраняя всех и потому даже не рассчитав про себя силу голоса, проговорил вдруг Гаспаров. - Николай Васильевич! не могли бы Вы посоветовать мне что-нибудь?

Все удивленно повернули к нему головы и более всех задрал брови Кис, никак не ожидавший, по крайней мере теперь, с его стороны демарша. А между тем было видно, что Гаспаров давно готовился в душе и что он что-то вложил в свой вопрос, чего Кис не знал, но почувствовал и даже бог знает отчего - испугался за Гаспарова. Блюдце тотчас дрогнуло. Провернувшись под пальцами на своем месте, оно сразу нацелило в нужную сторону треугольный пик и, рывком подъехав к кромке круга, указало "П".

- П-О-Ц-Е-Л-У-Й-П-И... - одна за другой быстро выстроились буквы.

- "поцелуйпи"... - пробормотал себе под нос Пат. - Что бы это?... Он вдруг смолк.

- З-Д-У-П-О-Д-Р-У-Ж-К-Е. - Блюдце отъехало от "Е" и замерло посреди листа в центре.

Одно мгновение в гостиной была та тишина, которую рождает лишь необходимость принять что-либо, не только не сообразное времени и месту, но прямо отталкивающее, враждебное им. В следующий миг Света закатилась беззвучным хохотом, Гаспаров отпрянул от стола, а Кис, дико вытаращившись на него, приоткрыл рот.

- Вот тебе и три "П"! - выговорил он почти невольно, кругля глаза.

Красный и весь взмокший от стыда Гаспаров поднялся на ноги.

- Что ты? - спросил его удивленно Пат. - Он же любя...

- Я больше не буду гадать, - сказал Гаспаров и, ни на кого не глядя, пошел вон, к двери. Ёла догнала его. За столом начался переполох. Все побросали блюдце и, повернувшись либо привскочив на своих местах, вытягивали шеи и говорили наперебой ту общую неразбериху, которая легче всего гасит конфуз. Гаспаров остановился.

- Николай Васильевич! - бормотал тем временем над блюдцем Кис, стараясь хоть отчасти спасти положение. - Вы хотите еще что-нибудь сказать нам?

Блюдце не двигалось.

- Николай Васильевич, Вы здесь? - повторил он с надеждой: он готовился отпустить руки (блюдце теперь держал лишь он один и Маша). Однако вновь мертвая жизнь толкнулась под его пальцами. Блюдце словно дернули изнутри, оно повернуло пик и заметалось по буквам.

- В-А-С-Ж-Д-Ё-Т-А-Д, - прочитал Кис, впервые заметив, что еры исчезли сами собой из речи Гоголя. - Ад? Почему, Николай Васильевич? - тускло спросил он. Но блюдце теперь, вероятно, уже было глухо к его вопросам. С прежним или даже б(льшим еще грохотом, странно усилившимся в общей суете, сновало оно туда-сюда, твердя лишь:

- А-Д-А-Д-А-Д-А-Д-А-Д...

- Николай Васильевич, простите нас! - взмолился, сам не зная зачем, Кис. Блюдце сделало круг и вдруг отъехало вниз, к гробу. Больше оно не шевелилось. Минуту спустя Кис и Маша, не сговариваясь, отняли от него руки и тогда только посмотрели кругом.

В гостиной между тем все уже пришло в надлежащий порядок. Гаспарова просто и скоро утешили, Ёла говорила ему что-то, держа его за рукав, Пат, усмехаясь, рассказывал Гарику скользкий анекдот, а Света с серьезным видом предлагала Тристану вызвать Менделеева, который не верил в спиритов, чтобы он, Тристан, больше уже не сомневался, ибо, как она это твердо знает, "Ирка терпеть не может атеистов". Ира скромно помалкивала пока. Кис, сразу приуныв и ссутулившись, выбрался с трудом из-за стола, грустно оглядел полутемную комнату (свеча догорала) и, вздохнув про себя, ушел на жесткий пустынный диван, ближе к журнальному столику, куда по его же воле час назад были изгнаны со стола самовар, печенье и вино. Теперь это ему было кстати. Его слегка тошнило, но он взялся за коньяк, и когда через десять минут Гаспаров, оставив Ёлу, подсел к нему, Кис уже был крепко пьян.

Увы, вопреки утешениям, Гаспаров после своего эксцесса с Гоголем все же хотел, как выяснилось теперь, уйти домой. Кис тотчас согласился с ним - ему тоже, сказал он, тут больше нечего делать, - однако Гаспаров напомнил ему, что их куртки были все еще наверху, в studio. Он ждал, не скажет ли Кис сам об этом Ёле. Пробормотав:

- А! это мигом... - Кис поднялся на ноги, однако чуть не упал. После этого он ухватился рукой за стенку и подозвал Ёлу к себе, фамильярно кивнув ей. Неизвестно отчего, ему опять вздумалось говорить с ней по-французски.

- Ох, ну ты надрался... - говорила, подняв бровь, Ёла. - Эй, Тристан! (Тристан все еще рассматривал кисов пентакль на столе.) - Тут вот Кис... ты его не проводишь?

Кис однако же тотчас пришел в недоумение от этих ее слов и стал возражать ей, причем Тристан, который тоже, вероятно, успел хлебнуть на свой лад весеннего любовного напитка и потому рассчитывал сегодня в смысле Иры на что-либо еще, тут робко поддержал его. Кис заявил, что он тверд в своих планах, и т(к получилось, что четверть часа спустя (была глубокая ночь) он вышел из подъезда ёлиного дома в сопровождении Гаспарова, ступая наугад и озираясь по сторонам с любопытством пьяного.

Еще прежде, на лестнице, по дороге в studio, когда окраинами ума Кис смутно боялся все же встретить как-нибудь Лёнчика, странные мысли разобрали его.

- Ёлка! - позвал он, - скажи: это ты из-за меня тогда... м-м... насчет Бога? и ада?.. Нет?

Ёла взглянула на него.

- Не совсем, - сказала она уклончиво.

- А... а почему?

Ёла пожала плечом. Кис тоже смолк, и теперь, на улице, идя об руку с Гаспаровым и глядя перед собою вверх, он был вновь поражен луной и весенней холодной ночью. Его опять ударило в сердце. Новая, светлая тоска сдавила его изнутри и уже подступала предательски к самому его горлу и глазам, мешая смотреть. Кис остановился.

- Это все чушь, - сказал он хрипло, не замечая, что говорит вслух то, что едва ли было ясно самому ему миг назад. - Чушь. Но, впрочем, Гаспаров: женщина всегда права. Да, а ты не знал? - Кис понял вдруг, что его тошнит. Он понял, что тошнит его сильно и что, может быть, оттого-то он и не курил давно, с самого балкона. Но что теперь лучше было бы ему не курить, хотя он этого и не может, ибо сейчас он расплачется. Губы его уже тряслись. - Это ей свойственно, - говорил он, - как треугольнику... равенство суммы углов... Или как там? - Всхлипывая, он попытался вспомнить. - В общем, как у Спинозы. В геометрическом порядке. Э, к чорту! он сплюнул. - Толстой Спинозу не любил. И правильно делал. Здесь нельзя любить. Понимаешь? нельзя... Он, наверно, не читал его, - прибавил он тихо. Слезы уже текли по его лицу. Держась за живот, Кис согнулся, плечи его вздрогнули, и его вырвало на снег.

Гаспаров глядел на него с жалостью. Снег окрасился в какой-то бурый цвет, неестественный под луной, пятно растеклось и застыло. Прежде Гаспаров не раз замечал днем на снегу такие пятна и всегда как-то с сомнением думал о том, откуда они берутся.

- Это... от печенюшек? - спросил он теперь.

- А также от сигарет, от вина и от женщин, - криво улыбаясь, перечислил Кис. Он поднял голову и посмотрел на него. - Дел( плоти известны, заявил он вдруг сухо, и улыбка исчезла с его губ. - Они суть: прелюбодеяние, блуд, нечистота, непотребство... э-э... - Кис сбился. - Что там еще? Да: споры, гнев, распри, ненависть, убийство, пьянство... - он икнул. - В общем, Гаспаров: не слушай Гоголя. Живи духом. Если можешь...

Он повернулся и побрел прочь.

Гаспаров молча глядел ему вслед. Под фонарем его тень раздвоилась, и потом он пропал во тьме. Идя домой и глядя на собственную лунную тень под ногами, Гаспаров, как то часто бывало с ним, думал, удивляясь про себя, для чего нужен был ему весь этот его день в его жизни...

* * *

На следующее утро, в субботу, никто, даже будильник не тревожил Ёлу: она была в своих правах. И потому когда, наконец, к полдню она подняла голову от подушки, в studio было солнце, тетя Ната сидела на своей постели с кофейным прибором в руках, помешивая ложечкой в чашке, ее одеяло было красиво подоткнуто кругом нее, а острый локоть тетушки упруго упирался в диванный валик. Горячий кофе пускал пар, из кухни пахло гренками, кот чинно ходил по комнате и шифоньер с нафталином явно не думал дать о себе знать в ближайшее время.

- А, ma tante! - зевая во весь рот, сказала Ёла. - С добрым утром. С восьмым марта. Ну? - сонными глазами она обвела комнату. - Где же всё?

Тетя Ната взглянула на нее строго.

- Что это: "всё"? - спросила она, хмурясь.

- Как что? А подарки? Вот новость! Должна же я знать, что подарили моей тете ее дяди!

- С чего бы вдруг?

- С чего? Да ведь ты всю ночь пропадала! Неужто даром? - И, в восторге от своей шутки, Ёла рассмеялась, глядя тете Нате в лицо влюбленным, но бесстыжим своим взглядом.

- Ты бы лучше не умничала, - посоветовала ей ma tante. Она слегка наклонила голову, затянутую (для прически) в тонкую сеточку, но усталой отнюдь не выглядела, так что слова Ёлы о "всей ночи" были явным с ее стороны преувеличением.

- Ну, скажи, - в свою очередь спросила она, - что тут у вас было?

- Ох, тетя... - Ёла сокрушенно покачала головой, стараясь сделать это так же, как Наталья Поликарповна только что перед тем. Для этого она приподнялась на локте и тут увидела в углу, у тумбочки, прислоненный к шкафу школьный портфель Киса. Она проворно села, дотянулась до него и показала тете Нате. - Вот, гляди.

- Это что? - спросила ma tante близоруко, отставляя чашку и нащупывая рукой очки. Она вгляделась в портфель. - Гм. Это Киса?

- Киса.

- Гм. И что в нем?

- Цветы, конечно. Для Машки. Ну и для меня; но мне он вручил... А Машка вчера со своим милым приперлась. Можешь себе представить.

- Вот как? - Тетя Ната в раздумье пожевала губой. - Хорошо. Только чему ты смеешься?

Ёла действительно смеялась.

- Не знаю, - сказала она. - Надо бы их достать: завянут. - Она щелкнула замком. - Впрочем, - прибавила она, прищуриваясь, - мальчики нам хоть цветы дарят. Не то что некоторые...

- Вот погоди, - сказала тетушка с досадой. - Бросит тебя твой Пат, тогда посмотрим.

- Чт(?

- Известно чт(: как будешь смеяться. Бедный Кис, - прибавила она про себя.

- Отчего же это он меня бросит? - говорила с невинной улыбкой Ёла.

- Отчего? да хоть Ирка вон соблазнит.

- Нельзя: там уже Тристан постарался.

- Тристан? вот как? - Тетя Ната подняла бровь и с любопытством поглядела на Ёлу. - Ну, это неважно. Пат отвадит, если что.

- Думаешь? А хоть бы и так, - сказала Ёла мечтательно. - Пусть соблазняет.

- Это ты теперь так говоришь.

- И тогда скажу. Небось не запл(чу.

- Нет?

- Нет.

- И визгу не будет? - Тетя Ната опять взяла чашку в руки. - А что станешь делать?

Ёла тряхнула головой.

- Да вон хоть Киса утешу, - сказала она небрежно. Однако ma tante хмыкнула с сомненьем.

- Киса? ну-ну.

- А что? - Ёла посмотрела на потолок, потом на пол и, наконец, состроила тетке глазки. - Кис как Кис...

- Ну да, - тетя Ната тоже посмотрела на потолок и на пол. - Он, конечно, умный... да тебе разве нравятся такие?

Ёла задумалась.

- Не знаю, - сказала она потом. - Нет, наверно... А тебе?

- Мне? - тетя Ната тоже было собралась задуматься, но тут же махнула рукой. - А ну тебя, Ёлка, - сказала она сердито. - Хватит болтать. Вставай и ставь цветы.

Но Ёле было еще лень. Она упала головой в подушку и некоторое время прилежно терлась об нее щекой, поглядывая на тетю Нату. Та, однако ж, была непреклонна. Кот, подойдя к ней, хотел было забраться к ней на диван, но она и ему не позволила. В нерешительности он остановился посреди studio.

- Эй, кис, - позвала Ёла. - Ну-ка: иди ко мне.

Кот поглядел в ее сторону строго и серьезно.

- Кис-кис, - звала Ёла шепотом.

Но он дернул хвостом и ушел под шкаф. Тогда Ёла легла на спину, закрыла глаза и с наслаждением, сладко потянулась под одеялом. Она чувствовала, как счастье нежно щиплет ей сердце и грудь, и хотя не могла бы сказать, отчего, но твердо знала, что ей теперь так хорошо неспроста, и что теплая ее дрема, которая перебегает еще в ее теле, ее уют и покой значат в этом мире очень многое, в особенности же то, что так это с ней будет, вероятно, уже всегда и ничего другого у нее быть не должно и не может. В это утро, лежа у себя за шкафом в "келье", потягиваясь и улыбаясь про себя, Ёла знала наверняка, что она будет жить вечно.

1989 * выскочкой (фр.) * - Ну, мой милый ** сколько угодно. * я буду очень рада видеть вас * - Приказ женщины! * Как ты находишь эту адскую комнату? ** Ужасна в самом деле. *** Мсье Гаспаров весьма любезен. * Я только хотел сказать, что люблю тебя (англ). * О, Серж! я и забыла о нем... Спасибо, мой милый! * это смешно. * само собой разумеется * pugna (лат.) - бой, битва; Pentethronica - ничего не значащее слово у Плавта, выдуманное хвастуном-солдатом, чтобы ошеломить своего собеседника.

Пьесы _____________________________________________

ЭРНСТ, ТЕОДОР, АМАДЕЙ

Пьеса в трех действиях с эпилогом

Посвящается Дмитрию Филатову

Действующие лица:

Принц Баварско-Биркенфельский Вильгельм Пий.

Принцесса Шарлотта, его супруга.

Эрнст Теодор Амадей Гофман, его друг.

Шульц, статс-секретарь.

Фрау Шульц, его супруга, советница при дворе принца.

Лемке, первый министр.

Вальдемар Форш, духовник принцессы.

Слуги.

Фрейлины.

Гости.

Действие происходит в резиденции принца.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Сцена первая

Кабинет п р и н ц а. Три стола: главный в центре, над ним на стене шпага. Два маленьких, слева и справа. М и н и с т р сидит за левым, с пером в руке. Входит Ш у л ь ц.

Ш у л ь ц. Господин министр! Какая радость!

М и н и с т р. Какая радость?

Ш у л ь ц. К нам едет господин Гофман. Сегодня вечером он будет во дворце.

М и н и с т р (отложив перо). Какой это Гофман? Юрист?

Ш у л ь ц. Юрист, музыкант, поэт. Он - всё. Вы не можете его не знать.

М и н и с т р. Я знаю. Но я не пойму, мой милейший господин Шульц, чему вы радуетесь. Вы мне сообщили это известие официально? Как секретарь его высочества? Или же просто, так сказать, из лучших чувств?

Ш у л ь ц (слегка растерявшись). Я полагал, что вы должны быть осведомлены об этом. Господин Теодор - друг юности его высочества. Они не виделись десять лет. И вот принц - великий государь, а Гофман - прославленный сочинитель.

М и н и с т р. Это трогательно. Каковы распоряжения его высочества?

Ш у л ь ц. Но... ведь вы знаете принца. Он, вероятно, хочет, чтобы мы позаботились обо всем сами.

М и н и с т р. Другими словами, распоряжений нет?

Ш у л ь ц. Это не совсем так. Вчера, завершив дела, он просил, чтобы мы были наготове. Я думаю, это касается и вас тоже.

М и н и с т р. Может быть, может быть. (Принимается опять за бумаги.) Что ж, я не отказываюсь. Я готов. Встречи, приемы, приветствия - это так весело. Молодежь должна веселиться. Если есть деньги. Деньги - эликсир молодости, когда они есть. А когда нет - философский камень. Сейчас посмотрим. (Листает гроссбух.) Итак, для приема нужны: свечи, факелы, почетный караул. Из пушек, я думаю, можно не палить. Колоколов тоже не надо.

Ш у л ь ц. Пушки, колокола... Бог мой, мы его не хороним!

М и н и с т р. Да, вы правы. Стол - ну, стол не моя забота.

Ш у л ь ц. И потом - какой караул? Вы считаете, в этом есть необходимость?

М и н и с т р. Я так заключил из ваших слов, что этот Гофман - важная персона.

Ш у л ь ц. Вы разве не читали его? Я плакал над его "Щелкунчиком".

М и н и с т р. Да, вещица занятная. Для детей. Это, конечно, не "Фауст", но...

Ш у л ь ц. Гофман очень знаменит.

М и н и с т р. Главное, принц его любит. Ведь он его любит?

Ш у л ь ц (горячо). Конечно.

М и н и с т р. Ну так вот. Значит, у нас все должно быть по правилам. Конечно, было бы лучше, если б его высочество распорядился сам. Но он так рассеян, наш принц. Что поделать: юность, юность!.. А бюджет, между тем, требует забот. В главной зале при полном свете нужно полтораста свечей. Так. Хватит и сотни. Двадцать факелов. Можно и без них, но это традиция. (Считает.) Караул, вы говорите, не требуется?

Ш у л ь ц пожимает плечами. Идет к своему столу. Входит п р и н ц е с с а. Ш у л ь ц кланяется, еще не успев сесть. М и н и с т р с видимым трудом встает, чтобы отвесить в свой черед поклон.

П р и н ц е с с а. Доброе утро, господа. Вильгельм еще не появлялся?

М и н и с т р (вновь садясь). Принц, верно, завтракает, ваше высочество.

П р и н ц е с с а. Нет. Мы завтракали вместе... (Шульцу, ласково.) Садитесь же, Шульц! Ведь это рабочий кабинет, к чему здесь церемонии.

Ш у л ь ц поспешно садится.

Вы слыхали, что сегодня у нас гости?

М и н и с т р. Господин секретарь только что сообщил мне об этом, ваше высочество.

П р и н ц е с с а. Фрау Гофман, говорят, очаровательная женщина.

Ш у л ь ц (в замешательстве). Фрау Гофман?..

П р и н ц е с с а. Ну да - супруга господина Амадея. Впрочем, это иначе и не могло быть. Ведь Гофман и сам, по слухам, большой умница.

Ш у л ь ц. Я почему-то думал, что он холост.

П р и н ц е с с а (улыбаясь). Ну что вы, Шульц. Разве настоящий мужчина может быть холост? И ведь он не так юн. А брак придает жизни устойчивость, прочность. Вы можете судить по себе.

Ш у л ь ц. Да, конечно, ваше высочество. Хотя я не поэт...

П р и н ц е с с а. Но вы же были артистом.

Ш у л ь ц. О, это было так давно. И тогда я не был женат. Я играл героев-любовников - в комических пьесах. Я лазал в окно.

П р и н ц е с с а. Вот видите: значит, я права. Семья остепеняет человека.

М и н и с т р. Вне всяких сомнений, принцесса. Господину Шульцу это пошло на пользу - как и государственная служба.

П р и н ц е с с а. Ну что ж, господа, не буду вам мешать. Когда прийдет Вильгельм, скажите ему, что я его искала.

Уходит.

М и н и с т р (ворчит). И вот они всегда так ищут друг друга. Юность, юность - да...

Ш у л ь ц. Удивительно: Гофман - и вдруг женат...

М и н и с т р. Да вы, господин Шульц, романтик. А между тем природа не любит исключений, будь ты хоть поэт, хоть сам Бог. Кстати, хотел вас спросить: где намерены поселиться на время визита наши господин Гофман с супругой?

Ш у л ь ц. Где? Я полагаю - во дворце. Где же еще?

М и н и с т р. Мне не кажется это столь очевидным. Комнаты для гостей сейчас пустуют, но... Впереди праздник. Ко двору прибудет много титулованных лиц: герцог Микаэль, Христиан фон Альтман - вы знаете сами. Принц всегда в таких случаях загодя давал распоряжения. Почему же в этот раз он смолчал? И принцесса тоже?

Ш у л ь ц. Что вы имеете в виду?

М и н и с т р (захлопнув книгу). А то, милейший господин Шульц, что Гофмана, вероятно, придется определить к вам.

Ш у л ь ц (почти испуганно). Ко мне?!

М и н и с т р. Именно. Фрау Шульц прекрасная хозяйка, и принцесса, мне думается, не зря помянула сейчас об этом.

Ш у л ь ц. Вы... вы как-то странно толкуете ее слова. И всю ситуацию.

М и н и с т р. Странно? Ничуть. Вы просто не умеете делать выводы.

Ш у л ь ц. Но - это же смешно! Ведь он друг принца.

М и н и с т р. Разумеется. И в этом-то все дело. Судите сами: к принцу приезжает его старинный друг. Принц не может поэтому прямо, так сказать, не обинуясь, дать некоторые, очевидные при таких обстоятельствах, распоряжения. Он только просит вас быть начеку. Что надлежит сделать вам? Очевидно, позаботиться о его друге. Не на постоялый же двор его теперь отправлять! И потом - ведь это большая честь приютить под своей крышей самого Гофмана. Разве не так?

Ш у л ь ц. Позвольте. Но куда же? У меня дети... А мой дом - совсем не дворец.

М и н и с т р. Уж наверное в нем сыщется лишняя комната-другая. А на бюджете это отразится самым наилучшим образом... Впрочем, вы можете уладить это с самим принцем, я думаю. Хотя я бы советовал вам проявить предупредительность в этом вопросе. Принца нужно избавлять от лишних хлопот. Вы знаете сами, как он это ценит.

Ш у л ь ц (растерянно). Да... я знаю... однако...

М и н и с т р. К сожалению, я не могу тут заменить вас. Но, смею вас уверить, в былые времена, до моего вдовства, мы с покойницей не раз оказывали подобные услуги двору. Вы же понимаете - наше государство маленькое, тут все должно быть просто, по-домашнему...

Ш у л ь ц. Конечно, конечно. Но эти расходы - я не знаю, могу ли я позволить себе их.

М и н и с т р. Какие же расходы? Господин Гофман, по всему судя, человек состоятельный, да и принц, конечно, не оставит вас своей заботой.

Ш у л ь ц (без большой надежды). Пожалуй... Хотя...

М и н и с т р. А мне, вы знаете, господин Шульц, такой странный сон нынче ночью привиделся. Как будто я беседую в Веймаре с советником Гете - я действительно видел его там как-то раз. И вот как будто берет он меня под локоть и так дружески говорит: "А помните, старина Лемке, как мы с вами в девяносто третьем ловили бабочек под Майнцем?" Проснулся я и думаю про себя: что за чепуха! Бабочки, Майнц... Ан вот, оказывается, и не совсем чепуха: сон-то в руку... Да что это с вами, в самом деле, дражайший герр Шульц? Совсем вы погрустнели. Вздор, вздор. Все будет хорошо, поверьте старику. Сейчас пойду, распоряжусь. (Встает кряхтя.) Всё уладим: свечи, факелы, караул. (Выходит).

Ш у л ь ц (упавшим голосом). Да... караул...

Сцена вторая

Входят, говоря на ходу, п р и н ц и п р и н ц е с с а. Ш у л ь ц тотчас вскакивает, кланяется, следит за ними взглядом. Они на первых порах как будто не замечают его.

П р и н ц е с с а (продолжая разговор). ...Я только хотела тебя предостеречь.

П р и н ц (продолжая разговор). Спасибо. Но это совсем другое дело.

П р и н ц е с с а. Ну почему же другое? Когда к нам ехал мой дядя, ты ведь сказал мне: "Лотхен, не жди слишком многого"?

П р и н ц. Я имел в виду, что люди меняются.

П р и н ц е с с а. И ты был прав. В детстве мне нравилась его сказка о рогатом зайце. А теперь это выглядело просто глупо.

П р и н ц. Вот именно.

П р и н ц е с с а. Ну?

П р и н ц. Что - "ну"?

П р и н ц е с с а. А Гофман, стало быть, не меняется?

П р и н ц (морщась). Лотхен, мы уже это обсудили. (С досадой ворошит на столе бумаги, покамест, однако, не садясь за стол.) Вот ты увидишь, какой у него порядок во всем.

П р и н ц е с с а (улыбаясь). Зато у тебя - как всегда всё кучей.

Пауза. П р и н ц е с с а отходит к пустующему сейчас столу м и н и с т р а и присаживается на табурет в профиль к зрителям. П р и н ц рассеянно смотрит перед собой, перебирая бумаги.

П р и н ц (вдруг, требовательно). Шульц?

Ш у л ь ц (подражая ему, как бы в шутку) Принц?

П р и н ц (тем временем забыв, что хотел сказать). Шульц. Я... Э-э... Я тут думал... э... э... (смотрит вверх, потом в сторону.)

Ш у л ь ц. О приезде господина Теодора, ваше высочество?

П р и н ц (удивленно, сразу очнувшись). Что? Нет. (Садится.) Покажи мне отчет о сиротском доме.

Ш у л ь ц. Он у вас на столе, ваше высочество.

П р и н ц. Почему у меня? Им занимался ты.

Ш у л ь ц. Я окончил и положил его вам на подпись. Вон там, с краю. (Склоняется и показывает.) Вот он, ваше высочество.

П р и н ц (увидел отчет. Очень мягко). Спасибо, Шульц.

Ш у л ь ц (как бы шутя). Не за что, принц.

Пауза. П р и н ц читает отчет.Ш у л ь ц стоит в ожидании. П р и н ц е с с а, улыбаясь, следит за ними.

П р и н ц. Так. Длина одеял шесть футов девять дюймов. Зачем?

Ш у л ь ц. Чтобы прикрыть ноги.

П р и н ц (ледяным тоном, от которого Шульц съеживается). Давай посчитаем. (Придвигает к себе чистый лист бумаги, берет перо.) Сто сорок семь одеял. Умножить на девять. Равно... (Пишет, считает. Подняв взгляд.) Итак, лишних сто десять футов. При средней цене в тридцать пфеннингов за фут... (Морщится, бросает перо.) Ладно, вздор. Это не деньги. (Вздыхает.) Что еще?

Ш у л ь ц. Еще... Еще? О чем? О сиротах?

П р и н ц. С сиротами все ясно. Или ты думаешь, что у них все же следовало забрать эти девять дюймов? Ты это хотел сказать?

Ш у л ь ц. Я? Нет. Я не... То есть, напротив, я...

П р и н ц (следит за его смущением). Ну хорошо. Будем щедры. Текст указа готов?

Ш у л ь ц поспешно подает ему другой лист. П р и н ц подписывает.

Ну вот, сироты облагодетельствованы. (Вздыхает.) В ближайшее время все же придется соединить сиротский дом с моей прядильной мануфактурой. И они отработают свои дюймы. А то так и разориться недолго. Кстати, герцог подтвердил установленный мною налог на речные мосты и даже удовлетворился третьей частью дохода. Фон Альтман взбесится, когда узнает. У него половина купцов ездит по моей земле. Да, нужно не забыть сообщить это Лемке: это была его идея. Старик будет рад, как ты считаешь?

Ш у л ь ц (уклончиво). Возможно.

П р и н ц (сощурившись). Ты думаешь, что нет? По-твоему, он со мной хитрит?

Ш у л ь ц. Господин министр не может забыть славы вашего покойного родителя.

П р и н ц (философически). Что ж. Может быть. Князь и впрямь неплохо справлялся со своими делами. И никогда не бегал от забот. Слал рекрут в Англию и Польшу, учредил таможенный контроль на каждой тропке в лесу... Теперь это история. Однако ж без него - собственно, без его денег - я сейчас был бы тем, кого Маккьявели в своем трактате вежливо именует "частные лица"... Ну, мы отвлеклись. Что там дальше?

Ш у л ь ц. Грамота монастыря Святых Угодников. Мне кажется...

П р и н ц ( перебивает). Дай им все, что просят.

Ш у л ь ц кланяется.

И запомни: сей род не возьмешь ни постом, ни молитвой. А при случае от них может быть толк. Кстати, Шульц: ты веришь в Бога?

Ш у л ь ц (осторожно). Я полагаю, ваше высочество, что это мое частное дело.

П р и н ц (тем временем увлекся какой-то бумагой. Машинально). Да, конечно. Прости. Это я так, из любопытства... (Читает.) Ага. Донос. На тебя. Ты видел?

Ш у л ь ц (с достоинством). Видел, ваше высочество.

П р и н ц. И прочел?

Ш у л ь ц (так же). Нет, ваше высочество. Внес в канцелярскую книгу и оставил до вашего рассмотрения.

П р и н ц. Подпись: "Благонамеренный". Это кто, по-твоему?

Ш у л ь ц. Не имею понятия, ваше высочество.

П р и н ц. Тут, между прочим, сказано, что ты вольнодумец. Это хорошо. Жаль только, что в жизни это как-то мало заметно... (Откладывает лист.) Ну вот что: мне кажется, тебе все же не повредит беседа с отцом Вальдемаром. Исповедуйся ему... если, конечно, хочешь. А то он давно слоняется без дела. Что же касается доносов, то... гм, нужно в них навести порядок. Люди стараются - и всё зря. Следует учредить денежную премию за их работу.

П р и н ц е с с а (возмущенно). Вильгельм!

П р и н ц (улыбаясь). Что?

П р и н ц е с с а. Что ты такое говоришь?

П р и н ц. Что нужно вовремя платить гонорары.

П р и н ц е с с а. Твой Гофман это бы одобрил?

П р и н ц. Гофман? (Вдруг вскакивает с кресла и обходит стол.) Лотхен! Милая! Мы совсем забыли о тебе за делами. Иди ко мне, мое сердце! (Открывает объятья.)

П р и н ц е с с а подходит к нему. Обнимаются.

Шульц, ты свободен.

Продолжают обниматься. Ш у л ь ц, поклонившись, идет к двери. В дверях сталкивается с В а л ь д е м а р о м Ф о р ш е м.

Сцена третья

Ф о р ш высок и худ. Сутана висит на нем, как на швабре. Широко улыбается, широко машет костлявыми руками; говорит быстро, взахлеб.

Ф о р ш. Сколь редко доводится видеть рядом цветок и светило! И как радостно созерцать нежную лилию, овеянную ветром олимпийских высот, греющуюся в лучах солнца, коему следует уподобить нашего государя!

П р и н ц (приподняв голову). А, святой отец! Вас только что искал Шульц. (Продолжает обнимать принцессу.)

П р и н ц е с с а (пытаясь освободиться, тихо). Вильгельм! Неловко. При людях...

П р и н ц. Ничего, им это нравится.

Ф о р ш (с энтузиазмом). Не смущайтесь, ваше высочество! Ваш венценосный супруг глубоко прав. Любовь августейшей четы - залог прочности государства и благоденствия его граждан. С каким же чувством, кроме восхищения, может созерцать верный сын отечества даже самые пылкие свидетельства этой возвышенной взаимной страсти!

П р и н ц, морщась, отпускает п р и н ц е с с у, идет к столу. Ш у л ь ц, принужденно улыбаясь, смотрит в пол.

П р и н ц е с с а (оправляя платье). Разве любовь может быть залогом чего-либо, кроме любви, отец Вальдемар? Где же тут польза граждан, и к чему их восхищение?

Ф о р ш. Что вы, ваше высочество! Ведь я разумел августейшую чету.

П р и н ц е с с а. Я поняла, что вы говорите о нас с Вильгельмом. Конечно, если монарх семьянин...

Ф о р ш (энергически трясет головой). Не в этом дело, принцесса! (С воодушевлением.) Государь не должен быть домовит, как поселянин или богатый житель города. Это излишне. Но есть особая домовитость, присущая только ему. Ведь двор - это, собственно, великий образец дома, каждого дома в государстве. Хозяйка дома - главная пружина домоводства, как государыня - главная пружина двора. Муж приобретает, жена все упорядочивает и устрояет. Вот где смысл семьи. Но семья лишь условие, тогда как любовь - электрический движитель, та сила, которая одушевляет властителя...

П р и н ц (из-за стола). И под действием этой силы муж стремится как можно больше приобрести? Вы это имели в виду, святой отец?

Ф о р ш (пылко). Золото и серебро - кровь государства, ваше высочество. (Достает из рукава сутаны сложенный вчетверо лист, расправляет его.) Вот я пишу здесь... (Читает.) "Медики знают, что если кровь застаивается в сердце или в голове, это приводит к слабости названных органов. Чем сильнее сердце, тем более щедро гонит оно кровь к внешним частям тела. Каждый член тела полнится тогда живым теплом и быстро и мощно стремит кровь назад к сердцу..."

Ш у л ь ц (почтительно). Вы занялись анатомией, ваше преподобие?

Ф о р ш (сбившись с мысли). Э... Нет... Я имел в виду нечто иное... (Ищет нужный абзац.) Ага, вот. (Читает.) "Сердце есть седалище духа, и ничто не придает ему столько сил, как любовь. Она воспламеняет его и делает вместе чувствительным и бесстрашным. Именно любовь должна охватить сердце властвующей персоны, дабы тем полней излились ее благодеяния на всех, подвластных ей. Любовь для владыки то же, что муза для поэта, что святой дух для пророка. Вспомним слова апостола: "Бог есть любовь".

П р и н ц. Amen.

Ш у л ь ц (набожно). Amen. (Быстро крестится.)

П р и н ц е с с а (иронически). И вы пришли сообщить нам это, отец Вальдемар?

Ф о р ш. Собственно, это лишь введение.

П р и н ц (не без скуки). Есть и основная часть?

Ф о р ш (с подъемом). Да.

П р и н ц е с с а. Что это за листок вы читаете?

Ф о р ш. Это мое сочинение.

П р и н ц е с с а (в сторону). Еще один сочинитель. (Форшу.) Как оно называется?

Ф о р ш (показывает лист, гордо). Вальдемар Форш, "Ключи от Рая".

Ш у л ь ц (почтительно). Возвышенно звучит.

Ф о р ш. Уже готова первая часть. Она толкует о государственном устройстве.

П р и н ц. Причем здесь государственное устройство?

Ф о р ш. Ваше высочество сейчас поймет. (Указывает на лист.) Я исхожу из того, что государь - художник, а страна - его творение.

Ш у л ь ц (искренне). Это очень интересно.

Ф о р ш. Некий версальский мечтатель - не будем называть имен - хотел сделать так, чтоб на столах его подданных каждый воскресный день стояла курица с рисом. Но не лучше ли править иначе, так, чтобы крестьянину кусок заплесневелого хлеба приходился по вкусу больше, чем жаркое в иных землях, и он благодарил господа за то, что родился в этой стране?

П р и н ц е с с а (иронически). Браво.

Ш у л ь ц (грустно). Но ведь жаркое вкусней заплесневелого хлеба...

П р и н ц. Шульц прав. Как вы внушите свою мысль пейзанам, святой отец?

Ф о р ш (сбившись). Э... Пейзанам?.. э...

П р и н ц. Ну да - тем самым беднякам, которые будут жевать вместо курицы черствую корку.

Ф о р ш. Но им ничего не нужно внушать. Они должны видеть свет истины, исходящий от трона. А так как всякий человек в свою очередь есть истина - но только в потенции, как бы в спящем или спрятанном виде, - то это зрелище разбудит всех. Уподобим государя часам на башне...

П р и н ц. Гм. Не самое завидное положение.

Ф о р ш. ...или петуху, возвещающему восход. Или, наконец, самому солнцу в планетной системе, о чем я уже говорил. Но продолжаю. (Оживившись.) Мне кажется, беда наших государств в том, что они мало заметны.

П р и н ц (про себя). Спасибо, что они вообще есть.

Ф о р ш. Скромность порой вредна. Нужно, чтобы государство было зримо во всем, чтобы каждый был отмечен как его гражданин. Не ввести ли мундиры и знаки отличия для всех? (Взмахивает рукой.) Ведь что есть орден? Блуждающий огнь, падающая звезда! Кто отрицает подобные вещи, не знает важной черты человеческой души. (Покосившись на Шульца.) Заслуженные хозяйки дома могли бы тоже получить почетный знак на фартук.

П р и н ц е с с а (со смехом.). Прелестно.

Ш у л ь ц. Вы намекаете на мою жену?

П р и н ц. Вздор!

П р и н ц е с с а (тихо). А гонорар за донос лучше?

П р и н ц (тихо). Прекрати.

Ф о р ш (слегка обидевшись). Конечно, тот, кто, вооружась историческими знаниями, поспешит возразить мне, вовсе не понял, о чем я говорю и на чем стою; для него мои слова - тарабарщина.

П р и н ц (зевнув). Дорогой Форш... то есть я хотел сказать - ваше преподобие. Сейчас у меня нет возможности ознакомиться с вашим проектом... Ведь это проект, я правильно понял?

Ф о р ш. Собственно, это трактат. И я...

П р и н ц. Продолжайте его писать. Возможно, что он пригодится - позже. А сейчас - простите, напомню вам, что господин секретарь нуждается в вашем внимании.

Ш у л ь ц кланяется.

Ф о р ш. Да, конечно.

Прячет листок в рукав и удаляется вместе с Ш у л ь ц е м.

Сцена четвертая

П р и н ц е с с а (смотрит им вслед). Мне кажется, он не совсем здоров.

П р и н ц. Кто, Форш? У него чахотка.

П р и н ц е с с а. Боже мой! Какой ужас! Я, правда, не это имела в виду. Но я ничего не знала.

П р и н ц (рассеянно). А ведь он твой духовник.

П р и н ц е с с а. Да. Но мне как-то не приходило в голову говорить с ним - о нем.

П р и н ц (так же). Естественно.

П р и н ц е с с а. И вообще он какой-то жалкенький. И несчастный, хотя улыбается... Скажи, твой Гофман тоже такой?

П р и н ц (очнувшись). Гофман? (Вдруг, резко.) Дура! Подожди, Гофман еще из тебя сделает человека!

П р и н ц е с с а. Вильгельм! Я не люблю, когда ты кричишь.

П р и н ц (тотчас угас). Прости. (Встает, расхаживает по кабинету.) Я погорячился... (Забывшись.) Шульц! Ах да, он исповедуется Форшу... Не будем мешать. Ладно. (Принцессе, властно.) Сядь. Пиши.

Она, улыбаясь, садится за стол м и н и с т р а, берет в руки его перо. П р и н ц ходит по кабинету.

Найди гербовый лист. Нашла? (Диктует.) "Указ. Гофман - великий немецкий писатель. Своим приездом он оказывает честь двору, государству и государю. Его творчество есть источник бессмертия для него, а также для многих из тех, кто входит, войдет или может войти с ним в соприкосновение. Посему властью, данной нам, повелеваем: Первое. Выказывать Гофману на словах и на деле знаки искреннего расположения. Второе. Немедленно исполнять его желания, кроме прихотей, о которых докладывать лично нам. Третье. Запоминать его слова, мнения и вопросы, стараясь вникнуть в их смысл возможно полней. Четвертое. Не докучать ему".

П р и н ц е с с а (окончив писать). Все?

П р и н ц (не отвечая). Гофман - иронический сновидец, гротескный реалист. В исполненных фантазии образах своих пиес он показал трагедию нашего века. Он представил распад личности, не способной управлять своими частями, разорванность немецкой души, ее стремление к высшему, в том числе национальному, единству. Он живо изобразил ее страдание под спудом темных сил, ее гнетущих; ее порыв к воле из тесных оков духовного и политического многовластия. Гофман - враг произвола и друг Молодой Германии... (Опомнившись.) Впрочем, э т о не надо писать.

Вдали звук фанфар. Входит Ш у л ь ц.

Ш у л ь ц (торжественно). Господин Эрнст Теодор Амадей Гофман прибыл ко двору вашего высочества!

Немая сцена. Гаснет свет.

Сцена пятая

В темноте - совсем близко и кратко - трубят фанфары. Потом барабан: дробь, очень нестройно, кое-как. На миг возникает марш и тотчас гаснет. Тишина. Гуськом друг за другом на сцену выходят с л у г и, одетые в мундиры, с зажженными факелами в руках.С ними, опережая их,появляется ф р а у Ш у л ь ц.

Ф р а у Ш у л ь ц (командует). Живей, живей. Становитесь.

С л у г и выстраиваются в редкую цепочку, лицом к залу.

(1-му слуге.) Как ты стоишь?

1 - й с л у г а. К(к я стою, фрау Шульц?

Ф р а у Ш у л ь ц. Не переминайся с ноги на ногу.

1 - й с л у г а. Я не переминаюсь.

Ф р а у Ш у л ь ц. Переминаешься. И держи факел прямо. (2-му слуге.) А ты стань левей.

2 - й с л у г а. Тут слева под ногой выступ, госпожа советница.

Ф р а у Ш у л ь ц. Эка невидаль! Выступ! Подогни ногу и стой. (Оглядывает их. 3-му слуге.) Почему факел чадит?

3 - й с л у г а. Я не знаю, госпожа советница. Мне такой дали на кухне.

Ф р а у Ш у л ь ц. Опять потолок будет копченый. А ведь только летом красили... (4-му слуге.) И мундиры-то на вас висят как-то мешком.

4 - й с л у г а. Ведь мы же не военные люди.

Ф р а у Ш у л ь ц. Ливреи и впрямь вам больше к лицу. Да! А где девочки? (Возвысив голос.) Девочки! Девочки!

Уходит за кулису.

1 - й с л у г а (вздохнув). Вот это женщина. Бедный господин Шульц.

2 - й с л у г а. Почему бедный? Ему такая и нужна, раз сам - рохля.

3 - й с л у г а. Недаром же она - советница, а он только статс-секретарь.

2 - й с л у г а. И советником никогда не будет.

1 - й с л у г а. Как хотите, а я бы с такой выдрой жить не стал. Будь она хоть королева.

2 - й с л у г а. А кто бы тебя спросил? Она его на себе женила, а раньше он пел песенки в театре.

1 - й с л у г а. Лучше петь песенки, чем подпирать каблук.

4 - й с л у г а. Много ты понимаешь! Женщина - огонь.

5 - й с л у г а. А также вода и медные трубы.

3 - й с л у г а. Тише вы!

Г о л о с ф р а у Ш у л ь ц (за сценой). Девочки! Живее!

Вновь звуки настраиваемого оркестра. На сей раз промелькивает вальс. На сцену выпархивает стайка ф р е й л и н в белом, с букетами роз. Они становятся между с л у г а м и. Ф р а у Ш у л ь ц с дирижерской палочкой в руке выходит к рампе. Взмахивает руками - оркестр играет туш. Странная аранжировка, набор редких инструментов. Появляется Г о ф м а н.

Г о ф м а н (в ужасе). Боже мой! Что за звуки!

Бросается к Ф р а у Ш у л ь ц и выхватывает у ней палочку. Однако тотчас галантно склоняется к ее руке, встав на одно колено и держа палочку на боку, словно шпагу.

(не подымаясь с колен, проникновенно.) Милостивая госпожа! Неужто это вам я обязан столь пышным приемом? И этот музыкальный кавардак устроен в мою честь?

Ф р а у Ш у л ь ц. Простите меня, господин Гофман, если я оскорбила ваш слух. Я знаю, вы строгий судья и в бытность вашу капельмейстером при покойном князе не прощали оркестрантам ни единой фальшивой нотки. Но что делать! Всё на мне! Министр двора стар и может лишь распорядиться, а исполняю и слежу за всем я, я одна...

Г о ф м а н. Ни слова больше, дорогая госпожа...

Ф р а у Ш у л ь ц. ...Шульц.

Г о ф м а н. ...госпожа Шульц! Я польщен, я растроган. Эти факелы, эти цветы... Конечно, оркестр немного не в форме. (Встает на ноги, вглядывается в зал.) Но, клянусь Эвфоном, его еще можно слушать без обморока. А подбор инструментов выше всяких похвал. Тут и viola da gamba, и благородная viola d'amore, и... О! верить ли глазам? Любимая tuba Mariae, которую я не могу не узнать без слез! Ну-ка, ну-ка. Посмотрим. (Оркестру.) Господа! "Ундину" Гофмана!

Взмахивает палочкой. Звучит увертюра "Ундины". Г о ф м а н дирижирует, забывшись. Под музыку с разных сторон неслышно входят м и н и с т р, Ш у л ь ц, Ф о р ш, потом п р и н ц и п р и н ц е с с а. Музыка обрывается, все аплодируют, фрейлины бросают цветы. Г о ф м а н оборачивается в поклоне и замирает.

П р и н ц. Гофман?

Г о ф м а н (выпрямившись). Принц?

Бросаются друг к другу в объятья. Вспыхивает свет.

Сцена шестая

В начале сцены с л у г и с факелами стоят ровной цепью вдоль задника, ф р е й л и н ы выступают вперед, образуя полукруг, п р и н ц е с с а, м и н и с т р, ф р а у Ш у л ь ц, Ш у л ь ц и Ф о р ш сошлись тесной группой близ п р и н ц а и Г о ф м а н а, которые обнимаются у рампы. Затем, по мере действия, порядок фигур нарушается.

П р и н ц (отступив на шаг). Как ты доехал? Ты устал?

Г о ф м а н (шутливо кланяясь). Нет, ваше высочество.

П р и н ц. Карета была удобной?

Г о ф м а н. Да, ваше высочество.

П р и н ц. Тебе было тепло?

Г о ф м а н. Да, ваше высочество.

П р и н ц. Кормили сносно? Ты голоден?

Г о ф м а н. Нет, ваше высочество.

П р и н ц (вздохнув). Ну хорошо. Пойдем, я представлю тебя жене.

Подводит его к п р и н ц е с с е; та делает шаг навстречу.

(как бы со скукой.) Лотхен! Это Гофман. Гофман, это Шарлотта.

Г о ф м а н склоняется к ее руке.

П р и н ц е с с а. Боже мой, наконец-то. Гофман? Можно я буду вас звать так?

Г о ф м а н. Конечно, принцесса. Ведь меня так и зовут.

П р и н ц е с с а. Муж мне все уши прожужжал. Я только и слышу от него третий день: "Гофман, Гофман!"

П р и н ц (морщась, с досадой). Прекрати.

П р и н ц е с с а. Разве это не правда?

П р и н ц. Нет.

П р и н ц е с с а (покладисто). Хорошо. (Гофману.) Но мы в самом деле вам рады.

Г о ф м а н. Я польщен.

П р и н ц (вдруг заинтересовавшись). Тебе это действительно приятно?

Г о ф м а н (удивленно). Конечно. Почему же нет?

П р и н ц не отвечает; смотрит кругом рассеянно, словно что-то ища.

П р и н ц е с с а. Не обращайте внимания, Гофман. Это он так шутит.

Г о ф м а н. Я знаю, Лотта. Я с ним давно знаком.

П р и н ц е с с а. А, вот это мне нравится: никаких титулов. Вильгельм сказал вам, что я их не люблю?

П р и н ц. Нет, я не говорил.

П р и н ц е с с а (удивленно). Как же вы узнали?

П р и н ц. Он ведь психолог. Ты психолог, Эрнст?

Г о ф м а н (смеясь). Вряд ли.

П р и н ц. Жаль. Сочинителю психология необходима. Разве не так?

Г о ф м а н. Возможно. Но к чему разбираться в людях? Это скучно и нечистоплотно. Веселее их сочинять. Вот возьмите меня. Я, например, не знаю, что думает мой парикмахер, когда взбивает мне кок. Но я знаю точно, что всякий мнит себя центром мира. А потому не удивлюсь, услыхав за стрижкой о метафизике ножниц или магии щипцов.

П р и н ц е с с а (изумленно). Это вы сами сочинили?

Г о ф м а н. Что?

П р и н ц е с с а. Про стрижку.

П р и н ц. Полный вздор.

П р и н ц е с с а. Вильгельм! Почему вздор? Тебе всегда все не нравится. Гофман, не обижайтесь на него. Он тут совсем одичал со своими министрами.

Г о ф м а н. Я не обижаюсь.

П р и н ц (с любопытством глядя на него). Это хорошо. Ты не должен на нас обижаться.

М и н и с т р (подходя к ним). Позвольте мне также вступиться за честь министров.

П р и н ц е с с а (покраснев). Дорогой Лемке! Я, конечно, не имела в виду вас.

М и н и с т р. Конечно, конечно. Впрочем, при дворе министров не так уж много. Но мы старики, у нас свои причуды, у вас свои, тут обижаться незачем. (Гофману.) Лучше скажите нам, герр Гофман, почему мы видим вас, так сказать, в единственном числе?

П р и н ц е с с а (спеша сменить тему). В самом деле! Куда вы дели вашу супругу?

Г о ф м а н. Фрау Миш( заболела и предпочла остаться из осторожности в Бамберге.

П р и н ц е с с а. Надеюсь, ничего серьезного?

Г о ф м а н. Я тоже надеюсь. Возможно, она приедет позже.

М и н и с т р. Ну что ж. Хотя это, разумеется, грустно. Я же, герр Гофман, к вам с поручением. (Кланяется принцу и принцессе.) Прошу простить мою прямоту, ваши высочества. (Гофману.) Фрау Шульц, которая передала мне ваши восторги по случаю факелов и всего этого (обводит кругом рукой), теперь в затруднении и не смеет спросить, угодно ли вам с дороги взять горячую ванну?

П р и н ц е с с а (иронически). И она послала вас выяснить это?

М и н и с т р (с достоинством). Именно так. Ибо если ванна желательна, то слуг надлежит отрядить немедленно носить и греть воду, факелы же нужно тотчас задуть, тем более что при ста свечах (многозначительно смотрит вверх) они, собственно, излишни.

Г о ф м а н (разведя руками). Что ж, ванна...

П р и н ц (явно соскучившись). Прошу меня простить, господа. (Гофману.) Эрнст, располагайся, мойся, отдыхай, а позже вечером мы встретимся и поговорим. Я буду у себя в кабинете. (Идет к выходу. В дверях, громко.) Все могут быть свободны.

Исчезает. Тотчас на сцене начинается общее движение. Ф р е й л и н ы упархивают за кулису, с л у г и, склонив факелы и гася их на ходу, идут за другую, м и н и с т р делает знак ф р а у Ш у л ь ц, и та устремляется следом, после чего из-за сцены слышатся плеск воды и бряцание ведер. Ш у л ь ц и Ф о р ш отходят средь суеты в сторону, но остаются на сцене, тихо переговариваясь.

М и н и с т р. Ну вот, все и устроилось. Жаль все-таки, герр Гофман, что вы приехали один. Впереди рождество, и ваша супруга была бы украшением наших зал, хотя, конечно (поклон принцессе), нам и самим есть чем похвалиться.