Писатель Арсеньев. Личность и книги

ВВЕДЕНИЕ

Старые любительские фотографии.

Первая сделана около семидесяти лет назад. На ней опушка леса, спиленные и обтесанные деревья, возле них четверо мужчин и подросток. Трое в летней форме пехотинцев времен русско-японской войны. Тот, что в центре, при офицерских погонах, в фуражке с кокардой. Опершись на чуть вздыбленное бревно, он сложил руки и переплел пальцы. Судя по всему, он здесь старший. Ему — за тридцать. Поза у него вольная, но чувствуется: он строен, подтянут. Взгляд глубоко посаженных глаз спокойный, с прищуром.

На другой фотографии — похожая группа в тайге. Такие же военные стоят у полуразвалившейся, приткнутой кольями фанзы. Среди них настороженная фигура проводника. Знакомый нам офицер присел у входа. Руки на коленях, пальцы переплетены. Пристальный, цепкий взгляд.

Третья фотография — двадцатых годов. В помещении, напоминающем большую открытую веранду, разношерстная аудитория: пожилые дамы, дети, мужчины при галстуках, девушки, почтенный усатый старик в сюртуке с блестящими пуговицами. Посредине грубый деревянный стол и огромный нелепый стул. Стройный, подтянутый лектор в отутюженном темном костюме, с листком в руках, стоя что-то рассказывает, и его внимательно слушают. В лекторе — ему уже за пятьдесят — не сразу узнаешь того самого офицера с лесной опушки, по это он, в его штатской франтоватости проскальзывает прежняя военная выправка.

Четвертая фотография. На ступеньках какого-то подъезда около белых античных торсов сидят люди, вероятно связанные обшей работой. У них задумчивый вид. И вновь мы замечаем руки с переплетенными пальцами, грустный на этот раз взгляд, постаревшее лицо все того же человека, которого зовут Владимир Клавдиевич Арсеньев.

Таких фотографий множество. Они уже непоправимо пожелтели, но в них затаилась жизнь, к ним испытываешь куда больше доверия, чем к заретушированным музейным портретам, где Арсеньев чаще всего выглядит неестественно скованным, будто на нем одежда с чужого плеча.

Вглядываешься в эти фотографии и хочешь понять: кем же он был? — хотя сам вопрос наверняка покажется странным.

Всякий, кто мало-мальски знаком с деятельностью Арсеньева, ответит: он был знаменитым путешественником, исследователем Уссурийского края и писателем. Эта общепринятая формула присутствует в официальных бумагах, в статьях о нем и на мемориальных досках.

Путешественник и писатель. Прежде — путешественник, потом — писатель. Разумеется, это верно. Походы для Арсеньева были призванием и службой. Всю жизнь он мечтал о походах и осуществлял их. Походы — его главная страсть, нигде и никогда он не чувствовал себя так свободно, как в тайге.

И все-таки еще и — писатель.

И это тоже призвание, нелегкое, не сразу осознанное. Ему отдано, пожалуй, не меньше душевных сил, чем походам и научным изысканиям.

Однако распознать в Арсеньеве писателя было вовсе не легко. Сам он, в особенности поначалу, скорее скептически относился к своему второму призванию, а на склоне лет как-то признался, что в молодости был совсем неумелым в литературном деле и никогда не думал о таком поэтичном произведении, как книга о Дерсу Узала. Щепетильно честный, он опасался неизбежной фальши литературного ремесленничества и больше всего беспокоился о том, как бы присущая ему эмоциональность не бросила тень на научный престиж его работ.

Известны разные типы писателей, и бесчисленны писательские судьбы. У одних уже в юности обнаруживается бесспорный талант, им быстро сопутствует успех, они уверены в своих силах, литература для них — смысл всей жизни. Другие, тоже не видя для себя иного пути, находят его не вдруг, после мучительных сомнений. А третьи вообще оказываются писателями вроде бы помимо собственной воли, приходят в литературу «со стороны» и, оставаясь учеными, либо инженерами, либо мореплавателями, так и не осознают до конца своей причастности к словесному искусству.

У Арсеньева судьба была сложная, и — по праву писательская. К его книгам вот уже более полувека не пропадает интерес на родине и за рубежом, и есть все основания взглянуть на личность Арсеньева с позиций литературы, не забывая, конечно, о его путешествиях и нисколько не умаляя его общепризнанных заслуг землепроходца и ученого.

Путешествия Арсеньева можно рассматривать в их реальной повседневности, следуя за канвой маршрутов, о чем лучше всех рассказал сам Арсеньев в путевых дневниках, в газетных очерках и потом в своих книгах. Можно оценивать их научные результаты, анализируя географические и естественно-исторические материалы, собранные Арсеньевым. Можно, если угодно, подводить итоги духовно-нравственные, имея в виду взгляды Арсеньева на природу, его принципы путешественника, его отношение к аборигенам Уссурийского края...

А можно, почти минуя экспедиционную хронику и оставляя научные результаты на суд ученых-специалистов, взглянуть на эти путешествия как на прелюдию долгого и сложного процесса рождения арсеньевских книг, процесса и жизненного и творческого одновременно.

Прежде чем написать свои книги, Арсеньев, что называется, их прожил. Причем путешествия, походные условия, экспедиционная обстановка не только стали материалом книг, но послужили, так сказать, истоком самого творческого процесса, — и потому в общей картине арсеньевских путешествий нас в первую очередь должны интересовать те факторы, которые прямо или косвенно повлияли на становление его писательского таланта.

Первый биограф Арсеньева Ф. Ф. Аристов вскоре после смерти писателя, в 1930 году, писал в журнале «Землеведение»: «Подобно Н. М. Пржевальскому и П. К. Козлову, В. К. Арсеньев описывает все им виденное с фотографической точностью и в то же время дает нам не докладную записку или сухое ученое исследование, а живую художественную картину Уссурийского края... Можно сказать, не опасаясь преувеличения, что книга В. К. Арсеньева является одним из самых выдающихся произведений русской литературы последнего десятилетия». Аристов отмечал, что «Дебри Уссурийского края» «проникнуты изящной простотой», что автор обладает незаурядным талантом литературного рассказчика. В том же духе и прежде и позже писали не однажды.

Как «ученое исследование» сочетается с «художественной картиной» — об этом говорилось мало.

В 1948 году Московским обществом испытателей природы была выпущена небольшая монография Н. Е. Кабанова «Владимир Клавдиевич Арсеньев, путешественник и натуралист». Кабанов — ученый, он участвовал в арсеньевской экспедиции 1927 года, и цель его работы — по возможности полно обрисовать деятельность Арсеньева во всех ее областях. Отведя его литературному творчеству маленькую главку, Кабанов писал: «В самом деле, кому может прийти мысль, считаем ли мы Н. М. Пржевальского, В. И. Роборовского, Г. Н. Потанина, П. К. Козлова да и многих других, оставивших нам незабываемые описания своих путешествий, писателями? Конечно, нет, мы считаем их учеными, исследователями, географами, путешественниками и пр.». И вместе с тем Кабанов не мог не отметить: «Наряду со строгим, правдиво-научным описанием природы Арсеньев обладал талантом подать материал в прекрасной художественной форме». Комментируя свою мысль, Кабанов замечал, что «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала» Арсеньев излагал в духе краеведческом и географическом, но при этом делал «некоторые отступления от строгости научного стиля»; таким образом, «прекрасная художественная форма», по логике Кабанова, как бы украшала научное содержание — не более того.

Основательнее других Арсеньевым-писателем интересовался М. К. Азадовский, известный ленинградский фольклорист, литературовед и этнограф, много лет близко знавший Арсеньева. Его «опыт характеристики» «В. К. Арсеньев — путешественник и писатель» вышел в свет в Чите в 1955 году. Азадовский был серьезно озабочен тем, что иной раз книги Арсеньева заносили в «охотничью беллетристику», отчего в корне ломалось представление об их научном качестве; он упрекал в таком подходе даже Кабанова. Азадовский называл арсеньевские книги «памятниками научной литературы», одновременно указывая на незаконность противопоставления понятий «ученый» и «писатель». Он причислял Арсеньева к литературной традиции Пржевальского и полемически замечал: «Ответом на риторический вопрос: «Может ли кому прийти в голову считать Пржевальского писателем» должно выдвинуть тезис о Пржевальском как об одном из замечательнейших русских писателей». В понятие «писатель» Азадовский вкладывал в данном случае особый смысл. Он определял изобразительные средства Арсеньева как средства писателя-этнографа в отличие от писателей-романистов и тут же подчеркивал: Арсеньев занимает и в этнографической литературе «исключительное, единственное и неповторимое положение».

В конце концов, писательский титул не маршальский жезл и сам по себе ничего не значит.

Какой он писатель — Арсеньев? Как рассмотреть в единстве его личность и книги?

Творчество писателя — о каком бы писательском типе ни шла речь — всегда сцементировано его личностью, его духовным и нравственным опытом. В одних случаях этот опыт предстает перед нами художественно зашифрованным, в других — лирически доподлинным; биография писателя при этом либо вся оказывается «на виду», либо, напротив, мы довольствуемся лишь догадками и предположениями. Но и тогда, когда дело касается литературы полудокументальной, автобиографической, когда интерес к личности писателя подкрепляется повышенным вниманием к его человеческому характеру и образу жизни, даже и здесь биографию писателя едва ли можно воспринимать как прямой комментарий к его книгам, а его книги — как адекватное воспроизведение его биографии.

Рассказ о писателе, реконструкция его личности — это всегда гипотеза, вероятность которой зависит от разных причин.

В биографии Арсеньева достаточно белых пятен. В суждениях и воспоминаниях о нем не всегда удается отделить то, что навеяно легендой о знаменитом путешественнике, от того, что имело место в действительности. Научная биография Арсеньева пока не написана, и исследователя, который возьмется ее написать, ждут немалые трудности. Однако фигура Арсеньева настолько колоритна, «сюжет» его жизни настолько богат, а книги настолько своеобразны, что попытка набросать его литературный портрет, не претендуя на биографическую полноту, тоже будет оправданной, если при этом постараться определить основные мотивы его жизненного поведения и наиболее существенные черты его творческого мировосприятия.

Такую именно цель и преследует эта книга.