Плывут над нами облака

Воздушный шар

— …И он взаправду полетит? — с сомнением спросил Славка Смирнов.

Мы были здорово разочарованы. Мы прибежали на стадион до утренней линейки специально для того, чтобы посмотреть, как выглядит воздушный шар, который завтра наши авиамоделисты запустят в небо. Ведь завтра у нас в «Спутнике» спортивный праздник.

А воздушный шар висел на стойке, как смятая разноцветная бумажка от огромной конфетины. Просто не верилось, что эта помятая бумажка может превратиться в шар и полететь.

Только Мишка Бортников был уверен:

— Вот и полетит! Надуют этот шар дымом, и полетит.

— Откуда же у него возьмётся сила лететь?

— Так ведь дым-то тёплый! Всё равно как тёплый воздух: он всегда летит вверх — вот и сила! Очень даже сила… — И Мишка рассказал: — Давным-давно, когда ещё не было никаких самолётов и воздушных шаров, один человек надул шар дымом, подвязал скамеечку, сел — и перелетел через целую церковь! Тогда люди знали ещё очень мало, и все подумали, что этот человек — чёрт! А он был вовсе никакой не чёрт, а первый в мире русский воздухоплаватель, как вот теперь первый в мире космонавт — Гагарин.

— Ну да! На таком шаре — через церковь? — не поверил даже Славка, который всегда был готов верить самым невероятным выдумкам. — Это уж ты заливаешь!

— Ничего не заливаю. Мне мама рассказывала, — отрезал Мишка.

Пришлось согласиться. Мишкина мама учительница. Если она рассказывала, — значит, правда.

— Конечно, — сказал Мишка, немного подумав, — его шар, наверно, был гораздо больше и, может быть, не из бумаги…

Мишка всегда стоял за справедливость и точность. Он признавал даже свои собственные ошибки.

— Ага! — обрадовался я. — Вот то-то и дело! Не из бумаги!

— Ну и что ж, что не из бумаги? Я ведь не сказал, что можно подняться на этом шаре. А сила всё равно и у бумажного есть! Нас не поднимет, а вот котёнка поднимет!

— Какого котёнка?!

— Ну, маленького котёнка, — уточнил Мишка.

— Живого? — спросил Славка, и глаза у него загорелись.

Конечно, у него уже появилась идея. Насчёт идей Славка у нас в звене первый.

— Давайте попробуем! — сказал он.

— Что попробуем? — не поняли мы.

— Ну, котёнка поднять, живого…

— Так тебе и позволили «котёнка, живого»! — передразнил я.

Но Славка с видом заговорщика продолжал:

— А мы потихоньку, чтобы никто не видал.

— Как же это так, чтобы никто не видал? — возразил Мишка. — Ведь если полетит, все увидят?

— А мы ночью… — продолжал фантазировать Славка. — Встанем ночью, когда будет темно и все спят…

— Ну конечно, — насмешливо подхватил Мишка, — разведём костёр, и на свет костра сейчас же прибежит Тимофеич со своей Найдой, и нам попадёт по первое число!

Да… Пожалуй, Мишка был прав. Славик не принял во внимание ночного сторожа Тимофеича и Найду. А Мишка был человек практичный и никогда не забывал о мелочах.

И вдруг замечательная идея пришла в голову самому Мишке:

— Если встать не ночью, а рано-рано, скажем, в пять часов или даже в четыре часа утра, когда уже светло. Тимофеич, наверно, кончает сторожить и сажает Найду в будку, а все в лагере ещё крепко-накрепко спят, — тогда-то вот никто, пожалуй, не увидит!..

Так научный спор привёл к идее провести научный опыт.

Мы решили действовать и выработали подробный план:

1. Достать спички. Это было поручено мне. Я как раз был дежурный по кухне и там, возле кипятильника, можно было стянуть спички. 2. Приготовить котёнка — Славке Смирнову. Поймать Рыжика и посадить в картонную коробку. Поймать так, чтобы не увидал Вовка Пичугин. Потому что, если Вовка узнает про опыт, он ни в какую не даст запускать Рыжика. Вовка же совершенно помешан на кошках и собаках. По-Вовкиному, если дотронулся до котёнка, значит, ты его уже мучишь. 3. Приготовить катушку ниток — держать шар, если поднимется высоко, чтобы не улетел совсем. Это — Мишке Бортникову, потому что мама положила ему в чемодан целых две катушки, чёрную и белую. И, наконец, 4-е, самое главное: разбудить всех в четыре часа. Это тоже Мишке — потому что сам вызвался…

По правде говоря, я не очень-то верил, что Мишка проснётся и разбудит нас в четыре часа, но всё-таки он нас разбудил. Хотя, верней, разбудил Рыжик. С вечера мы его хорошенько накормили и запрятали в картонную коробку.

Чтобы ему там было мягко, мы постелили на дно тряпку. Коробку с Рыжиком Мишка взял к себе в кровать, под одеяло.

Сначала Рыжик преспокойно спал в своей «кабине», но к утру, наверно, выспался. Начал мяукать и царапаться. Вот Мишка и проснулся. Он разбудил меня, и мы вместе принялись будить Славку.

Славка чуть не погубил всё дело. Он начал брыкаться и мычать на всю спальню:

— Ну тебя!.. Отстань, пожалуйста!

Но мы с Мишкой стащили его на пол, и наконец он очнулся. Никто не проснулся, и мы все, с Рыжиком в коробке, благополучно выскользнули из спальни.

На крыльце корпуса мы остановились, — наверно, это было утро, но солнца ещё не было. Уже было светло, и за круглой верандой, где видно шоссе и поле за ним, небо было совсем оранжевым. Это было удивительно красиво.

Очень сильно пахло табаком и жасмином. Наверно, цветы сильней пахнут ночью. Днём мы никогда не замечали, что они так здорово и приятно пахнут.

На траве, цветах и листьях висели маленькие светлые капли росы. Было прохладно, и мы поёживались в наших майках.

Было как-то слишком тихо и слишком пусто. Как будто и не лагерь вовсе, а какое-то заколдованное царство. Даже страшновато немножко.

Мне вдруг расхотелось проводить опыт с воздушным шаром. Я посмотрел на Славку и сразу догадался, что ему тоже расхотелось.

Но тут Мишка Бортников решительно спрыгнул с крыльца и побежал по дорожке.

— Бежим! За мной! — негромко скомандовал он.

Не могли же мы со Славкой «спраздновать труса»?

Все трое мы помчались на стадион…

Там всё было в порядке. Ещё с вечера старшие ребята приготовили всё для пуска шара. Аккуратной кучкой был сложен сухой хворост, стояли два кирпича, а на них опрокинутое старое железное ведро с дырявым дном. Этим ведром, как колпаком, надо было накрыть костёр, чтобы дым шёл прямо вверх и чтобы не загорелся самый шар. Этого, по правде, мы больше всего боялись. Но риск — благородное дело! В особенности когда идут на него ради научного опыта.

Мы развели под ведром совсем крошечный костёр и стали ждать.

Струйка светлого, почти невидимого дыма потянулась вверх через дырявое дно прямо к нижнему отверстию шара.

Мы подбросили хворост, он затрещал, а дым заклубился тёмными кольцами.

У меня сердце стучало так громко, что, наверно, Славке с Мишкой было слышно. Получится или нет?

Первый заметил Славка.

— Смотрите, смотрите! — прохрипел он. — Шевелится!

Действительно, мятые бока шара шевельнулись, дрогнули, потом опять замерли, Потом снова шевельнулись и стали расправляться у нас на глазах. Красные и синие дольки шара распрямлялись, и он толстел, как будто надувал щёки.

Мишка привязывал нитки к нижнему кольцу шара, но от волнения у него дрожали пальцы, и он никак не мог завязать узелки.

Наконец шар стал круглым и огромным, величиной с целый стог сена, и уже больше не висел на железной стойке, а стукался об неё головой.

— Хватит, выводи! — задыхаясь, скомандовал Мишка, и мы вывели его из-под стойки за три нитки, которые Мишка всё-таки изловчился привязать.

Но это ещё было полдела.

Ещё надо было подвязать кабину, то есть картонку с Рыжиком. И вдруг Рыжик, который до сих пор сидел смирно, принялся жалобно мяукать.

— Рыжик, миленький, потерпи! — умоляли мы его в три голоса. — Потерпи чуточку, кисочка! Мы тебя сейчас же отпустим, только попробуем. Одну минуточку, кис!

Мы поскорей привязали к шару четыре тонких шпагатика, укреплённых в углах картонки, и воздушный шар, с подвесной кабиной с подопытным животным, был готов к полёту.

— Старт! — взвизгнул Мишка не своим голосом. И, так как мы стояли как обалделые, он сердито заорал: — Трави концы, дурачьё, травите же концы!

Мы спохватились и стали травить нитки, за которые держали шар. И тут произошло настоящее чудо: шар стал медленно подниматься вверх, натянулись шпагаты от Рыжиковой кабины, и вдруг мы увидели, что кабина отделилась от земли и повисла в воздухе.

— Летит!.. Летит!.. — завопили мы как сумасшедшие, уже не думая о том, что нас может кто-нибудь услышать. — Летит!..

Мы визжали и прыгали вокруг шара, упиваясь своей удачей, но тут неизвестно откуда вдруг налетел порыв ветра.

Затрепетали серебряные осины, росшие вокруг стадиона, зашептались берёзы и сосны, а шар, подхваченный ветром, натянул нитки и — раз! раз! — шутя оборвал их, рванулся вверх и понёсся прямо на огромную рыжую сосну.

Там, почти у самой вершины, он запутался в тёмных сосновых лапах и остановился.

Разом на стадионе стало очень тихо. Мы молча смотрели на шар, который сидел на сосне, как гигантский сине-красный цветок. Ветер, сыгравший с нами такую шутку, куда-то умчался, и снова на деревьях не шевелился ни один листок. Было очень тихо. И вдруг с вершины сосны раздалось жалобное: «Мяу!..»

— Рыжик!..

…Шар худел, и бока его начали корёжиться. Он уже не стремился вверх, а беспомощно поник на сосновых ветвях. Но, увы, они не давали ему и падать вниз.

Мы подошли к сосне и обошли её кругом. Красноватый ствол был толстый и гладкий, а вершина высоко-высоко. Где-то там, на вершине, висел шар с Рыжиком в кабине.

— Надо доставать, — хмуро сказал Мишка.

Мы были согласны. Не оставлять же шар с Рыжиком на вершине сосны!

Шар сегодня должен быть запущен на спортивном празднике, а Рыжик возвращён законному владельцу — Вовке Пичугину. В конце концов, мы же не хулиганы какие-нибудь, мы только хотели попробовать.

Конечно, надо доставать, только вопрос в том, как. Пойти разбудить кого-нибудь из вожатых, расписаться в своей беспомощности и попросить его залезть на сосну?

Нет уж, это слишком!

Я только хотел сказать, что попробую залезть, как Мишка коротко приказал:

— Подсаживайте.

Славка поспешно подставил спину.

В лагере нам строго-настрого запрещалось лазать по деревьям. Во-первых, считалось, что это портит «зелёные насаждения»; во-вторых, из-за штанов, которые обязательно цеплялись за сучья и оставляли на них клочья. А в-третьих, почему-то все взрослые — вожатые и педагоги — были уверены, что мы обязательно переломаем себе руки и ноги.

Поэтому у нас не было опыта. Но Мишка сбросил сандалии, поплевал на ладони и полез.

Я горжусь, что Мишка мой лучший друг! У нас в отряде нет мальчишки храбрее Мишки. Он ничего не боится!

Голыми пятками Мишка нащупывал выступы коры, а руками перебирал ствол. Сначала он подвигался довольно быстро, но чем выше, тем двигался медленнее. Видно, начал уставать.

— Давай, давай, Мишка! Двигай, двигай! — ободрял я его.

А Славка Смирнов чуть не ревел:

— Мишка, уж вот она, ветка! Ну маленько ещё, ну, Мишка же! Скорее двигай! — надрывался он.

И вот наконец…

— Ур-ра! — загремело на стадионе, как будто мы по крайней мере забили гол в ворота противника. — Урр-а!

Мишка ухватился за нижнюю ветвь, подтянулся, закинул ногу и уселся на ветке верхом.

Мишка сидел и отдувался, а мы со Славкой у подножия сосны исполняли танец диких!

Дальше всё пошло как по маслу. Мишка по сучьям, как по лестнице, полез на вершину и скоро скрылся из наших глаз.

— Эге-эй! — кричали мы. — Долез?

— Сейчас долезу-у-у!.. — отвечал Мишка откуда-то далеко сверху. — Доле-е-ез! — услышали мы наконец. — Только не достать никак!

Мы отбежали подальше от сосны и увидели шар, снова превратившийся в смятую бумажку от конфет, и Мишку, который сидя осторожно подвигался вдоль по суку.

Вот он уже совсем близко от шара, вот уже вытянул руку, сейчас он схватит коробку с Рыжиком… Вот-вот…

И вдруг сосна словно охнула, раздался треск, шум, разлапистые ветви зашатались, и красно-синий шар и белая Мишкина майка замелькали в тёмной зелени сосновых игл.

А мы не успели и охнуть, как всё оказалось на земле — шар, Рыжик и Мишка.

Мишка сидел на земле и изо всех сил зажимал икру правой ноги. Но всё равно через ладонь капала кровь.

— Мишка, давай майкой! Шут с ней, с майкой, отстираем потом… Да не реви ты, дурень! — цыкнул я на Славку. — Распустил нюни! Тоже мне испытатель!

Мишка стащил майку, и мы накрепко перетянули икру. По белой майке расползлось большое красное пятно.

Шар и Рыжик как будто были целы.

— Мишка, хоть нам и попадёт, всё равно надо идти к Софье Львовне.

— Надо, — согласился Мишка, — уж очень здорово течёт.

— А идти можешь?

Оказалось, что идти Мишка может. Кости были целы. Мы тихонько побрели в лагерь.

Конечно, изолятор был ещё заперт и Софья Львовна спала. Мы сели на крылечке и хотели немножко подождать. Но Славка стал уверять, что Мишка может истечь кровью, что он, Славка, знает такие случаи, когда люди истекали кровью… Мне стало страшно, и я решил разбудить Софью Львовну.

Я тихонько постучался, а потом сказал в замочную скважину:

— Софья Львовна! А Софья Львовна! Здесь один мальчик здорово ногу распорол… Очень кровь течёт…

Когда я повторил это несколько раз, дверь раскрылась, и на пороге показалась заспанная Софья Львовна. Она запахнула халат, посмотрела на часы и вздохнула.

— Нет, вы попробуйте тут выспаться, когда мальчики умудряются распарывать себе ноги начиная с шести часов утра! Иди, пожалуйста, сюда! — сердито сказала она Мишке и захлопнула за ним дверь.

Мы долго сидели на крыльце, грустно лаская Рыжика, и прислушивались, не крикнет ли Мишка.

— Наука требует жертв, — печально сказал Славка.

Он очень любил повторять такие замысловатые фразы.

Небо над нами нежно голубело, первые солнечные лучи коснулись берёзовых вершин и пробились сквозь листья тонкими золотыми стрелами.

Мишка ни разу не вскрикнул, хотя, наверно, ему зашивали ногу.

Наконец Софья Львовна вышла из изолятора и спросила:

— А вы, собственно говоря, что здесь рассиживаете? Бортников останется в изоляторе.

— А он не умрёт? — испуганно спросил Славка.

— Не умрёт, — сухо сказала Софья Львовна и пообещала: — Но когда-нибудь вы все переломаете себе головы.

— Спасибо, — сказали мы тихонько и пошли в свой отряд.

Днём мы пришли навестить Мишку, и Софья Львовна позволила нам подойти под окно.

Мишка лежал и читал «Тома Сойера». Его забинтованная нога лежала на подушке.

— Болит? — спросили мы.

— Ничего, — улыбнулся Мишка. — Терпимо. Попало?

— Попало, не очень… А шар запустили… Эх, Мишка, как полетел-то он здорово! Прямо за Семёновский лес куда-то. Ребята ходили искать его — так и не нашли.

Тут в палату вошла Софья Львовна. Она принесла Мишке чай.

— Ну, марш, космонавты! — сказала она нам, но лицо у неё было на этот раз совсем доброе и глаза смеялись.

Наверно, она простила нас за то, что мы разбудили её в шесть часов утра. Может быть, ей понравился Мишка, потому что он был такой мужественный больной — не хныкал и не ревел, даже когда ему накладывали скобки. Ему наложили целых пять скобок, а он даже не пикнул!

Мы от души ещё раз сказали Софье Львовне: «Спасибо!» — и спрыгнули с окошка.