Плывут над нами облака

Вовка из нашего звена

Целый день только и слышно:

— Вова Пичугин!

— Вова Пичугин!

— Слезь сейчас же, тебе говорят!

— Вова Пичугин! Ты сегодня собираешься мыть руки?!

— Вова Пичугин! Отряд тебя ждать не будет!

— Пичугин, ты замолчишь или нет?!

Целый день попадает Вовке Пичугину.

И в поход Оля его ни за что не хотела брать.

— Вову Пичугина? Нет уж, увольте! Чтобы бегать за ним по всему лесу? Чтобы он утонул в первой попавшейся речонке?! Спасибо!.. Вова Пичугин в поход не пойдёт.

Оля была непреклонна. Отчасти она была права. С Вовкой на самом деле много хлопот. С ним всегда случаются какие-то непредвиденные происшествия.

Стоит ему один-единственный раз поддать в спальне футбольный мяч, как в окне обязательно вылетит стекло. Стоит ему полезть на голубятню — а он лазает туда чуть ли не каждый день, — он непременно слетит оттуда, да ещё умудрится при этом вырвать из штанов по крайней мере три клока. Стоит ему в «тихий час» залезть под кровать и начать оттуда рычать бенгальским тигром, сейчас же появляется Оля. И хотя мы тоже изображаем тигров, львов и обезьян, но попадает именно Вовке. Просто он такой невезучий.

Но Вовка никогда не ябедничает и терпеливо слушает, пока его ругают. Вообще Вовка неплохой товарищ, и не брать его в поход всё-таки крайне несправедливо.

Мы отправились к Кате просить за Вовку.

— Мы берём его на поруки, — сказали мы решительно, — и ручаемся, что с Вовкой Пичугиным в походе ничего не случится.

— Хорошо, посмотрим, — неопределённо ответила старшая пионервожатая.

Что она посмотрела и о чём они говорили с Олей, мы не знаем, но в конце концов Вовку взяли, и вечером он получил походную форму и рюкзак.

— Имейте в виду, — строго сказала Оля, — что за Вову Пичугина отвечаете вы!

Вместо ответа мы громко прокричали «ура».

…Утро было исключительное. Солнце вставало на безоблачном небе, трава блестела от росы — верный признак хорошей погоды, дымок от кипятильника тонким столбиком поднимался высоко в небо — это тоже предвещало хорошую погоду.

Весь лагерь ещё крепко спал, когда наш отряд поднялся. Мы нарядились в походную форму и синие пилотки и отправились завтракать. В пустой столовой были накрыты только наши столы.

Мы уселись и сразу обнаружили, что Вовки Пичугина нет, хотя только что он собирался вместе с нами. Мы с Мишкой Бортниковым вскочили и помчались искать Вовку.

Уже в дверях мы услышали, как Оля сказала нашей воспитательнице Анне Павловне:

— Ну, начинается!

Долго искать Вовку нам не пришлось. Мы отлично знали, где его надо искать, — конечно, в живом уголке! Ведь Вовка уверен, что без него все ежи и черепахи немедленно подохнут от голода. Кроме того, он дрессирует ужей (скоро обещал показать нам номер с дрессированными ужами!) и применяет какие-то новые методы к воспитанию лётных качеств у молодых голубей.

Мы застали его, когда он на четвереньках вползал в просторную черепашью клетку, расположенную на втором этаже.

— Мне кажется… — взволнованно сказал Вовка, — мне кажется, что Слониха опять удрала, её нигде не видно.

Слонихой звали самую большую черепаху.

— А тебе не кажется, — очень язвительно произнёс Мишка, — что если мы откажемся отвечать за тебя, то ты сможешь весь день искать свою Слониху, потому что не пойдёшь ни в какой поход? Этого тебе не кажется?!

— Ага, вот где ты изволила закопаться! — радостно закричал Вовка, не обращая никакого внимания на ядовитый тон Мишки. — Ах ты, дрянь этакая! — Он вытащил черепаху из кучи сухих листьев. — Марш завтракать, живо! Ну, пошевеливайся! — командовал Вовка черепахе, а мы за ноги вытаскивали его из клетки.

Потом мы помогли Вовке наскоро рассовать траву кроликам и ежам, подсыпать проса голубям и помчались в столовую.

Вовкина походная форма превратилась из синей в серую, после того как он вытер животом пол черепашьей клетки, но мы впопыхах не обратили на это внимания.

Зато Катя, которая стояла у дверей столовой, сразу оценила Вовкин вид:

— Хорош, нечего сказать! Не лучше ли тебе всё-таки остаться в лагере, Вова Пичугин?

— Катя, честное пионерское, это из-за Слонихи… — начал Вовка, и лицо его было таким несчастным и виноватым, что Катя больше ничего не сказала.

Все ребята уже начали завтракать, и только наше звено возило ложками в каше и канителилось, чтобы дождаться нас.

Мы уселись и по-быстрому расправились с завтраком.

…Наконец прозвучал горн, и лагерь ожил. Ребята закопошились, побежали в умывалки, начали на террасах трясти простыни. А мы были совершенно готовы и ждали у линейки…

С линейки мы должны были отправиться не в столовую, как все, а прямо в поход.

Нам торжественно пожелали счастливого пути и благополучного возвращения, и мы отправились.

За спиной мы несли рюкзаки с посудой и провизией на целый день. На длинных палках тащили казаны, в которых будут вариться суп и каша. Стёпа, наш физрук и начальник похода, заткнул за пояс топор, Анна Павловна нацеливалась фотоаппаратом снимать первый кадр — «Тронулись в путь!» А Оля, воинственно размахивая поварёшкой, командовала:

— Друг за другом! Не отставать!

До самых ворот мы гордо шагали под звуки горна и барабана, а за воротами пошли уже просто вольным «туристским шагом» — не слишком быстро и не слишком медленно.

Вовка шёл между мной и Мишкой. Его рюкзак был больше наших — в нём, кроме одеяла и провизии, ещё поместилось несколько банок для «живой природы», как объяснил Вовка: для рыб, улиток, лягушек и тритонов, которых Вовка собирался наловить в походе. Там же были и железные коробки для стрекоз и кузнечиков и вообще «на всякий случай» — мало ли случаев может произойти в походе?

В руках Вовка тащил ещё сачок для рыбной ловли. Но и нагружённый, он шёл ничуть не хуже других. Правда, иногда он начинал гоняться за синей стрекозой или жёлтой бабочкой, и тогда приходилось тащить его за шиворот и всё наше звено отставало.

Потом Вовка умудрился проткнуть себе ножом палец (он хотел на ходу выстругать себе палку). Но это сошло благополучно, потому что мы упросили Галку перевязать палец потихоньку и не поднимать шума, тем более что рана была пустяковая и кровь сразу остановилась.

Особых происшествий пока не было. Шли мы не очень хорошо: по тропинке — друг за другом, а на широкой дороге сбивались в кучу, и Стёпа сердился на нас и говорил, что мы не доросли ещё до туристских походов.

Наш отрядный поэт Иля Пельцер продекламировал по этому поводу:

Илька тут же признался, что это он не сам сочинил, а где-то прочёл, но всё равно это было кстати.

А когда мы проходили мимо колхозного поля с овсом и горохом, мы, конечно, не могли удержаться, чтобы хоть чуточку не залезть в горох. По этому поводу Иля заметил:

И тут как раз показался пожилой колхозник. Мы испугались, но колхозник оказался добродушным и приветливо сказал нам:

— Добро, добро! Далеко не лазьте, а с краю пошипите себе. Зелень — она всякая в пользу: витамины. Откуда будете?

— Из «Спутника», — ответили мы и поблагодарили его за горох.

От него мы узнали, что в деревне есть футбольная команда ребят, которую можно пригласить в лагерь на товарищескую встречу.

…Мы шли полями и лесами, под солнцем и в тени, пели песни и просто молчали, на ходу срывали зелёные лесные орехи, и душистые ветки шлёпали нас по лицу…

Стёпа был опытным начальником похода, он догадывался, когда мы немножко уставали, хотя никто в этом не признавался. Стёпа выбирал уютную полянку и командовал:

— Привал пять минут! Ложись!

И мы, сняв рюкзаки, бросались в мягкую траву, а ноги, как бывалые туристы, поднимали вверх и прислоняли к дереву — чтобы лучше отдохнули.

Мы смотрели на синее небо, на маленькие лёгкие облачка, которые проплывали над нами и тут же таяли в синеве, и глубоко вдыхали лесной пахучий воздух…

К обеду мы вышли на чудесную отлогую поляну у опушки берёзового леса. Здесь у нас был большой дневной привал.

…Пробовали вы когда-нибудь лапшу, сваренную на костре, припахивающую дымком, чуть пересолённую? Хлебали её из жестяных мисок, лёжа животом на траве и закусывая хлебом с зелёным луком?.. Вкуснее такой лапши я лично ничего в жизни не пробовал! И все наши ребята были согласны, что это адски вкусно.

После обеда мы отправились на речку.

Это была даже не речка, а просто речушка, маленькая лесная речушка, но я её никогда не забуду.

Мы соорудили на ней запруду. Мы брызгались и обливались с головы до ног. Мы шлёпались животами на дно и воображали, что ныряем с десятиметровой вышки.

И наконец — мальки! Они носились стайками, быстрые, как искорки. Вдруг остановятся, постоят и, сверкнув серебристыми спинками, мгновенно исчезнут и снова появятся совсем в другом месте.

Вот когда мы позавидовали Вовкиному сачку! Мы ловили их руками и майками, но не поймали ни одного. А в Вовкиной банке уже резвилось несколько штук.

Но ведь я говорил, что Вовка хороший товарищ и не жадина.

— Становись в очередь! — скомандовал он.

И каждый из нас получал сачок и вылавливал себе малька.

Но что значит малёк по сравнению с чёрным раком! С настоящим усатым раком, который грозно шевелит клешнёй и норовит ухватить тебя за палец!

Конечно, раков открыл всё тот же Вовка Пичугин.

— Ай-ай-ай! — вдруг заорал он и как ужаленный выскочил из речки.

Он скакал на одной ноге и отчаянно дрыгал другой: на большом пальце болтался здоровенный рак! Мёртвой хваткой вцепился он в Вовкин палец и яростно хлопал хвостом.

Наконец общими усилиями мы разжали клешню и отцепили рака. Палец вспух, и даже выступила кровь, но Вовка был на седьмом небе: в банке сидел живой пучеглазый рак и шевелил усами.

Потом мы поймали ещё пять раков, и один тоже пребольно цапнул меня за палец, так что Вовка перестал быть единственным рачьим героем.

…И всё-таки всё самое необыкновенное случается именно с Вовкой. Даже завидно!

На обратном пути последний привал был недалеко от лагеря. Мы должны были подтянуться, почиститься, чтобы войти в лагерь настоящими туристами, в полной форме.

Горн протрубил подъём, и тут оказалось, что Вовки Пичугина нет. Сначала мы хотели скрыть — наверно, он побежал вперёд, к своим черепахам, — но от Оли не так-то просто что-нибудь скрыть. Хоть до лагеря рукой подать, она всё равно выстроила нас и пересчитала.

— Кого нет?.. Ах, Вовы Пичугина? Конечно, я так и знала!

Чудачка! Она как будто даже была рада, что нет Вовки, потому что она «так и знала»!

Стёпа стал горнить, а мы кричать всем отрядом:

— Пи-чу-га! Вов-ка-а!.. Пи-чу-га-а-а!

И вдруг откуда-то, очень издалека, донеслось:

— Сейча-а-ас!

— Бессовестный мальчишка! Его ждёт весь отряд, а он… — кипятилась Оля.

Мы же помчались на голос — узнать, что стряслось с Вовкой.

— Вовка, где ты-ы-ы?

— Я зде-е-есь!.. Идите сюда-а-а!

Наконец мы его нашли. Он ползал на коленках и шарил в траве руками.

— Что ты потерял?

— Я не потерял, я нашёл…

— Грибы? — спросил Мишка Бортников.

— Крокодилов? — сострил я.

— Сам ты крокодил! — огрызнулся Вовка. — Вот!

Он сунул руку за пазуху и бережно вытащил сначала одного жёлтого зверёныша, а затем другого. Мы так и ахнули!

Это были два крохотных щенка с чёрными мордочками, с круглыми мягкими ушами, с растопыренными лапами в белых «перчатках» и ещё совершенно слепые!..

Их головы, непомерно большие по сравнению с туловищем, плохо держались и тыкались в Вовкины ладони. Они потихоньку скулили.

— Бедненькие… — протянула Галка.

— Хотел бы я знать, какой гад их забросил? — мрачно сказал Мишка.

— Ребята! — Вовка чуть не ревел. — Ребята, давайте ищите! Может, тут ещё есть…

Мы принялись ползать в траве, не обращая внимания на крики ребят, звавших нас. Наконец за нами прибежала Оля.

— Первое звено! В конце концов… — начала она. Но, увидав щенят, замолчала и озадаченно спросила: — Что же с ними делать?

— Как — что?.. Как — что? — Вовка от возмущения даже стал заикой. — Или бросить, что ли? Мы же их выкормим соской!

— Ну ладно, — решила Оля, — посмотрим. Пошли. К ужину опоздаем.

Мы пошарили ещё в кустах и, убедившись, что щенят больше нет, двинулись в лагерь.

…Вовка непременно хотел устроить щенят в спальне, у себя на кровати. Но этот номер не прошёл. Вовке предложили поместить их в живом уголке. Мы переселили черепах к ужам и освободили для щенят самую большую и сухую черепашью клетку. Там Вовка устроил щенятам тёплую постель из сена и тряпок. Даже выпросил у Софьи Львовны немного ваты, чтобы им было мягко и уютно.

Соски в лагере не нашлось, и поэтому пришлось кормить щенят из пипетки. Это требовало сноровки, но мы скоро научились.

Чуть ли не весь лагерь побывал в этот вечер в живом уголке. Всем хотелось взглянуть на нашу находку.

Старшие ребята презрительно обозвали щенят «дворняжками», но Вовка с пеной у рта доказывал, что они настоящие немецкие овчарки.

— Они же жёлтые, — сомневался и Мишка Бортников, — а немецкие — серые.

— Жёлтые, потому что маленькие, — возражал Вовка. — Вырастут — посереют! Ты на морду посмотри: видишь, чёрная, складками. Значит, породистая.

— И шишки есть, — поддерживал я Вовку. — Шишек у дворняжек не бывает.

Каждый из нас пощупал на головах щенят великолепные шишки — признак собачьего ума.

Потом необходимо было выяснить, будут ли собаки злыми. Вовка каким-то особым приёмом разжимал щенятам пасть, и мы все по очереди заглядывали внутрь. Нёбо у щенят было совершенно чёрное — верный признак того, что собаки будут злые.

Из-за того, как назвать собак, мы спорили до хрипоты и чуть-чуть не подрались!

— Верный и Грозный! — предлагал Вовка.

— Дозор и Абрек! — требовал Мишка.

— Джульбарс! Джульбарс! — кричал я.

— Каштан!

— Герой!

— Волк!

— Мальчик!

— Дружок!

— Малыш! — предлагали девчонки.

«Малыш»! Смешно, будто они не вырастут!

Вовка стал доказывать, что это он нашёл щенят, значит, и называть будет он, потому что щенята его.

Тогда я съездил Вовке по шее — пусть не зазнаётся! Если бы мы его не взяли на поруки, так и никаких щенят бы не нашёл. Так что это ещё неизвестно, чьи щенята — его или наши!

Мы так и не успели назвать их, потому что уже стемнело и горны печально просигналили: «Спать… Спать… Спать».

Всегда не вовремя отправляют нас спать! Всегда остаётся какое-нибудь важное незаконченное дело или недоигранная игра. Но ничего не поделаешь. У нас в лагере «железные порядки». Оля уверяет, что это воспитывает волю и закаляет характер.

Мы нехотя поплелись один за другим мыть ноги, а Вовка полез в клетку устраивать щенят на ночь. И, конечно, в темноте как из-под земли выросла Оля и осветила клетку карманным фонариком:

— Вова Пичугин! Для тебя особое приглашение требуется, да? Или ты хочешь, чтобы я выкинула щенят вон? Мыть ноги — и спать!

…Мы ещё долго шептались в тот вечер:

— Видал, у одного бородавка есть с волосами!

— А у другого белая метинка на лбу, как звёздочка!

— А у того, который потемней, одно ухо назад загибается, правда?

— Вовка, а сколько им? Неделя или больше?

— Когда щенки подрастут, — шипел Вовка на всю спальню, — я буду их дрессировать и сделаю из них настоящих служебных собак.

Я сомневался, сделает ли Вовка из них служебных собак: ведь до конца смены осталось десять дней — успеют ли они подрасти?

Наконец один за другим мы всё-таки заснули. Только Вовка ворочался с боку на бок, закрывался с головой одеялом — всё напрасно, никак не засыпалось. Ему всё мерещилось, что щенята непременно выползли из своих тряпок, ползают по клетке, тычутся глупыми мордами в железные прутья, дрожат от холода и жалобно скулят.

Наконец Вовка не выдержал. Он встал и потихоньку выскользнул из корпуса. Очевидно, было уже поздно, и его никто не заметил. Чтобы не шуметь, он отправился босиком.

Потом Вовка рассказывал нам, что никогда в жизни он не видал такой чёрной ночи. Он даже натыкался на деревья и шёл как слепой, выставив вперёд руки.

Фонари горели только у линейки, а за корпусами, где был опытный участок и живой уголок, было абсолютно темно.

Вовка даже боялся, что вовсе не найдёт живого уголка. И вообще было страшновато, а босым ногам холодно. Это ведь была последняя смена, и осенние ночи стали тёмными и холодными.

Он уже подумал: может быть, не ходить? Может, щенята мирно спят, прижавшись друг к дружке?.. Но, как раз когда он решил вернуться обратно, послышалось протяжное тоскливое завывание. Вовка даже не представлял себе, что маленькие щенята могут так отчаянно выть.

Он двинулся вперёд, как только мог быстрей в этой кромешной тьме. Уже близко, где-то здесь, должны быть клетки. Щенята теперь, как нарочно, молчали. Вовка сделал ещё несколько шагов, и вдруг, совсем рядом, раздалось жуткое и протяжное: «Вау-ау-ау!..»

Вовка так и присел… Тишина… И снова, ещё страшнее: «Вау-ау-ау!..»

Нет, это не щенята!.. Вовка едва перевёл дыхание. Он осторожно вытянулся вперёд и наконец рассмотрел возле клетки какого-то огромного зверя. Зверь стоял на задних лапах, поднявшись во весь свой рост. Передние лапы он положил на клетку, уткнул в них морду и выл.

Под ногой у Вовки хрустнула ветка, и зверь заметил его. Поднялись острые уши, сверкнули зелёные огоньки глаз. Зверь оскалился и зарычал. Вовка вскрикнул диким голосом и бросился прочь. Со всего размаха треснулся он лбом о дерево и полетел на землю. Дальше он ничего уже не помнил.

На его крик прибежал сторож Тимофеич. Он подобрал бесчувственного Вовку и отнёс его в изолятор.

Вот как было дело.

Оказывается, не одному Вовке забота о судьбах двух слепых щенят не давала спать. Волновалась и не спала их мать — наш верный сторож Найда.

Как только Тимофеич спустил её на ночь с цепи, она бросилась разыскивать пропавших щенят. Она нашла их по запаху, а может быть, услышала их слабенький писк. Она так страшно выла у клетки, потому что не могла достать своих детёнышей.

Разве можно осуждать Найду за то, что она бросилась на Вовку? Откуда она знала, что он хочет добра её детям? Она ведь даже и не укусила его, а только зарычала: не тронь, мол, лучше!

Вовка сам треснулся о дерево, потому что испугался и побежал, а Найда здесь вовсе ни при чём.

…Мы всем звеном пришли в изолятор, чтобы узнать про Вовку.

— А, космонавты, — сказала Софья Львовна. — Не знаю, как космос, а изолятор вы освоили основательно.

Всё-таки она пустила нас на минуточку в палату к Вовке. Вовка лежал с забинтованным лбом и улыбался. Около него сидели Катя и Оля. Они совсем не бранили его. Наоборот, они принесли ему конфет и яблок.

— Ребята! — закричал Вовка, как только увидел нас. — Тимофеич думал, что никто не захочет взять щенят, потому и занёс их, а теперь всё в порядке. Одного возьму я, а другого берёт Оля. Это ничего не значит, что Найда дворняжка, всё равно она хороший сторож, и щенки будут хорошими. Мы заберём их, когда они подрастут.

— И если тебе позволит мама, Вова Пичугин, — прибавила Оля. Она любила всё уточнять.

— И если ты не будешь орать, — сказала Софья Львовна, входя в палату, — потому что тебе пока нельзя не только орать, но и разговаривать. Скажи гостям «до свиданья».

Когда мы вышли, из окна высунулась забинтованная Вовкина голова.

— Я всё-таки назову своего Верным! — крикнул он.

— Ладно, пусть будет Верный, — великодушно согласились мы.

А Софья Львовна сердито захлопнула окно. Наверно, Вовке снова попало.