По дальним странам

— Ничего. Вернее, как раз решаем, что делать.

— Вот и хорошо. Не хотите ли посмотреть Токио?

Кроме знания английского и японского языков, у него, оказывается, есть еще способность угадывать мысли на расстоянии.

— Мы — с удовольствием,— выразил я эту мысль вслух.

— Тогда мы с женой сейчас приедем.

— Хорошо, ждем вас.

И через несколько минут происходит наше очное знакомство с М. Б. Ефимовым и его женой. Хотя у него европейское лицо, но внешне он ничем не отличается от японцев — те же черные брюки, белая рубаха с короткими рукавами и черный галстучек — повседневная форма среднего японца. Так выглядит все мужское население при дневном, да и вечернем освещении. И женщины днем — в серых блузочках и юбках, а иногда и брючках. Мне показалось, что в обычные дни здесь не утруждают себя демонстрацией туалетов.

Любезная чета Ефимовых приглашает нас в свою машину. И вот мы вкатываемся или, лучше сказать, втискиваемся в донельзя освещенную Гинзу…

Теперь, когда уже прошло несколько лет после моего знакомства с Гинзой, вспоминая свои впечатления, я рад, что добывал в ее особой атмосфере. И вот почему.

На сцене приходится переживать самые разнообразные ошеломления. Может быть, в жизни такие состояния испытываешь не часто, и у творческого аппарата артиста нет достаточной тренировки. Тогда-то и появляется неестественность и наигрыш. Поэтому артисты, я знаю это по себе, всегда с большой жадностью впитывают, накапливают, стараются удержать в себе ощущение от подобных встрясок, испытанных в жизни. Трудность здесь еще и в том, что состояния эти бывают разного характера, колорита, интенсивности, тембра, даже калибра — у них большой диапазон. Существует множество слов, фиксирующих эти оттенки. Любое из этих слов может служить ремаркой. Вот хотя бы некоторые: быть пораженным, ошарашенным, ослепленным, огорошенным, оглушенным; ошалеть, одуреть, очуметь, обезуметь, ополоуметь, обалдеть; и более развернутые: приходить в изумление, диву даться, сделать большие глаза (современный вариант: «сделать квадратные глаза»), руками развести и т. д. и т. п. Но самым главным и весомым, самым серьезным и значительным в этом списке является слово или выражение, определяющее такое впечатление, которое заражает артиста ощущением грандиозности жизни и многие годы может служить фоном его мыслей, восприятий, решений, являться мерилом различных жизненных событий — быть потрясенным.

Лично я такой заряд на многие десятилетня получил от знакомства с Днепрогэсом. «Величие человека» — так бы определил я свое тогдашнее впечатление. Оно было так сильно, что воспоминание о нем не стерли, не сделали менее волнующим и более поздние удивления от грандиозных послевоенных электростанции. К такого рода потрясениям я мог бы отнести и впечатления от знакомства с разработками полезных ископаемых в Качканаре, которые мне довелось увидеть несколько лет назад, когда я с театром ездил в Свердловск.

Мощные экскаваторы и не менее мощные «мазы» на моих глазах переделывали землю, как бы одушевляли ее, вдохновляли отдавать свои сокровища. Набор душевных впечатлений — это тот материал, который, пролежав несколько лет в «сундучке», станет или кирпичом фундамента, или скрепляющим раствором, но однажды поможет почувствовать то, что важно для правдивого изображения человека на сцене в минуту подъема его чувств.

О Гинзе я вспоминаю и тогда, когда размышляю о воздействии на зрителя цветовой гаммой, ритмом цветов, ощущений, о воздействии спектакля гармонией и дисгармонией цвета, о воздействии света на физическое состояние человека. Стоит, допустим, среди мрака какой-то затемненной сцены дать выносным фонарем, рампой, софитом голубую или розовую подсветку, как настроение зрителя перестраивается на мажорный лад.

Я видел ослепительный калейдоскоп реклам Бродвея, Пятого авеню, Эмпайр стейтс билдинг в Нью-Йорке, меня поражали Оксфорд-стрит и Пикадилли в Лондоне, Елисейские поля, Монмартр и бульвары Парижа, Киртнер-штрассе Вены, парки и площади всех европейских столиц и крупнейших городов. Но Гинза!.. Как это говорится в анекдоте при виде жирафа? «Не может быть!»

И все же попробую показать ее, так сказать, в вечерней «декорации». В Токио, по данным токийского муниципалитета, в 1968 году было одиннадцать миллионов триста пятьдесят три тысячи семьсот двадцать четыре человека. И как только я оказался в районе Гинзы, сразу понял: в это можно поверить и без справочников. Больше того, мне даже показалось, что именно в этот вечер все эти одиннадцать миллионов высыпали на улицу, одиннадцать миллионов похожих, для неопытного глаза, друг на друга людей в белых рубашках и черных брюках движутся сплошной стеной и не дают вам пересчитать себя по одному. Но остроты — прочь. Все грандиозное внушает уважение.

Попав в гущу движения, мы не быстро и с осторожностью пробивались, а иногда и вырывались вперед.

Я, кажется, собирался рассказать о Гинзе. Но мое обещание было легкомысленно: я видел ее сверкание издалека и был уверен, что эта задача окажется мне по силам. Но внедрившись в нее, я был оглушен, ошарашен, ошеломлен и т. д. Я не успевал вертеть головой и глазами, чтобы увидеть, запомнить, понять и осознать все, что происходило передо мной. Свет, цвет и движение или, лучше сказать, движение света и цвета — вот что сразу же и прежде всего нокаутирует новичка.

Вверху над вами все цвета и оттенки неонового, аргонового, ксенонового и криптонового свечения мгновенно выстраиваются в замысловатые красочные переплетения, рисунки, орнаменты, иероглифы (для непосвященных это тоже узоры), все это складывается из точек, черточек, кружочков, звездочек, квадратиков, шариков и всех известных геометрии линий и объемов — и тут же рассыпается на мириады искр, исчезает, чтобы через секунду возникнуть снова, и снова исчезнуть, и снова возникнуть, и так до бесконечности. Это сверху. А снизу прямо на вас летят по восьми в ряд белые подфарники или сразу в восемь рядов загораются стоп-сигналы, нигде по международным стандартам не меняющие своего красного цвета. С боков, со стороны магазинов и витрин, у вас вертятся, строятся, ломаются и плывут узоры иероглифов красного, зеленого, малинового, голубого цветов или черного на серебре и золоте. Одним словом, через несколько мгновений вы начинаете себя чувствовать плывущим в причудливом океане, который вздрагивает, трепещет и искрится каждой своей каплей, каждой молекулой, атомом. Когда же мы, чтобы немного размяться, выходим из машины, к калейдоскопу цвета прибавляется какофония устной рекламы. Ходячие человеко-рекламы несут то плакаты, то какие-то размалеванные ленты на палках и громко выкрикивают какие-то слова. Нет, честное слово, если бы я даже понимал по-японски и умел читать иероглифы, сегодня я, наверно, все равно ничего бы не понял. Я, конечно, не смею советовать специалистам, но, может быть, нужна еще одна реклама для ориентации в этом бушующем океане реклам?

…Ваш глаз не успел еще привыкнуть к горизонтальным, как уже бегут вертикальные или косые полосы, или спиралевидные вокруг светящегося бирюзой земного шара. Вам кажется, что вы сейчас подладитесь к ритму этих зеленых сверкающих змей, плавно струящихся на черном фоне, и поймете, куда они вас заманивают, что обещают. Но они вдруг меняют ритм и устремляются в небо скачками и припрыжками, а потом и вовсе исчезают. А в сверкающем море огней образуется черная бездонная дыра, от которой вы не можете оторвать глаз, ожидая появления плавных, извивающихся зеленых слов. Действительно, как неожиданно и помимо моей воли свет и его ритм руководят моим настроением.

От этого напряжения изнемогаешь, но не можешь заставить свои глаза не перебегать от цвета к цвету, от рисунка к рисунку, от орнамента к орнаменту, и постепенно начинает казаться, что ты сам сейчас начнешь струиться, вращаться, мигать и вспыхивать разными цветами и в конце концов рассыплешься пунктиром или многоточием. А там не долго и закипеть и, чего доброго, начать кричать: «Я — чайник!» Сумасшествие ведь часто наступает незаметно для окружающих и самого свихнувшегося…

Мы оставляем за собой Гинзу, и последнее, что я вижу,— это танцующая на золотом экране, постоянно меняющая позы пара — она и остается в моем сознании символом, красивой и наглядной демонстрацией конкурентной борьбы.

Вечер избиения наших нервов закончился очень приятно. Повозив нас и по другим, менее шумным, но не менее кипящим рекламами местам, чета Ефимовых привезла в свой уютный дом. Нас встретил привратник-японец. По японскому обычаю, впервые сняв свои башмаки, располагаемся у столика, на котором любезная хозяйка уже расставляет джины, соки, фрукты. Нас поражает новый фрукт, которого мы никогда прежде не видели и не едали, «некторин» — смесь чего-то с чем-то, кажется, персика с яблоком. После того светошумового шока приятно оказаться в советском доме, в советской семье, как бы на маленьком советском острове в сердце японских островов…

Помня, что делу время, а потехе — час, буду считать, что этого часа я еще не исчерпал. Поэтому объясню, наконец, что же такое Гинза в территориально-административном смысле.

Незнающие могут подумать, что это улица с номерами домов, с адресами различных магазинов и учреждений. Когда говорят о зубном враче на Гинзе, о магазине на Гинзе, то это не значит, что дальше последует номер дома — ничего подобного. Гинза — это департамент города или то, что мы называем районом.

В один из свободных дней, с утра я вышел к подъезду гостиницы и остановился под его навесом. То, что это отель — ощущается сразу: одна за другой и непрерывно подкатывают машины, услужливый швейцар — старик с галунами — подхватывает чемоданы и передает их расторопным боям, которые дежурят у дверей. Вот как любопытно: во всех странах это стремление услужить, помочь содержит в себе также и надежду на чаевые, а здесь чаевых не берут. Это какое-то неожиданное для капиталистического государства негласное правило. Почему же? Самоуважение? Или это оплачивается отелем, хозяином?

Стоя около огромного белого здания отеля и глядя прямо перед собой, я увидел арку надземной железной дороги. Если я расскажу об этой арке и стану утверждать, что она ведет к той самой Гинзе, вы мне не поверите. Пройти надо совсем небольшой путь в несколько метров. Но боже мой! Может быть, в этом царстве света арка оставлена для контраста? Как пройти эту зону грязи и мусорных помойных бачков, каких-то тележек на велосипедах, прислоненных к стене или подвешенных к каменным промасленным стенам, по которым стекает мазут с железной дороги и грязь, мимо тюфяков — на них спят владельцы этих велосипедов и мусорных хранилищ...

Я вышел из-под арки. Какое странное ощущение… Стоит миновать эти ворота ада, пройти всего несколько метров, как, еще не видя, чувствуешь совсем близко от себя невероятно шумную улицу, именно чувствуешь ее по гулу, по шуму шаркающих ног, по шуршанию шин. Днем их еще больше, чем вечером: гуляют и пешком, а по делам — едут. Обильное солнце играет на все тех же бело-белых рубашках токийцев, которые, лавируя и почти никогда не задевая друг друга, движутся каждый в своем ритме в зависимости от темперамента и направления — для пешеходов тут нет ни лево-, ни правостороннего движения.

Интенсивность и напор потоков так сильны, что первое время кажется, тебя неминуемо несет к катастрофе. Однако вскоре начинает отчетливо ощущаться дисциплина движения. Красный светофор — это обязательный «стоп», и накопившаяся у перехода масса ринется вперед только с дозволения зеленого света. Неукоснительная и, я бы сказал, завидная дисциплина. И мне хочется сказать не в обиду, а в назидание московским водителям — сидящие за рулем в Токио к пешеходу относятся с уважением и даже заботливо: на поворотах и углах предупредительно уступают дорогу людям, даже еще сделают рукой успокаивающий или приглашающий жест.

У полицейских будок и в местах больших стоянок ежевечерне вывешиваются бюллетени: в районе аварий столько-то, смертных случаев столько-то. Аккуратность, как видите, это не абсолютная гарантия от несчастий, но все же пешеходу спокойнее и приятнее, если он уверен, что человек у руля проявит скорее заботу о нем, чем озорство, бесцеремонность или безразличие.

Ну, чего скрывать — естественно, все интересно. Вы не можете пройти мимо витрин, не заглядывая в них.

Каждого путешественника влечет свое. Меня привлекали на этот раз выставки магнитофонов, транзисторов, стереофонических проигрывателей, пластинок. Видимо, предполагается, что вкусы у людей разные и самые невероятные. Одному хочется иметь транзистор в виде бутылки — он привык к этой форме объема, она его особенно волнует. Он и музыку-то хочет услышать, отвинтив пробку. А другому — в виде шариковой ручки или человечка. И будьте уверены — и тот и другой найдут вещи по своему вкусу. Да вот они, стоят передо мной в витрине. Япония — страна туристов. И о них здесь заботятся.

Но вы не хотите транзистор. Вы хотите собаку. Пожалуйста. Вот магазин. Тут продаются живые собаки разных «систем», «фасонов» и достоинств. Милые белые и серые японочки (у нас их называют болонками), мопсики, таксы. В большой клетке лежал и умными глазами смотрел на все белый со светло-желтыми пятнами пойнтер. Я с ним познакомился. На третьем или четвертом подходе он меня узнавал. Глаза его оживали. Незаметно от хозяина, впрочем, людей я там не видел, я подсовывал ему театральную карамель, и он охотно брал ее.

Я по-прежнему люблю посещать большие магазины. Современному человеку они в незнакомых городах заменяют старинные рынки. Занимаясь таким древним делом, как продажа, покупка и выбор товара… человек весь сосредоточивается на этом занятии, и за ним удобно и интересно наблюдать. Ведь и покупают и продают все по-разному. Но большие магазины, где можно, не теряя времени, почти мгновенно приобрести необходимое, все дальше и дальше уходят от живописных рынков. При мгновенности взаимодействия характеры почти не успевают проявиться. И все-таки я люблю большие магазины, в них сказывается стиль жизни людей. Но если надо что-то купить, а не просто поглазеть, то лучше отправиться в специализированный небольшой магазин, в нем представлено бесконечное разнообразие только одного предмета.

Кроме того, эти маленькие магазинчики, или, вернее, лавки, интересны тем. что в них можно наблюдать традиционное японское гостеприимство. В такую лавку японец входит, как в дом, произнося фразу приветствия: «Гомэн насай» — «Извините, пожалуйста!», и слышит в ответ «Ирассян масэ!» — «Пожалуйста». После итого можно долго рассматривать товары, расспрашивать хозяина, для чего употребляется та или иная вещь и сколько она стоит, и всегда получишь вежливый ответ. Надо только, прежде чем взять что-либо в руки, извиниться и спросить разрешения хозяина. И даже если после всего этого вы ничего не купите, провожая вас, хозяин скажет: «Премного вам благодарен, прошу опять захаживать».

Кроме эскалаторов самым утомительным в больших магазинах были для меня улыбки девушек, стоящих в шапочках стюардесс у лифтов и бегущих лестниц. Каждому, подчеркиваю, каждому, ступившему на эскалатор или в лифт, она должна приветливо улыбнуться и, не разжимая скрещенных на животе маленьких рук в белых перчатках, отвесить японский и, значит, довольно низкий поклон.

Поклонам и приветствиям в этой древней стране придают большое значение. Прощаясь, японцы долго не расстаются, отвешивая друг другу множество поклонов, при которых руки скользят по коленям.

Кстати сказать, эти обычаи для артистов имеют профессиональный интерес. Все люди, независимо от рас и национальностей, испытывают одинаковые чувства — любовь, ревность, ненависть, чувство долга, материнскую радость. Но выражает эти чувства каждый народ по-своему, в зависимости от обычаев, традиций, просто привычек. Когда впервые я разговаривал с болгарином, то почувствовал какое-то беспокойство, словно что-то в его манерах не совпадало со словами, пока не осознал, что отрицание чего-либо сопровождается у него утвердительным кивком головы. А соглашаясь с моим мнением, он отрицательно, с нашей точки зрения, мотал головой в разные стороны. Так и здесь, в Японии, я с интересом наблюдал долгий обмен поклонами и улыбками, каждая улыбка сопровождалась все более глубоким поклоном.

Для туристов такие обычаи — экзотика, но для артистов в них много поучительного — вот, оказывается, сколькими способами можно выражать одни и те же чувства, одни и те же состояния.

Приятная вещь улыбка! На девичьем лице еще приятнее. Но служебная, обязательная — она опустошает. И, наверно, придя домой, так хочется не улыбаться, а позволить своим губам принять естественное, спокойное положение. Бедные девочки! Мне их жалко, может быть, особенно потому, что я так и не уловил смысла в их присутствии у эскалаторов.

Когда подходишь к прилавку, невольно вспоминается: «не стая воронов слеталась…» — три продавца летят на одного покупателя. Уступок в цене не ждите. Цены установлены твердо. Мы захотели купить себе покрывало на кровать — пусть простят мне такую подробность, но без них не узнаешь характерных мелочей и тонкостей стиля жизни. Я не представлял себе, что эта покупка окажется столь сложной. Какое количество предметов продемонстрировано! Мы пытались объяснить, что нам нужно, переводили это понятие на три языка, показывали руками, телом, рисовали на бумажке. Как, однако, мобилизуется человек, когда ему надо разъяснить свое желание или потребность! Наверно, никогда он не бывает более вдохновенным, чем в подобной задаче.

Возле нас собралась большая толпа продавцов, которые пытались вникнуть в сущность нашей затеи. Наконец, я вытащил носовой платок и расстелил его.

— А-а-а! — догадливо протянул один продавец и убежал, а через минуту победоносно выкладывал коробку за коробкой с носовыми платками.

— Нет,— мотнул я головой.

— А-а-а-а! — сказал другой — и появились полотенца, бесчисленное количество полотенец.

— Нет,— изобразил я тем же способом.

— А-а-а-а! — и появились скатерти, потом простыни, потом… но ни разу то, что было нужно. И хотя все это делалось с явным желанием помочь, я уже был в состоянии близости к аффекту и готов был стучать себя по лбу. Так мы ничего и не купили. Такие вещи случаются в каждой стране. Во Франции Владимир Васильевич Грибков, зайдя в ресторан, долго объяснял на пальцах и знаках, что ему нужна селедка. Но никто ничего не понимал, пока он не нарисовал на салфетке рыбку и не посыпал ее солью из солонки.

Самое трудное — это объяснить самое простое. Например, как сделать понятным, что вам нужна картошка? Вы показываете пальцами круглую форму — вам приносят яйцо. Вы рисуете в меру ваших способностей геометрическое изображение клубня и даже пытаетесь изобразить глазки, а вам, приняв во внимание масштаб рисунка, приносят ананас. И в таких ситуациях безошибочно действует единственный способ, с «указанием на предмет».

Мне кажется, что японцы недооценивают трудностей своего языка, им думается, что его легко изучить. Недавно я получил японский журнал, в котором был небольшой мой портретик — любезные друзья позаботились мне его прислать. Под портретом было что-то напечатано. Что? Не знаю. Но приславший — профессор Иодзаки, знающий русский язык,— наверно, совершенно убежден, что для меня, пробывшего в Японии месяц, японский язык и особенно его письменность пройденный этап.

Однако вернемся на солнечный свет Гинзы. Проходя по ней в деловые часы, я заметил, что ни у одного японца нет в руках портфеля. Деловые бумаги завертывают здесь в шелковые носовые платки всех цветов. Документы носят так, как богомольные старушки носят у нас святить куличи. Несколько другая конфигурация свертка, но принцип тот же. Думаю, что это не только традиция и привычка, но и тонкое чувство стиля японцев. Портфель или папка совсем не годились бы к национальному костюму — кимоно, широкому поясу, особой обуви и похожим на варежки носкам,— в котором японцы ходят еще довольно часто.

Как во всех больших капиталистических городах, в Токио есть такая безрадостная, унылая профессия: медленной походкой, чтобы прохожие успели прочитать, движутся люди, вмонтированные в рекламы. Они рекламируют все — я видел (главное, понял) рекламу обувного магазина «Вашингтон», расположенного на той же Гинзе и в ее боковых ответвлениях.

Обувь, посуда, одежда — куда ни шло. Но вот улыбчивая девушка, изображенная на рекламе, словно забыв девичью скромность, предлагает средства, гарантирующие от материнства. Я допускаю, что такая реклама может существовать, но почему ее должна осуществлять девчата? По многим признакам я почувствовал, что граница между дозволенным и недозволенным, между моральным и антиморальным как-то очень зыбка здесь.

Вот вертится барабан с яркими журналами — медленно, так, чтобы желающие могли вынуть один или другой экземпляр и просмотреть. Обложки так красочны, что неудержимо притягивают. Но это ядовитые краски — журналы сплошь начинены порнографией. В них девушки ню всех параметров, ракурсов и цветов. Между прочим, указаны и их адреса.

В белой форме американский матрос с приятелем рассматривал журнал не без реплик и смакования. Замечал я эти журналы и в руках у молодых японцев. Да и вообще на Гинзе все перемешано. Рядом с рекламой этих непрестанных изданий — «Миматсу вокс галери», то есть книжный магазин. У дверей его стоит бюст Толстого. В этом магазине тесно от народа. Здесь листают серьезные книги, деловито переговариваются, и сквозь очки, досадно частые на молодых лицах, смотрят глаза, озаренные мыслью.

Да, этот огромный город причудлив. Тайные торговцы героином, опиумом, кокаином снуют между порядочными людьми, интересующимися выставками, книгами, театром, поклонниками Толстого.

Мне стало как-то не по себе, когда я в одном из переулков, а точнее сказать, в одном из ответвлений Гинзы увидел, как целая семья уличных акробатов демонстрировала свое мастерство на ковре, разложенном возле палисадника с цветами. Особенно горько было мне смотреть на маленькую девочку. В те часы, когда другие маленькие дети сидят за партами школ, или играют дома в игрушки, или гуляют, держась за мамино кимоно, эта девочка семи-восьми лет выгибала свое детское тельце в акробатическом номере «каучук». И после каждого трюка такими вопросительными и боязливыми глазами смотрела на своего наставника, что казалось, соверши она какую-нибудь ошибку, ее хозяин тут же начнет ее бить. Голод, как известно, не тетка. Но эта форма заработка на шестьдесят восьмом году XX века показалась мне унизительной для достоинства человека.

Как и все в мире, в Японии многое меняется. Даже самураи, которые прежде, перед тем, как сделать харакири, складывали перед дворцом императора свои пожитки и золото, теперь кладут чековые книжки. А эта девочка, как и сотни лет назад ее сверстницы, добывает себе пропитание все тем же древним способом.

Впрочем, такие цирковые номера японцы любят. Они ценят легкость и гибкость человеческого тела — такова их природа. И приходилось не раз поражаться их цирковой виртуозности в обычных бытовых деталях.

Обеденный перерыв, стайки магазинных девушек в серых блузочках навыпуск отправляются в ближайшее кафе, где, ловко играя палочками, едят свой традиционный рис, вылавливая по одной-две рисинки. Нельзя смотреть без восхищения на ловкость их тоненьких пальчиков. Такое можно воспитать только с детства. Для меня, например, непостижимая премудрость освоить эти палочки, хотя я, как актер, могу научиться многому.

С не меньшим удивлением и даже страхом следил я за велосипедистом, который среди снующей толпы, в потоке машин, уверенно продвигался вперед, держа на растопыренных пальцах поднос, на котором стояла миска риса и дымился кофейник. Кто это? Эквилибрист? Нет, это обыкновенный бой из соседнего ресторанчика, доставляющий завтрак клиенту. И какая легкость, изящество, какая свобода движений. Нет, это определенно стиль и традиции жизни страны.

Увлекшись наблюдением подобных уличных картинок, я углубился в бог знает какие дебри, и меня, потерявшего бдительность, унес целеустремленный поток людей. Неожиданно оказавшись в незнакомом месте, нацелился на мачту с вращающимся вроде как бы земным шаром — она видна с порога моего отеля — и смело, уверенной походкой токийского старожила направился в нужную сторону. Но коварная примета словно бы отвернулась от меня, и я попал на какую-то довольно широкую улицу, на которой еще не бывал. Шар на шпиле оказался ненадежной приметой. Таких шаров в Токио, видимо, много. Они попадались мне потом и в других районах.

Днем на Гинзе ориентироваться особенно трудно — не видны опознавательные знаки реклам, по которым, как по маякам можно не сбиться с пути. Эти своеобразные компасы днем бездействуют. Заблудившись, я обратил внимание на то, что здесь нет названий улиц, а номера домов какие-то странные. Нумерация самая невероятная: дом № 5, потом № 8, потом № 3, потом № 20, потом № 6, и дальше в таком же «порядке». Как могла возникнуть такая дикость? Очень просто — эти номера обозначают всего лишь последовательность возникновения домов на улице. Сначала строились далеко друг от друга, потом стали уплотняться и заполнять пустоты. Вот так и получилось, что после восьмого идет третий, а потом двадцатый.

Ну а как же все-таки можно найти здесь нужный дом? И я обратился к прохожему, выбрав такую жертву, которая, как я решил, непременно говорит по английски:

— I'm sorry. Как мне пройти на Гинзу?

— Это и есть Гинза.

— Но мне казалось, что Гинза где-то за углом.

— Нет, это все Гинза А какое место вам нужно?

И тут вокруг меня собрался большой представительный консилиум. Люди выясняли, откуда я пришел, говорили между собой по-японски, для уточнения задавали вопросы и, наконец, указали нужное направление. Но даже и по их точнейшим и подробнейшим приметам выбраться на путь истинный не так-то просто.

Разуверившись в собственной инициативе и частной помощи, я подошел к будке, где сидело несколько полицейских. Мне не нужно было рассказывать о моей беде. Один из них увидел европейца с карточкой отеля в руках, вынул из папки план, расчерченный занумерованными квадратами, и нарисовал красным карандашом мои направления, отметив пересечения улиц. И я, обрадованный такими надежными данными от официального лица, снова отправился в путь... и снова пришел в противоположную сторону. Кажется, в медицине подобные явления называются топографическим кретинизмом.

Дело в конце концов кончилось тем, что добрый токиец, которому я снова продемонстрировал карточку отеля — к счастью, он не говорил по-английски, а я к этому времени так и не научился говорить по-японски,— молча взял меня под руку и привел в «родной» отель.

Ну а как же все-таки попадают в нужный дом? На этот вопрос могу дать совершенно точный ответ: вот так и попадают.

В смене ритмов — своеобразие жизни. И, может быть, нигде не видел я такого причудливого совмещения самых неожиданных ритмов, пластичности и синкопичности, как на улицах Токио. Где можно увидеть такого жонглирующего на велосипеде боя? В его ловкости и необходимость повседневности и в то же время театральное представление. А рядом плавный «перепляс» поклонов; женщина в кимоно, в национальном костюме, который нигде, кажется, не носят каждый день, а за спиной в какой-то карман или складку упрятан ребенок; мужчина в кимоно и в очках самой современной формы. Скрещение эпох, повседневности и театральности. Остановись и смотри и впитывай разнообразную и неповторимую природу человека. Не постигнув этих своеобразных ритмов — не узнаешь народа.

Наше время было заполнено до предела. Свободного почти не оставалось. Но в такой стране, как Япония, увидеть хотелось все же как можно больше. И поэтому, как удобно, что выставки и вернисажи располагаются здесь на верхних этажах больших универсальных магазинов.

Все те же милые Ефимовы повели нас смотреть искусство японской живописи, прекрасное, изящное искусство, тонкость письма которого всегда поражает. Мы на выставке Хиросиги, устроенной на восьмом этаже универмага «Мацуя». Она называлась «Искусство жизни».

Вообще я очень не люблю очередей, но вид нескончаемой очереди в кассы Третьяковской галереи или Выставочного зала в Манеже, или скопление людей на выставке, устроенной Музеем Горького здесь, в Японии, тоже на «верхотуре», или у картин Хиросиги — доставляет мне одно из самых приятных ощущений.

У картин Хиросиги много простых людей. Воскресенье посвятили искусству и эта девушка современного склада, и этот пожилой человек, и этот крестьянин, и этот веселый юноша. Тут, у картин, в их понимании и чувствовании происходит слияние века нынешнего и века минувшего.

На выставке были представлены произведения всех трех династий Хиросиги. Фамилия переходила не по родству, а от учителя к ученику. И то, что Хиросиги III женился на дочери Хиросиги II — это чистая случайность. А династия началась в 1820 году.

Я рассматриваю «Сплетниц Эдо» (так раньше назывался Токио), «Двадцать восемь видов луны» и стараюсь уловить характер и специфику каждого из трех художников. Вижу, как одно письмо, одна манера не исчезают, а развиваются, преобразуются под кистью последующих, как в старинную живопись проникает современность. Вглядываясь в характер изображения, в манеру, в технику, где-то подсознательно улавливаю близость этой живописи, как это ни неожиданно, к искусству Палеха.

Кстати сказать, редакция журнала «Комедия и трагедия» в благодарность за то, что я выполнил их просьбу и написал статью о встречах со Станиславским на репетициях «Мертвых душ», подарила мне альбом с женскими портретами художника XVIII века Утамаро — «Шесть прекрасных женщин». Это прелестные гравюры тончайшего письма, где овал женского лица передан, кажется, даже не кистью, а дыханием художника. В рисунках поражают мягкие, тонкие акварельные краски, их сочетания, к сожалению, пропадающие на репродукциях.

Надо сказать, что жанр портрета в японской живописи очень своеобразен. В европейской живописи и графике он не имеет аналогов, и его не с чем сравнить для ясности представления. На взгляд европейцев, японский художник как бы не старается передать ни сходство с оригиналом, ни точность анатомического строения лица и фигуры определенной модели. Лицо кажется «пустым», на нем только глаза, брови, рот, нос, а все то, что образует мимику и выражение, отсутствует — ни одной морщинки, ни одной характерной линии, ни намека на светотень. Но что сразу обращает на себя внимание — это чистота линий, изящество этих линий женского лица. А физическое состояние модели передается едва заметными нюансами. Например, в рисунке «Девушка, играющая на стеклянной флейте» при обобщенности изображения видно по чуть больше выгнутой линии щек, что она играет на флейте.

Японские художники умеют угадывать тонкую разницу состояний человека. Например, сосредоточенность. Утамаро уловил, чем отличается сосредоточенность человека, читающего книгу и несущего чашу, наполненную до краев. На первый взгляд словно бы ничего не изменено в лице и позе, только, может быть, чуть больше выгнута шея и смещен зрачок глаза. Такая тонкая манера письма требует тонкости и от зрителя. Небрежным, грубым взглядом ничего не уловишь. На беглый взгляд европейца эти женщины как будто бы одно лицо, но японец точно отличает эти лица и читает на них выражение состояния и даже духовного мира.

На другом рисунке изображен портрет знаменитой певицы Томимото Тойохина, выступавшей под именем Иорури и проживавшей в Эдо. На ней черное кимоно с зеленым поясом. В пояснениях к гравюрам о ней сказано: «Это нарядная женщина, разглядывающая концертную программу, весьма изысканная. Мягкая линия лица до подбородка заставляет ощущать крайнее обаяние ее женской красоты. Это действительно одно из творений «золотого века» этого художника».

И действительно, если внимательно и сосредоточенно вглядываться в эти рисунки, то даже на расстоянии почти двух веков и имея в памяти множество картин великих европейских художников, вы не можете не ощутить и своеобразие письма, и тонкость рисунка, и великолепное ощущение цвета, и стройное сочетание красок.

Все гравюры Утамаро тщательно сохраняются японцами в течение более полутора веков. Некоторые из них так популярны, например «Девушка, играющая на флейте», что в связи со стопятидесятилетним юбилеем художника была выпущена марка с ее изображением.

Одну из своих моделей, дочь владельца чайного домика, Утамаро рисовал особенно часто, считая ее, видимо, эталоном женской красоты, и увековечил ее имя в памяти своих современников. Сохранились предания о ее ранней смерти, о том, что даже после замужества, подарив мужу двух детей, она сохраняла свою изысканную прелесть.

Обычно каждый портрет Утамаро сопровождается либо пояснительной подписью, либо стихами. Например, на портрете «Девушки, подающей зеленую чашку на черном лаковом блюдце» (моделью послужила служанка чайного домика Окита, славившаяся своей красотой) приведены стихи знаменитого поэта Катсура Но Маюзуми:

«В чайном домике Нанивая

Есть красавица Окита,

Путешественники останавливаются

В чайном домике

Любоваться ее красотой».

На выставке Хиросиги, как и везде, я столько же смотрю на картины, сколько и на лица людей. Женщина в кимоно и гетах не просто смотрит картину, я вижу по лицу, что ей открывается что-то до боли сокровенное.

В Японии вообще любят живопись и очень чувствуют красоту линии. Это, наверно, тоже национальная черта характера. Мне рассказывали, что нефтяной король Идемицу рядом со своим Кокусай билдинг (это Международный дом в районе Морумаути) построил картинную галерею и наполнил ее шедеврами. Она открыта для посещений.

Театральное искусство Японии, как ни покажется это странным, находится под влиянием русского театра и в первую очередь системы Станиславского. Я заметил, что проникнуть в сущность системы стараются даже те, кто заражен столь свирепствующими в Японии авангардистскими течениями, в частности абстракционизмом. Течения легко подхватываются, но и легко оставляются, потому что не выдерживают проверки жизнью.

Я открыл для себя в Японии вещи совсем поразительные. На основе театра «Кабуки», со всеми его стародавними и романтическими традициями, появилось множество театров, ставших приверженцами реалистического искусства Художественного театра или, проще говоря, выросших на тех же творческих позициях, что и МХАТ. Это театры, имеющие общее название «Сингэки». Одним из организаторов реалистического движения был Хидзиката Ёси. Он посещал в Москве уроки и репетиции Станиславского, считал себя его учеником, последователем его учения, восторженным апологетом реализма и внедрял в театры Японии принципы, полученные из первых рук. У него было и есть много единомышленников. Один из них Сэнда Корэйя. Кстати сказать, его театр «Хайюдза» — единственный в этой группе, имеющий постоянное помещение. Мы не напрасно волнуемся. На нас будут смотреть требовательные глаза знатоков.

И по отзывам о прошедших гастролях мы знаем, как серьезно относятся японцы к нашему приезду. Тогда деятели японского театра, в особенности ведущих театральных коллективов «Бунгакудза», «Мингэйдза», «Хайюдза», связывали с приездом МХАТ большие надежды на творческое сотрудничество, стремились как можно полнее использовать возможности общения с его работниками. Газета «Нагоя-таймусу» 7 ноября 1958 года писала: «К нам приезжают мастера лучшего в мире театра, мы должны использовать возможность получения от них ценных советов».

Тогда же на одной из конференций известный актер и руководитель драматической труппы «Мингэйдза» Уно Дзюкити сказал, что в подготовке к приезду Художественного театра должны принять участие не только представители театра современной драмы, а также театры других течений — «Симпо» и «Кабуки». Ибо приезд Художественного театра в Японию событие историческое в ее театральной жизни. Приезд МХАТ имеет большой политический смысл, так как современный театр Японии развивался под постоянным влиянием Станиславского.

Сэнда Корэйя, о котором я уже упоминал, призывал к тому, чтобы не одна «Асахи», являющаяся шефом гастролей, а все газеты поддерживали приезд Художественного театра. И в этот приезд Сэнда Корэйя бывал на всех наших встречах и восхищенно отзывался о нашем «Ревизоре» и «Кремлевских курантах»:

И тогда и теперь до начала гастролей было решено устроить выставку «История МХАТ», на которой представить переводы на японский язык книг Станиславского, книг японских авторов о системе Станиславского и МХАТ, книги артистов МХАТ, фотоматериалы о японских постановках русских и советских пьес, заранее, в квалифицированном переводе издать пьесы, которые включены в репертуар гастролей.

Литература о Художественном театре на японском языке чрезвычайно обширна. Иосио Нодзаки перевел книгу П. Маркова «Шестьдесят лет МХАТ», ему также принадлежит большое количество статей, посвященных советскому и, в частности, Художественному театру. Книгу Станиславского «Моя жизнь в искусстве» перевел Курахаро Корато, «Из прошлого» Немировича-Данченко — Ямада Хадзимэ. Естественно, что все переводы не перечислишь — их немало.

«Театр — лучшее средство для общения народов между собой, для вскрытия и понимания их сокровенных чувств» — никогда не устану повторять эти слова Станиславского и удивляться его мудрости. Сколько раз уже имел я случай убедиться в их глубине и справедливости — в каждой стране, куда приезжал наш Художественный театр. И, в конце концов, эти слова стали для нас символом, девизом при общении со зрителем чужеземных стран.

«Для настоящего искусства нет границ и барьеров, пусть мы не знаем русского языка, но бесспорно, что приезд МХАТ окажет огромное влияние на современный театр» — эти слова Хидзиката Ёси, написанные им в газете «Тюбу Нихон» во время первых японских гастролей МХАТ, являются как бы продолжением мысли Станиславского.

Эстетическое восприятие жизни свойственно всем народам. В нем тоже источник сближения. Эстетический уровень неуклонно растет. Недаром еще Гюго заметил, что прежде поэт говорил «публика», теперь он говорит «народ». Японцам чувство красоты свойственно в высшей мере. Они могут восторгаться оторвавшимся от скалы камнем, часами наблюдая, как в разное время солнце по-разному освещает его грани.

Еще до поднятия занавеса за кулисами появились люди с фотоаппаратами и записными книжками, они прибавили хлопот нашим милым переводчицам, в частности Марике, худенькой девушке, которая своим высоким ростом опровергала представление о японках как об очень миниатюрных женщинах, и заботливой и приветливой Симоко — их просто разрывали на части. Они приводили журналистов и уводили журналистов, приводили фотографов и уводили их, да еще успевали защищать нас от любителей автографов. Автографы!! это, конечно, приятно, но, честно говоря, и мучительно.

Итак, мы первый раз в рабочей обстановке, за кулисами «Ниссей-театра», чувствуем себя, как перед боем. Кто-то будет победителем? Наших закулисных кудесников — гримеров и костюмеров — сейчас мало. Им помогают японские коллеги, которые, как мне кажется, стараются от всего сердца. Одевальщица Киоко, изящная девушка в брючках, ко всем нам удивительно внимательна и даже как-то по-особому расположена. Я, например, каждый день находил на своем гримировальном столике какой-нибудь милый и незначительный подарок от нее — крошечную картинку, миниатюрный веерок, бумажного журавлика, похожего на тех, что в Хиросиме дети приносили обреченному мальчику, чтобы облегчить его страдания. Я заметил это стремление у японцев: сделать другу приятное каким-нибудь необязывающим пустячком, выразить свою доброжелательность. Поздравление с премьерой на карточке, украшенной наивным букетиком, от директора театра — того же происхождения.

Итак, наступает момент, когда утихомириваются все посторонние шумы. И сейчас для нас наступает самое главное. Передать русскую речь на японском языке синхронно очень трудно: японская фраза длиннее. Перевод будет отставать и точным быть не может. И как-то воспримут японцы несколько неожиданный для них в МХАТ гротеск в постановке «Ревизора». Но если гротеск выявляет правду жизни, он не может быть не понят и не принят. В этом я убеждался не раз.

Для меня «Ревизор» в кедровской интерпретации — продолжение и развитие того, что начал Станиславский в «Горячем сердце». Как же расценят японские зрители необыкновенную для МХАТ, написанную как бы масляными красками оболочку, которая выявляет и подчеркивает внутренний мир заскорузлого чиновничьего быта «грустной России»? Мне кажется, что они больше привыкли к тонким психологическим переходам, к тому, что называется «мхатовскими тонами». А «Ревизор» даже нам самим представляется смелой гиперболой этих самых тонких психологических переходов.

И в прошлые и в нынешние гастроли японские зрители почти скрупулезно следили за текстом Горького и Чехова. В зрительном зале множество людей сидели, как с партитурами, с томиками произведений и сверяли написанное с произносимым. Это оказалось обычаем театра «Но», его светского, а не храмового типа. В газетах подчеркивалось, что хотя японцы хорошо знают пьесы гастрольного репертуара, но только увидев их исполнение актерами МХАТ, они по-настоящему поняли Чехова и Горького. Надо сказать, что пьесы Горького пользуются в Японии популярностью с давних пор. Пьеса «На дне», под названием «Ночлежка», была поставлена в 1911 году. «Вишневый сад» и «На дне» для современного японского театра являются тем же, что и пьеса «Тюсингура» для классического японского театра «Кабуки». Так писал Найто Хисао в газете «Асахи».

В год нашего семидесятилетия нам предстоит та же борьба за завоевание человеческих сердец.

Ступенька за ступенькой ведет нас лестница на сцену — вот она, долгожданная и такая, по первому разу, пугающая. Но здесь родные стулья и столы, ревизорские стены, близкие, дорогие помощники. Сейчас на них будут смотреть сотни пар любопытных глаз… Сейчас раздастся привычный голос помощника режиссера: «Начинаем», …но голос не раздается. Переглядываемся: маленькая задержка, почему? Видимо, зрительный зал не дал сигнала. Усиливается напряжение. Кто-то торопливо проходит через сцену… Сердце начинает биться все тревожней… Значит, что-то произошло… Наконец, как и задумано, представители японской дирекции и Михаил Николаевич Кедров проходят за отвернутый занавес на авансцену произнести трехминутное приветственное слово. Официальная часть закончена. Сцена привычно освещается, медленно расходятся занавес.

Мы так и не поняли, чем была вызвана задержка — результат излишней нервозности или что-то другое, более реальное — как говорится, во время спектакля сведения к нам не поступали. Да и хорошо, что не поступали: сосредоточенность и внимание — первое условие творчества для мхатовского актера.

Злых людей на земле много, но добрых, я уверен, больше. Зазвучало за тысячи километров от Москвы гоголевское слово, и замер зрительный зал, превратившись в слух и внимание. Чудесное, всепобеждающее искусство театра — никогда не перестану этому удивляться! Как преображает оно человека, как возрождает в его душе чувства прекрасные и благородные.

…Да, вскоре стало заметно, что перевод отстает: мы уже ушли вперед, а в зале реакция на отыгранное. Великолепно понимаем, что особенность гоголевского текста, колорит и округлость его фраз, гоголевское сочетание слов, его юмор нельзя передать никаким переводом, но, видимо, заглядывание в «синодики» как-то помогает, и хотя реакция отстает — она точная. Но, конечно, в зале не только специалисты и знатоки, а и те, кого мы называем «широкий зритель»,— большинство из них не знает даже и содержания. Мы надеемся, что нас поймут и без слов. Станиславский считал, что актеры должны так владеть своим искусством, чтобы их понимали, даже не слыша текста, как если бы они играли за стеклянной стеной, только видимые,— правду жизни можно читать по выражению глаз, по движению рук, по положению тела. Японские зрители подтвердили своей реакцией, что эта правда им понятна.

Сейчас я мог бы, обложившись вырезками из газет, цитировать и цитировать отзывы о наших спектаклях. Но я думаю, что достаточно утомил читателя в предыдущих главах. Поэтому на сей раз я ничего цитировать не буду, отмечу только, что, очевидно, искусство МХАТ производит одинаковое впечатление во всех странах на европейского, американского и азиатского зрителя. И это нас особенно радует — значит, в искусстве Художественного театра есть что-то общечеловеческое, если разные люди одинаково воспринимают и одинаково реагируют на одни и те же вещи.

Чувствовалось, что с каждым днем, то ли в результате дружеских бесед, то ли под влиянием магии искусства театра, а скорее, того и другого вместе, разжимались кулаки и протягивались открытые ладони — древний символ доверия. Теперь можно себя немного отпустить и перестать быть комком нервов. И, пожалуй, именно с этого момента мы стали способны воспринимать окружающее, незнакомую жизнь во всем ее богатстве и разнообразии, отмечать особенности и необычности.

На приеме в газете «Асахи» я наблюдал за солидным господином, который выделялся своим европейским складом, независимостью манер. Я не знаю, как ведут себя обычно всякого рода магнаты, в нашей московской действительности они не встречаются. Этот был одним из газетных магнатов — его суточный «приварок» исчислялся миллионами иен. Узнав это, я с еще большим интересом стал наблюдать за ним. Вот еще один капиталист, который может мне пригодиться, на сцене, конечно. Хотя материальное состояние не очень толкало его на близость с представителями коммунистического мировоззрения, но он держал себя чрезвычайно просто. Однако в этой простоте угадывалось сознание своей невероятной значительности. Как, какими средствами можно сыграть актеру эту значительность, если доведется? Да, сам он был очень прост. Атмосферу значительности, пожалуй, больше всего создавало его окружение. На него, может быть, и не смотрели откровенно подобострастно, его окружали не прохиндеи и не подхалимы — просто окружавшие не могли забыть о его миллионах. Я никогда не видел королей, как-то не приходилось встречаться, короли теперь так редки. Но я — актер и помню, что говорил о королях Станиславский — короля играют придворные. И, как я имел возможность убедиться, не только на сцене.

Люблю собирать разного рода мелочи: они помогают цепляться за пережитые ощущения, рождают ассоциации, в них как бы глоточек воздуха от прошлого. Вот передо мной лежит маленькая круглая салфеточка, но она для такого слова слишком нежна — на ней надпись: «Инагики темпура». В рыбном ресторане вы можете отведать любые дары моря, которыми заслуженно гордится Япония.

Надо сказать, что время еды в Японии точно регламентировано, и никакая срочная работа, свидание, деловой разговор не заставят японца изменить распорядок дня. Все дела прекращаются и откладываются на «после обеда». Пища принимается три раза в день, и в эти часы неучтиво беспокоить. За едой лучше избегать деловых разговоров, а в случае необходимости следует сначала поговорить о погоде и спросить о здоровье.

Итак, мы приглашены господином Асари в рыбный ресторан на завтрак. Естественнее всего было бы начать так: удобно усевшись, мы приступили к трапезе. Но, к сожалению, все было наоборот, вернее сказать, иначе: сняв башмаки и неудобно приспособив свое тело на полу, мы приступили к трапезе. Но не сразу.

Я уважаю традиции, но мое большое тело не тренировано для длительного пребывания под прямым углом к ногам. И надо сказать, что первые два часа, пока я не одеревенел и не потерял чувствительность, были мучительны.

Мы расположились у круглого колодца диаметром метра в два, обрамленного металлической решеткой, с выступом около тридцати сантиметров — что-то вроде полочки. Это, собственно, и означает стол. Когда вы сидите на полу, этот «стол» подходит к вашей груди. Расстояние достаточное, чтобы палочками добывать еду.

Когда все уселись, появились услужливые девушки в современных платьях и предложили нам для начала всевозможные напитки: джин-тоник, соки, саке, коньяк, пиво и воды — чего только вашей душеньке угодно. Умоляю вас, запомните, что если вы не привыкли питаться в позе прямоугольного треугольника, да еще склонны к полноте, запомните, что каждый лишний глоток влаги не просачивается внутрь, он стоит в пищеводе. Наверно, это как-то отражалось на наших лицах, потому что г-н Асари поспешил утешить нас тем, что сейчас мы будем накормлены очень вкусной «темпура», то есть рыбой, которая обваливается в специальном кляре.

Через некоторое время из круглого колодца, как из оперного люка появляется Мефистофель, появился наш кормилец — полный высокий повар с европейско-японским лицом. Его голову увенчивал поварской колпак того международного фасона, который стал обязательным для поваров всей земли, как фрак или смокинг для дипломата. Он был в больших очках, а в руках держал нож — длинное приспособление для замысловатых манипуляций с рыбой. Не выходя из своего резервуара, он отвесил поклоны во все стороны будущим поглотителям его искусства. Нельзя было удержаться от аплодисментов — это был настоящий театральный эффект.

Через секунду после него появился второй сюжет, внешне явно подобранный по контрасту,— он был худ, но в таком же туалете. Вместе с ним из-под земли выросли столики и доски с сырьем, то, что мы называем полуфабрикатами. И… началось замечательное кулинарное представление. На ваших глазах возникали различные рыбные блюда. С ловкостью фокусника, изящными движениями на салфетки — вместо тарелок — они укладывали разные рыбешки, которые в каждой новой порции меняли конфигурацию и вкус.

Затем наступила очередь начать свою партию девушкам, стоящим сзади. С улыбкой, тоненькими пальчиками поднимали они маленькие кукольные тарелочки с различными соусами и направляли ваше внимание именно на ту, содержимое которой годилось для очередной рыбешки.

Рыбки были очень маленькие, менялись быстро и часто, но наша диафрагма в непривычном положении тоже меняла свою форму — она становилась все более выпуклой и отнимала всякую надежду питаться в привычных количествах и дозах. Это было похоже на муки Тантала.

Во всем же остальном — здесь не было никаких утомительных церемоний, и можно было держать себя совершенно вольготно: хотите, говорите «мерси», хотите, «аригато годзаймаст», это не избавляло вас от усиленного гостеприимства изобретательных кулинаров.

Между блюдами и бокалами то один, то другой хозяин или гость произносили обычные в таких случаях тосты — вставания, к счастью, не требовалось. Слов нет, я чувствовал бы себя, как говорят, отменно, если бы меня не гвоздила мысль, что вечером мне предстоит посещение еще одного национального ресторана, или, как выражались наши товарищи, ресторана по японскому варианту.

А пока завтрак был окончен. Разогнувшись и приняв нормальное положение, мы уселись в поданные нам машины, благодаря хозяев и, конечно, в первую очередь г-на Асари за эстетическое наслаждение, полученное от такой простой вещи, как утренний завтрак.

Вечером нас было несколько советских граждан и три японских деловых человека. Для них это была встреча с практическими целями. Мои товарищи уже давно живут и работают в Японии — им все это было привычно, мне же вновь пришлось удивляться.

Здесь сидели за длинным низеньким столом, дающим возможность просунуть под него нижние конечности — и на том спасибо. Опыт, нажитый утром, правда, не очень облегчал мое положение — диафрагма еще не успела отойти,— что ж, привычки воспитываются не сразу.

Как только мы заземлились, довольно далеко друг от друга — между нами, мужчинами, сели женщины, очень приятные и обходительные, которые исполняли за столом роль хозяек. Таков традиционный порядок подобных приемов. Не буду описывать самих блюд — вкуса словами все равно не передашь, но обязательно скажу, что почти с каждым блюдом менялась и хозяйка. Одна покормит одним и уберет, на смену ей идет другая — с новым блюдом и садится на место своей предшественницы. А ее сменяет следующая.

В перерывах между блюдами на крошечной сцене, где умещалось только два человека, танцевали гейши. О гейшах я расскажу подробно, когда буду рассказывать о Киото. Сейчас же отмечу самое главное — гейша всегда артистка. Гейши выходят на сцену в национальных костюмах и под звуки национального инструмента, под однообразную, но очень мелодичную музыку исполняют танцы. Для нас они танцевали «Лодочку».

Признаться откровенно, мне не очень нравится «искусство» для пьющих, жующих и беседующих. Но здесь это было как-то очень естественно и к месту — я думаю, от правильно взятого тона исполнительниц и всей обстановки.

Честно говоря, в исполнении «Лодочки» трудно разглядеть что-либо особо достопримечательное с точки зрения искусства — это достаточно женственно, но и только.

Как артисту мне интересно проникать в тайны артистической жизни, не похожей на нашу. Когда одна из гейш легко расположилась рядом со мной, сидящим все в той же мучительной позе, я осторожно начал приглядываться к моей соседке. И для меня открылись какие-то занавеси над тайнами, нет, не их искусства, а их присутствия здесь, в подобных местах.

Наверно, это традиции, и японцы не видят в этом ничего дурного, но мне было неприятно — искусство не должно приближаться к вам так близко. Этим оно само разрушает свое очарование. Только что гейша изящно двигалась на сцене, веером изображая ветер — то его затихание, то его порывы,— и было приятно следить, как этот ветер делал видимыми движения воздуха. Там, на сцене, она казалась немного нереальной в своей условной пластике. Теперь рядом со мной сидела женщина в черном парике гейши, пронзенном тяжелыми острыми шпильками (или, лучше сказать, спицами) и украшенном тяжелыми металическими гребнями. Парик не был так уж тщательно прилажен — это вам не Художественный театр, где парики, кажется, просто растут из головы,— и из-под него виднелись явно крашеные медные волосы. Из-под наклеенных ресниц смотрели немного притворные в своем профессиональном оживлении глаза, а гримаса кукольно-розового лица не скрывала усталости. Вне ритмики, вне музыки, вне движений эта гейша превращалась в пестро раскрашенное существо. Где-то мне было обидно за мою профессию, которая очевидно, в разных условиях и в разных социальных заказах используется по-разному и не всегда, с нашей точки зрения, достойно.

К концу ужина ведущая стол гейша затеяла традиционные для этого ресторана игры. Очень простенькие и наивные, во они помогают установить за столом интимную, уютную, почти семейную атмосферу. Как ни странно, почтенные по возрасту и положению люди охотно поддались этой наивности, и скоро уже раздавался беззаботный, почти ребяческий смех. Игра состояла в следующем: стакан плотно закрывается папиросной бумагой, которая схватывается резинкой. На бумагу кладется монетка. Каждому по очереди передается зажженная сигарета, и он должен чуть-чуть прожечь бумагу. Скоро необожженных мест становится все меньше, монетка вот-вот провалится в стакан. И тот последний, по вине которого это случится, штрафуется большим фужером какого-нибудь напитка.

С вокзала «Токио» суперэкспрсссом «Хикари № 21» со скоростью двести километров в час мы мчимся в Киото, бывшую великолепную столицу Японии — город, где старина охраняется с фанатической ревностью, город тысячи шестисот храмов, бесчисленных, украшенных деревянной резьбой дворцов императоров и сёгунов, город множества причудливых пагод. И дворцы и пагоды стоят на разных уровнях, ибо город расположен на холмах, и это придает ему неповторимую живописность.

В Киото сохраняются и тщательно реконструируются сооружения, созданные еще в XIV веке. В 1955 году был восстановлен храм «Золотой павильон», выстроенный одним из феодалов в 1394 году.

Киото — место паломничества туристов со всех частей света. Старина, исторические уникумы в архитектуре и просто бытовые традиции не могут не волновать людей, стремящихся понять прошлое. А здесь, как в любом старом городе, время как бы застыло, овеществленное в древних постройках.

В Киото все, даже промышленность, поставлено на службу туризму. Тут можно приобрести множество всяких сувениров: чайники, веера, открытки с объемным изображением исторических памятников и пейзажей и десятки других этнографических предметов, выполненных филигранно и с большим вкусом.

Итак, наш «Хикари № 21» набирает скорость.

Токио пронесся уплотненной адовой теснотой, неисчислимым количеством строительных кранов, высоких зданий и вдруг исчез. А мы начинаем дырявить одни за другим множество туннелей. Ехать с такой быстротой приятно, но сейчас скорость мешает. Хочется подробно рассмотреть то, что хорошо знаешь по картинкам,— аккуратные пейзажи, маленькие пригородные домики с зелеными, красными, желтыми и синими крышами, зеленые массивчики и как из карт выстроенные пагоды. Свободной и невозделанной земли я не заметил даже тогда, когда рассматривал Японию на более медленной скорости. Участочки бережно отграничены друг от друга больше условными, чем фактическими рубежами.

В быстроте, как в тумане, возникает хребет Тоандзава, город Удавере, курорт Атами с горячими источниками и та Нагойя, которую в прошлый раз МХАТ не обошел своими гастролями. Нагойя — большой промышленный город, но в нем одноминутная остановка — так сберегается время.

И вот мы опять мчимся сломя голову. Нас предупреждают, что скоро океан. За всю свою жизнь с поверхности земли я видел его один раз, во Франции. Но там был Атлантический, а теперь — Тихий. Поэтому мои глаза, пронизывая скорость мчащихся за окном предметов, стараются увидеть безбрежный океанский простор. Но пока еще мелькают только рисовые поля, вода точными линиями отделяет одно хозяйство от другого. Хорошо бы увидеть уборку урожая! Но нам этого не дождаться. Поэтому люди, стоящие по пояс в воде под широкими пагодообразными шляпами и собирающие колосья риса, так и останутся для меня фигурами на картинке.

Устав от долгого мелькания пейзажей за окном, переключаюсь на жизнь в вагоне. В дороге настроения быстро сменяют друг друга и всегда неожиданно. С удовольствием пишу автографы на программке для поклонников и соучастников нашей работы в Токио — они тоже едут с нами.

Отдохнул и снова лбом к стеклу: сейчас слева от меня мелькнет — а ее хочется увидеть даже в мелькании — знаменитая Фудзияма. Существует примета: «Если вы увидите Фудзияму ясно и отчетливо, то дело, по которому вы едете, окончится счастливо». Но она в тумане… Однако дело наше в Киото вполне нам удалось, если не считать дождя, который встретил нас прямо на вокзале. Наверно, именно его и предсказывала туманная Фудзияма. Если в Японии появляется этот вид осадков, то уж и не перестает. И действительно, он сопровождал нас непрерывно. И как только мы выходили из автобуса, над нами сейчас же раскрывали огромные зонты.

Мы торопливо сбрасываем наши вещи в «Киото отель». Уже два часа дня, а программа наша объемна. В три часа мчимся в автобусе от храма к храму. Но их 1000, и мы вряд ли уложимся!

В «Гион Корнер» — маленьком зале со сценой — нам будут демонстрировать чайную церемонию — «тя-но-ю». Эта церемония зародилась, наверно, еще в VIII веке, когда чай был завезен в Японию из Китая. Всю церемонию проделывает хозяйка-воспитательница и ее помощницы — девушки «майко». Происходит это чрезвычайно торжественно. Долго длится церемония омовения чашек, словно священных сосудов,— они будут поданы гостям. Затем церемония заваривания зеленого чая — она разделена на несколько мизансцен: распаривание, накладывание специальных салфеток. Когда-то все это делалось на специальных треножниках, теперь же, в век модернизации, да еще в такой «электрической» стране, как Япония, эти процедуры совершаются на электрической плите. Такое сочетание старины и сегодняшних бытовых предметов, наглядное единение века нынешнего с веками минувшими, можно наблюдать во всех областях японской жизни. Надо, однако, сказать, что японцы обычно пьют и заваривают чай очень просто, как мы с вами, а церемонии — для туристов.

Впрочем, в особо патриархальных семьях этот обычай сохраняется. Церемонию эту можно увидеть, например, в фойе театра. И здесь почтение и торжественность пьющего чай сохраняются в полной мере — каждое движение, словно поклон, подчинено освященным веками правилам.

Ну, а каков же получается сам чай в результате такого торжественного колдовства над ним? Мне показалось, что сидящие за столиками для дегустации два наших актера особенного наслаждения от зеленого чая не получили.

Конечно, можно не сомневаться, что этнографическая чистота и точность неукоснительно здесь соблюдались, но и в самом стиле исполнения и даже в обстановке этих демонстраций что-то напоминало варьете. Как бы это сказать поточнее… ритуальное действо в изложении варьете. У представления была даже музыкальная концовка на «кото» — народном инструменте, нечто вроде наших гуслей.

Затем на сцене этого же маленького театрика нам показали неповторимое искусство обращения с цветами, составления букетов и расстановки их в вазах — икебана. Букеты европейского типа с вольным сочетанием цветов в Японии эстетически неприемлемы. На наших глазах сламывают стволы и ветви, загибают, выкручивают их, придавая всему причудливую форму, обвивают их ветками, травой, цветами — и получается нечто несказанно красивое, это даже не назовешь букетом, а именно произведением декоративного искусства. Нам предстоит посетить специальную школу Согецу, где девушки обучаются этому искусству сочетания форм, красок, тонов и полутонов, расположению цветов и веток по определенным геометрическим схемам. Школой руководит один из крупнейших художников Японии Софу Тесигахара.

Надо сказать, что любовь к цветам и природе у японцев не только личное дело каждого, но это всенародный обычай. Их несколько, и они имеют свои специальные названия: «ханами» («любование цветами»), «юки-ми» («любование снегом»). Особенно популярно «сакура-ми» («любование вишней»). На эти темы сочиняются коротенькие стихотворения — «танка», причем сочиняются не только поэтами, но вообще всеми, кто взволнован красотой цветов или пейзажем. «Танка» обычно создается экспромтом, причем используются стандартные образы и приемы, отшлифованные веками. Вот для примера стихи средневекового поэта Аривара Нарихира:

«Я красотой цветов пленяться не устал,

И слишком грустно потерять их сразу…

Всегда жалею их,

Но так их жаль,

Как этой ночью,— не было ни разу!»

Все в том же «Гион Корнер» нам показали и представление кукольного театра «Бунраку-дза». Эти слова означают «игра с куклой». Представление идет под аккомпанемент семисэна и барабана. Судя по той наивной непосредственности, с какой предаются этому делу музыканты и артисты-кукольники в черных хитонах с капюшоном, но с открытыми лицами, и по тому, как принимают это представление зрители, зрелище в Японии любимо и тщательно сохраняется. Каждую куклу ведут три манипулятора, и куклы эти удивительно подвижны и жизненны в своих движениях — они открывают и закрывают веки и вращают глазами, поднимают брови, раскрывают и смыкают губы, сжимают ладони, двигают пальцами. И в то же время при всем разнообразии их движений за многие века выработалась особая кукольная грация движений.

Обычными сюжетами этих представлений служат средневековые баллады — дзеорури героического или лирического стиля. Баллады читают один или несколько сказителей. Число сказителей увеличилось именно в последнее время. Так что можно считать, что этот древний театр подвергся модернизации. Сказитель кроме диалога, произносимого речитативом, объясняет развитие сюжета, действия марионеток и их душевное состояние.

Среди деятелей театра «Бунраку-дза» есть ряд выдающихся мастеров, членов японской Академии искусств,— например, Тоётакэ Ямасиро наиболее известный из этой плеяды. Если он сейчас жив, то ему, наверно, лет девяносто. А артист-манипулятор куклы Иосида Нанива Но Дзе, наверно, самый старый артист в мире. Он поднял на недосягаемую высоту исполнение женских ролей в кукольном театре.

Представление, которое мы смотрели, закончилось довольно быстро, примерно через час. Если говорить честно, эмоционального наслаждения я от него не испытал — такое искусство можно оценить только разумом, оно может удовлетворить потребность узнавать неизвестное, оно вызывает уважение, но эмоционально меня, по крайней мере, оставило безучастным. Представление кончилось, и нам предложили отправиться в национальный ресторан, подкрепиться суки-яки. Это забавное название обозначает, как нам объяснили, вкусное блюдо из мяса.

Оставив обувь у дверей, вошли в обширный зал, устланный циновками. В моих глазах можно было, наверно, прочесть ужас. Я был готов отказаться даже от неведомого суки-яки. После путешествия по дождю, по сырой погоде, по пагодам, храмам и музеям так хотелось расположиться поудобнее, откинуться, хотя бы просто к чему-нибудь прислониться. Но вместо этого мы снова сложили свои тела под соответствующим углом на циновках вокруг жаровни…

Во время трапезы мэр города Киото произнес приветственную речь. Затем нам вручили чудесные сувениры — маленькие паланкины на колесах, перекрытые, как пагоды, и украшенные султанами и шпилями,— в них рикши возят гейш.

Совсем поздно мы вернулись в свои номера. По привычке включив телевизор, я увидел борьбу сумо. Или это только мне так везет? Когда бы я ни повернул ручку, я всегда натыкаюсь на эту борьбу. И готов поверить, что она идет с утра до вечера и никогда не кончается. Зрелище для меня непонятное: жирные, специально раскормленные мужчины, никак не меньше ста килограммов весом, в черных набедренных повязках. Их головы украшал клок волос, похожий на знаменитый запорожский оселедець. Прежде чем приступить к собственно борьбе, которая длится меньше двух минут, совершают длительный, неторопливый подготовительный ритуал. Они садятся на корточки, поднимают ноги, шлепают себя по бедрам, испускают воинственные выкрики. Зрители отзываются азартным эхом. И все это только для того, чтобы в мгновенно ока столкнуть противника с ковра. Они могут проделывать и смотреть это часами. Наверно, я в этой борьбе чего-то не уловил. Да и зрелище не очень эстетическое. Надо родиться японцем, чтобы понять его азартность и его тонкости. Может быть, дело в том, что схватка кончается слишком быстро, и наш азарт не успевает разгореться.

Когда-то эта борьба проводилась при храмах, чтобы умилостивить богов и выпросить у них богатый урожай. С таким комментарием она для меня более понятна.

Сегодня нам покажут ритуал чаепития по высшему разряду, и на сей раз он будет представлен школой, где обучаются майко — будущие гейши. Эта школа расположена в том же владении, где находится известный «Соловьиный дворец» Нидзёдзе. В нем есть уникальная комната с поющим полом. При каждом шаге раздается певучий мелодичный скрип, похожий на звук вибрирующей пилы. Хитроумная выдумка для безопасности сёгуна, то есть военного правителя,— по такому полу ни один посторонний не мог незамеченным пробраться к нему в опочивальню. Как изворотлив человеческий ум! И сколько таких хитростей можно найти у каждого народа.

Как актер знаю, что в любом представлении многое зависит от исполнения, и мог бы уже этому не удивляться. Та же церемония чаепития, но какое мы получили эстетическое наслаждение. Руководительница школы майко — гейша. До чего она красива! Красива — даже не то слово. В применении к ней ему не хватает всеобъемности, что ли. Она не просто, не только красива, она вся — совершенное произведение искусства. Ее манеры, ее изящные тонкие руки и пальцы, лебединые повороты головы, очертания глаз (без всякой косметики), мягкая, сверхженственная улыбка, то, как она говорят с вами, слушает вас или просто смотрит, очаровывало самых черствых и нечувствительных. Нельзя было не покориться этому совершенству. Когда по ее знаку началась церемония, жалко было отвести глаза от нее самой.

Однако перед нами появилась целая вереница майко. Они проделали уже знакомую нам по чайному домику церемонию. Но как они это проделали! Сначала они подошли к нам, сидящим на полу, и поставили перед нами пиалы и что-то напоминающее маленькие пирожные, вроде птифуров, и какие-то помадки. Затем удалились, уплывая, как лебеди, мелкими шажками, ставя ногу носками чуть-чуть внутрь. Это придавало силуэтам округлость, убирало всякую угловатость. Подавая нам что-нибудь, они так плавно опускаются на колени, что отдельное движение не ощущается, они словно струятся и колышутся. Так же плавно они встают, сложив руки перед собой, и, уходя, кланяются почти одними только глазами.

Вслед за ними, словно послушники, в черных кимоно с белыми поясами и в белых чулках, к нашему удивлению, появились юноши. Такие же ловкие, как и майко. Они помогали девушкам обслуживать гостей.

После церемонии хозяйка познакомилась с нами и завела ни к чему не обязывающий светский разговор. Но вела его так искусно и тонко, без всяких преувеличений, не сдабривая комплиментами, что от него тоже осталось впечатление, как от произведения искусства. Во время разговора она ничего не делала, просто стояла — но была само изящество. Конечно, тут много было и от школы, от воспитания. Но отшлифовать можно только то, что дано человеку природой. Ее гармония была врожденной.

В школе майко обучают предмету, который соединяет в себе пластику, хорошие манеры, умение быть изящной. Примерно то же, что бывает в институтах благородных девиц. Тут и рукоделие, и музицирование, и умение быть одновременно горделивой и покорной — словом, сочетать в себе элементы наилучшего воспитания. Особое внимание уделяется танцу, но не бытовому, не современному, а традиционному, уходящему в глубь веков. Главное в танцах добиться гибкости движений, словно бы в тебе нет костей — так движется хобот слона или змея.

До 15 лет они — майко, потом, с 15 до 21,— уже гейши, а потом уходят, куда хотят. Гейши находятся под покровительством своей хозяйки. Они участвуют в ритуалах, передавая молодым свое умение. Такие школы есть и в Токио, и в некоторых других городах. В этих школах можно заказать приезд гейш для времяпрепровождения, но пригласить их можно только в абсолютно приличную компанию. И всем известно, что никакие вольности при них недопустимы. Для японцев гейша — почти священное слово. Тем более трудно объяснить, почему у европейцев сложилось представление, что гейша — это девушка легкого поведения. А ведь они воспитываются очень строго и целомудренно. И в том же стиле ведут себя с ними японские мужчины.

Иногда гейши участвуют в представлениях театра «Кабуки». В театр их возят обычно рикши. В специальной коляске только ее одну. В потоке машин вдруг мелькнет, как цветок, в изящной повозочке прелестная женщина.

Человек, который хочет жениться на гейше, должен выкупить ее, и тогда она становится просто женщиной. Но выкупить ее не так просто, ибо в выкуп входит стоимость и ее содержания и обучения в школе.

Может быть, для строгого этнографа-японоведа и не пригодятся эти, не очень четкие с точки зрения науки заметки, а нюансы впечатлений для него не такая уж ценность. Но я для души собирал эти черточки чужой и во многом эмоционально непонятной жизни, собирал то, что меня удивляло. В Киото меня особенно поразило то, что людям захотелось и удалось сохранить неповторимый город — не только стройные и нестройные храмы, освященные веками камни, не только величие и богатство пышных дворцов, но самый дух этого города, дыхание его традиций.

Часами могу стоять на Мойке, глядя на подъезд пушкинского дома… И внутренним взором видеть, как выходит человек, один из самых дорогих нашему сердцу, как он идет к Невскому и смешивается с толпой, а потом возвращается. И мысленно в сумеречные часы я стараюсь увидеть, как «по цельным окнам тени ходят», и жду, что сквозь прозрачные занавеси промелькнет силуэт Натали Гончаровой. Мой удел — оживлять в себе чужую жизнь.

И поэтому я благодарный поклон кладу всем, кто умеет сохранять живыми памятники минувших дней, чтобы каждый раз с новой силой вносить их в жизнь сердца новых и новых поколений.

Несколько часов — и высаживаемся прямо у гостиницы «Осака — гранд-отель». Успели к самому началу спектакля-концерта, который составлен из отрывков «Мертвых душ», «На дне» и «Милого лжеца».

В Осака, к сожалению, у нас не было времени для знакомства с городом — всего несколько минут до спектакля, а утром следующего дня мы снова в автобусе и мчимся в Кобе.

Я не стал бы останавливаться на этом пути, если бы проводница нашего автобуса. При посадке миленькая обыкновенная девушка, покорно сложив ручки в белых перчатках, похожая на всех девушек этой тяжелой профессии, скромно стояла в служебной позе у входа в автобус. Но что случилось с ней в дороге, какое чудесное преображение? Может быть, она почувствовала в своих пассажирах хороших, доброжелательных людей? Или ее взволновала показавшаяся из окна автобуса синь моря?! Но только девушка вдруг запела — домашним, милым голосом. И оттого, что не было никакого аккомпанемента, голос был одиноким, нежным и трогательным. Она запела любимую песню японцев «Сакуру» — о цветущей вишне. Этой песней гордятся японцы. Ее любят все, побывавшие в Японии. Наш Владимир Трошин на приеме в газете «Асахи», произнеся для начала несколько приветливых слов, пропел куплет из этой ласковой песни.

Обернувшись к нам, девушка пела с неподдельным волнением. А потом, заглядывая время от времени в маленький песенник, с такой же ласковостью спела блантеровскую «Катюшу», у которой в Японии популярность, пожалуй, не меньше, чем у «Сакуры». Забыв о своей синей пилотке и голубой форме проводницы, она забыла и о своем официальном тоне и превратилась в очаровательное поющее сердце. Почувствовав и наше волнение, наш благожелательный отзыв, она осмелела еще больше и пропела сначала «Подмосковные вечера», а потом «Вот мчится тройка удалая». Заглянув в ее маленький томик, я удивился: песни были не переписаны от руки, а напечатаны. Вот, значит, как любят русскую музыку в Японии! А ведь, казалось бы, такие разные у нас напевы.

В Кобе мы гуляли. Это были последние дни нашего пребывания в Японии. То ли утомленность, то ли начинающая разъедать нас грусть от долгой разлуки с родиной, но только мы начинали чувствовать тяготы дорожной жизни, и уже хотелось ходить по своей квартире, а не по гостиничному номеру, растянуться на своей собственной постели, потолкаться в родном автобусе. Я вдруг заметил, что мы становимся как-то рассеянны, не можем сосредоточить внимания на каком-то предмете. Хотя и здесь было на что посмотреть, чем полюбоваться. Хотя и здесь требовалось внимание и внимание. Я уже привык к тому, что сам передвигаться по городам Японии не в состоянии, и меня обязательно кто-то провожает до отеля — нашлись и люди, что доставили меня в «Кобе-Кокусай-отель», изнемогшего от жары, прямо под спасительный душ. По-прежнему надо было быть внимательным и в ресторанах. У нас нет привычки к дарам моря, и мы долго разглядываем их, прежде чем ткнуть пальцем в какое-нибудь более или менее привлекательное по виду кушанье.

Однако, как ни бываешь утомлен впечатлениями, близко стоящие у берега суда не могут не привлекать сухопутных жителей. Я долго с волнением смотрел па море-труженика, чувствуя особую деловую романтику морского порта. Да еще — рынок. Он здесь какой-то особенный и не похож на рынки других, даже японских городов. Здесь, в мире торговли, обмана, мелкого вихревого движении между лотками и кучами бог весть какого товара и товарца, как-то особенно заметно, что простые люди живут каждодневностью — это чувствовалось в самих их манерах, в ритме их движений, в интонациях разговоров. В гомоне таких мест легче всего понять, что народу, именно народу, не так-то просто живется — это сказывается и в утомленных глазах, и в согбенных спинах, и в жилистых руках...

Отыграв положенные спектакли, мы покидаем Кобо и возвращаемся обратно в Токио.

И вот уже официальные манипуляции в таможне, процедуры у пограничных чиновников, вежливых, сухих и придирчиво любезных. Все! Конец! Мы хотя и в водах Японии, но на советской территории, на теплоходе «Байкал». В 11 часов зазвучат пароходные трубы и раздастся команда: «Отдать концы». А пока…

Нет, это поистине страна сердечности: на берегу, против нашего теплохода, толпа народа. Оттуда к нам летят спирали серпантина. Их столько, что невозможно сомневаться.— производство его в Японии поставлено на широкую ногу и на него всегда спрос. Минута и… образовалась сплошная сетка между теплоходом и берегом. Кажется, что по этому воздушному мосту можно уверенно пройти. А в толпе лица уже близких знакомых: переводчиков Мори-сан, Тасило-сан и Набухи-ко, четы Ефимовых, Симоно-сан и Марики Кабаяси, посла Олега Александровича Трояновского и его жены Татьяны Александровны, а вот и милая, славная Киоко — все смешались. Их приход — это знак подлинной дружбы, ведь они пришли не для какой-то демонстрации, а из искренней симпатии. Да здравствует взаимная симпатия между людьми! Так, между прочим, было везде — в Париже, Нью-Йорке, Белграде, Софии, Лондоне, Вене, Будапеште — везде! И всегда мы воспринимали это как знак дружбы народа с народом.

Плывем домой! «Когда постранствуешь» — нет сладостнее слов.

Мы еще возбуждены, еще клокочет в груди волнение расставания, мы еще никак не можем спокойно приземлиться на каком-нибудь определенном месте, а уж в каюте тем более не сидится. Мы бродим по теплоходу и знакомимся с командой и с пассажирами. Среди них много иностранцев. Но постепенно жизнь входит в свою колею, и мы уже начинаем осознавать, что плывем по морю, славящемуся своими тайфунами. Но!.. И на этот раз все обошлось благополучно, так благополучно, что, ступив на твердую землю, я с сожалением подумал: а может, и надо было его испытать, все-таки интересно. Было бы что рассказать знакомым и даже покрасоваться героизмом. Никак не дает мне судьба этого сделать! Жалко ей для меня организовать хоть маленький тайфунчик.

На следующее утро, когда мы приближались уже к Находке, вдруг в радиорупоре раздался приветливый голос: «Уважаемые дамы и господа! Товарищи! Сегодня — 2 октября 1968 года, среда. Это последний день вашего путешествия в девятьсот миль по Великому и Тихому океану и Японскому морю. До мыса Поворотный, за которым откроется бухта Находка, осталось всего семьдесят шесть миль. За сутки мы прошли пролив Цукару и пересекли Японское море с востока на запад.

Экипаж теплохода «Байкал» желает вам здоровья, счастья, всяческих успехов и дальнейшего интересного путешествия по советской земле. Если вам придется опять путешествовать по морям, мы будем рады встретить вас на борту нашего теплохода. До свидания! Всего хорошего! Капитан Михаил Кох».

Это означало — приехали. А дальше — поезд бодро отстукал расстояние до Хабаровска, где на аэродроме нас ожидал ТУ, так раскинув свои крылья, словно хотел заключить нас в свои объятия. Чего не почудится на родной земле!

НЕСКОЛЬКО СЛОВ НАПОСЛЕДОК

И так, путешествие по разным странам закончено. Я сознаю, что мне не удалось охватить жизнь этих стран всесторонне — для этого там надо жить долго. Но я не посол и даже не пресс-атташе, я артист и совершал лишь кратковременные гастрольные или туристические «набеги». И, конечно, глаз мой выхватывал то, что было интереснее всего артисту. Наверно, летчик, или химик, или строитель увидел бы на моем месте совсем другое. И пусть каждый напишет о своем.

Несмотря на то, что большинство моих поездок — гастроли, меня прежде всего интересовала жизнь вообще, а не только жизнь искусства — это по ходу дела. И к людям искусства я приглядывался именно как к людям.

Я писал не исследование, а только эмоциональное восприятие чужой и во многом чуждой мне жизни. Мне хотелось понять ее ткань, самое интимное в обычаях и нравах, ухватить сходства и различия людей разных стран и национальностей. Мне было интересно и то и другое — в сходстве я чувствовал родственность каждого каждому на земле, в различиях изумлялся гибкости и разнообразию человеческой натуры. Это поражало не только меня, а и всех моих товарищей.

Актер и режиссер МХАТ В. Н. Богомолов рассказывал мне, как на встрече в Японии с работниками детских театров в ходе беседы ему была показана шутка Чехова «Медведь».

Все было нормально до той сцены, когда герой шутки Смирнов возмущенно и грубо требует вдовушку «к барьеру». Сцена эта, с нашей точки зрения, была сыграна совершенно неестественно. Но японский Смирнов не мог себе позволить требовать чего-либо от дамы, а тем более кричать на нее. Он вежливо кланялся и приглашал ее к барьеру, приглашал и кланялся, и разговаривал необычайно деликатно и тонко.

После этого Богомолов показал сцену, как она должна быть сыграна, но японцам это показалось чуждым и даже непонятным. Показ поразил их, так же как Богомолова — их исполнение.

Коллекция моих наблюдений и впечатлений не похожа на коллекцию филателиста или нумизмата — она приносит мне практическую пользу, я употребляю ее в дело, она у меня всегда в рабочем состоянии, и я хозяйничаю в ней, как хочу.

Конечно, люди, с которыми я встречался, не знали, что я смотрю на них корыстными глазами, а я искал и находил в них неповторимое. В самых обычных людях: и в рабочем сцены, влюбленном в театр и артистов, и в «демократическом» капиталисте, и в человеке в лыжной шапочке, исходящем бессильным ядом,— я видел, как конкретно на людях сказываются социальные и иные противоречия. И я благодарю судьбу, что она поставила на моем пути всех этих людей. И вообще, не знаю, что бы я делал без этих моих богатств.

И еще одно очень важное открытие сделал я для себя в этих поездках на собственном опыте и опыте моих товарищей. Тот же Богомолов рассказывал мне, как после встречи японцы преподнесли ему не обычный сувенир, а толстую книгу, в которой стояли подписи всех членов профсоюза детских и юношеских театров, подписи стояли под фразой, в которой говорилось о том, что они борются за мир вместе с нами.

— Этот неожиданный дар до глубины души взволновал меня,— рассказывал Владимир Николаевич.— В ответ я сказал, что нет на земном шаре другой такой страны, которая так бы страстно желала мира и прилагала столько усилий, чтобы этот желанный мир воцарился на земле, как Советский Союз, и я счастлив, что в Японии у нас столько соратников в этой борьбе.

В ответ на эти слова все четыреста человек поднялись со своих циновок и зааплодировали в восемьсот рук, я аплодировал вместе с ними, и в этот миг — об этом, может быть, и неловко говорить от своего имени,— я почувствовал, что в этот миг, перед этими людьми я и есть — Советский Союз.

— Да,— сказал я тогда моему собеседнику,— мне понятно ваше чувство, оно возникало и во мне. Наверно, почти в каждом, при каждой такой вотрече. В такой миг особенно остро обжигает мысль, особенно остро осознаешь, что ты — Гражданин Советского Союза.