Ощущение смерти

…Добиться пользы от хмурой, обозлённой на целый мир Мэй оказалось непросто. Она не без оснований полагала, что Таня злорадствует. Ситуация в её изложении выглядела вполне штатной — Мэй Ли высадилась на скальной площадке, спустилась в жилые пещеры, попробовала установить контакт — но разговаривать с ней никто не стал. Гусеницы покрупнее брызгали на гостью какой-то зловонной субстанцией и пребольно толкались, мелкие просто игнорировали — и ни одна не воспользовалась языком жестов и на приветствие не ответила. И вниз, к озеру, плантациям и главной пещере не пропустили — перегораживали проходы, шипели и щёлкали жвалами. В конце концов нервы у Мэй не выдержали — она испугалась, что гусеницы на неё всё-таки нападут, сбежала наверх и чуть не замёрзла, дожидаясь вертолёта.

Для приличия Таня позадавала вопросы, но понять ничего не смогла. Вроде бы никакого криминала в действиях Мэй не намечалось — она сама в пещерах вела себя точно так же. Может, проблема в запахе? Корица пахла почти как «верительные грамоты» гусениц, но любой сторонний аромат мог исказить смысл послания, как в китайском языке повышение или понижение тона кардинально меняет смысл слова. А скорее всего Мэй Ли просто не повезло. Сан-Хосе любил повторять, что учёный без везения — неудачник, каким бы талантом ни обладал. Чтобы подсластить пилюлю, Таня рассыпалась в похвалах словарю и провела день в компании бывшей соседки, обсуждая все расшифрованные жесты. Ввечеру к ним присоединилась Хава Брох — встрёпанная и потная, но по-прежнему жизнерадостная. Вопреки указанию врача Таня приняла стимулятор — одну таблетку. Хава и Мэй проглотили по три. Мозговой штурм начался.

Через сорок часов у них был словарь «пиджин-гусениш» — как пошутила Хава. Тридцать два жеста. Приветствия, просьбы, возмущение, симпатия, побуждение. Шесть основных запахов — «метка», страх, радость, гнев, тревога, пища. Очень мало — но лучше, чем ничего. На сорок втором часу Мэй и Хава в четыре руки отвели Таню спать — всё-таки девушка ещё не вполне выздоровела.

Катрин Лагранж, покачав головой, прописала ещё сутки в анабиозке, для гарантии. Болезнь и страх все-таки расшатали девушке нервы — очнувшись от целебного беспамятства Таня полностью примирилась с авторитетом Мэй Ли (как-никак именно находчивой китаянке принадлежало право авторства на словарь) и успокоилась относительно Мацумото. Да, японец к ней несомненно привязан, но никаких вольностей не позволял, заботясь о Тане как о сестре. Чего только не взбредёт в голову? Дабы выветрить ерунду, девушка целый день провела рядом с другом. Они вместе собирали вещи для новой вылазки, смотрели Ай-телек и азартно играли в рэндзю. Запросив копию словаря, Таня учила Мацумото языку жестов и хохотала, как неуклюже у него получается. Мацумото тоже смеялся, поблёскивая глазами на счастливую подругу. Ему очень понравились фотографии, особенно огромная гусеница, выползающая из воды с маленьким детенышем на спине — вздыбившиеся контуры подчеркнуло контровым светом, лёгкая рябь воды удачно оттенила тёмный, резкий силуэт. Таня исподтишка, но внимательно следила за каждым движением японца, и к вечеру успокоилась. Ничего. Ничего лишнего и ничего личного.

Ночь перед вылетом Таня нервничала — никак не могла заснуть, ворочалась, мяла подушку, потом плюнула и до рассвета просидела за словарём. Ей до крайности не хватало институтской библиотеки. Вот бы где пригодились исследования земных энтомологов и наблюдения этнографов за первобытными племенами. Мысль, что всё поведение гусениц может оказаться ритуальным — да, необыкновенно сложно организованным, но, тем не менее, инстинктивным, а не осознанным, засела в голове. А как доказать? Живопись — не доказательство, тем паче, что все рисунки абстрактны. Может это у них такой способ освещать помещения или поддерживать микроклимат. Муравьи вон геометрическими узорами веточки и хвою выкладывают, нисколько разумными от этого не становясь. Надо будет провести тесты. Попробовать разобраться, умеют ли гусеницы считать и могут ли решать логические задачи. Таня вспомнила, как тащила гусеницу в пещеру, где слизни напали на малышей — тогда было полное ощущение контакта. Но ощущение ощущением, а факты фактами. Будем думать.

Ей хотелось опять лететь с Мацумото, но командор Грин выбрал Абделькарима — тощий как жердь и смуглый как кофейное зерно саудовец лучше всех водил катер и всегда подчинялся приказам. Кто бы спорил — пилотировал он блестяще. Катер плыл над поверхностью Авалона легко и нежно, словно бы по спокойной реке. Утро выдалось тёплым, над заснеженными низинами поднимался туман, высокие деревья выпростали из-под белых покровов чёрные макушки и, вздрагивая от ветра, роняли маленькие сугробы с веток. Поражала пустота, девственная гладкость равнин — ни единого следа, ни дорожки, ни тропки, только чистый простор. Сложно представить, что спустя пару месяцев всё покроется зеленью, засвистит, защебечет, защёлкает и запорхает. Из мёртвого царства Снежной Королевы планета вновь обратится в цветущий сад. Откинувшись на сиденье, Таня задумалась — получится ли у неё попасть в следующую экспедицию, продолжить исследования. В её пользу — опыт и контакт с гусеницами, да и открытие месторождений кварца не стоит сбрасывать со счетов — везунчиков везде любят. Против — недостаточный уровень подготовки и, как ни смешно, история с кварцем же — решат, что зазнаюсь.

Шарик комма мигнул, Мацумото желал ей удачи. Таня улыбнулась: какой он трогательный. И понимающий, единственный человек на корабле, которому ничего не надо объяснять на пальцах. Никто больше так не умел, кроме Сан-Хосе. Только вчера, рядом с другом, Таня позволила себе осознать — ей не хватает наставника, его насмешек и доброй заботы, его внимания к мелочам, его могучего интеллекта, способного связывать воедино несопоставимые вроде бы вещи. Скорей бы на Землю! К возвращению глупая практикантка станет на четыре года старше и мудрее, а Сан-Хосе останется прежним. И уж он-то точно поймёт, как и о чём думают мохнобрюхие твари. Со словарём! Если корабль долетит… Таня усмехнулась. Словно в ответ Абделькарим добавил громкости в колонки — он любил слушать поп-винтаж, синтетмузыку в стиле двадцатого века, совершенно игнорируя, что у всего экипажа начиналась мигрень от пронзительных «умца-умца». По счастью сквозь переднее стекло уже виднелся контур скальной площадки.

Подхватив рюкзак, Таня быстро проверила, всё ли на месте. Пластиковые контейнеры, пустые и с образцами запахов, спальник с защиткой, аптечка, коробочки с плёнкой, рационы, фонарик, ручной лазер для защиты от слизней, шоколадки, вода, передатчик. Командор Грин велел удостовериться, не берет ли из пещеры банальная рация или гусеницы и её экранируют. Сильфовская одежда за время хранения пропиталась какой-то затхлой вонью. Остаётся надеяться, что гусеницам она не помешает.

Сделав круг над площадкой, Абделькарим спустил трап аккурат в центр.

— Будь осторожна, Таняша!

— Спасибо! — чмокнув враз порозовевшего араба в бородатую щёку, Таня махнула ему рукой и начала спускаться. Удачно пригнанный рюкзак совсем не стеснял движений.

— Я на связи, покружу над горами ещё пару часов! Если что — вызывай! — хитро прищурясь, Абделькарим как умел, воспроизвёл приветственный жест гусениц.

Таня ответила ему тем же жестом:

— Договорились! До встречи!

Знакомый извилистый узкий проход совершенно не изменился — те же острые камни в стенах, тот же гладкий, словно отполированный пол в жилых коридорах, тот же тусклый свет, те же запахи. Но с первых метров Тане стало не по себе. Она остановилась помедитировать, разогнать страхи. Однако тревога не оставляла, и вскоре стала ясна причина. Тишина. Коридоры опустели, ни единой гусеницы не ворочалось в спальне, не чавкало размоченными плодами в кладовых, не шипело на товарок, щёлкая жвалами. Таня заглянула в пещеры верхнего яруса — ни единого мохнобрюхого, ни даже свежих следов жизнедеятельности. Если бы они решили переселиться в другие пещеры, из-за слизней, например, их бы видели на поверхности. Самих гусениц или хотя бы следы. Значит, где-то прячутся… или все вместе работают на полях? Или в озере плавают? Ощущения от пещер оказались странными, но не страшными, смертью не пахло. Пока не пахло? Поправив лямку рюкзака, Таня резко свернула, чтобы подняться на холодный ярус с картинами и осмотреть город сверху.

Стенная роспись исчезла. Точнее камни оказались сплошь заляпаны багряной краской с редкими вкраплениями жёлтой и белой. Назвать это живописью не смог бы и самый заядлый абстракционист. Кое-где проступали отпечатки педипальп, словно художникам хотелось оставить оттиски-автографы на своих творениях. И запахи, море тонких и острых, пронзительных ароматов, как на восточном рынке. Не удержавшись, Таня потрогала бурые потёки краски — благоухали именно они. Аж голова закружилась. На всякий случай девушка взяла пробы и запаковала в контейнер, несколько раз щёлкнула изменившийся интерьер, и только потом встала на цыпочки и выглянула из стенного проёма.

Внизу, вокруг помутневшего озера колыхалось живое море всех оттенков красного цвета. Тысячи гусениц, вздыбившись, сплетясь педипальпами, двигались в едином ритме, словно бы танцевали или молились. Они занимали всё видимое пространство, кроме мокрой, покрытой светящейся слизью дороги, ведущей к главному выходу из пещерного города. Это выглядело величественно и жутко — так завораживает извержение вулкана или солнечный протуберанец. Таня не думала, что население города настолько велико.

Праздник разумных существ, середина зимы, какой-нибудь местный Новый год или биологический процесс — роение, например. И на Ли, на бедняжку, скорее всего поэтому и набросились. Оперев камеру о каменный бортик, Таня сделала несколько общих кадров. Для крупных планов не хватало зумма объектива и мощности камеры. Цифровой аппарат со стабом и моментальной раскадровкой справился бы как плюнул, но не механика. Поэтому хошь-не-хошь пора спускаться. Тане сделалось не по себе от мысли оказаться в толще огромных шевелящихся тел. Если они, испугавшись чего-то, рванутся прочь, то тупо раздавят её. А если проявят агрессию, не узнают свою старую гостью или откажутся воспринимать знаки? Таня вздохнула. Она погибнет, и её именем назовут пещеру. Или гору. Или весь континент… А планету не хочешь, родная?! Фу, как стыдно.

Зацепившись взглядом за шевеление, Таня глянула вниз — огромная темно-багровая гусеница в корчах билась на мелководье. Бедная тварь раздирала себе шкуру об острые камни, выщипывала педипальпами волоски с боков, плевалась мутной жижей. Скатившись на глубину, она полностью погрузилась под воду, потом с трудом выбралась на берег, и, содрогаясь всем телом, поползла наверх. За ней оставался мокрый слизистый след, гусеница явно собралась умирать, от старости или болезни. Сородичи провожали её жестами, похожими на человеческое прощание. Изумленная Таня щёлкнула затвором наугад, чтобы сохранить представление о произошедшем, и тут же следующая гусеница, ещё более массивная, выдвинулась из рядов к озеру. Сомнений не было — мохнобрюхие творили довольно сложный обряд. «Моритури те салютант».

Чуть подумав, Таня сделала базу: сложила вещи и расстелила спальник в одной из ниш верхнего «этажа». Затем крадучись спустилась к нижнему ярусу. Коридоры по-прежнему оставались пустыми, из проходов сильно пахло корицей. Воздух стал плотным, давящим, шум от слитного шевеления гусениц вызывал неприятный озноб. Что-то подсказывало — на открытое пространство лучше не выходить, но Таня рискнула. Решительно сжав кулачки, она шагнула на площадь, в колыхание тел. На минуту гусеницы расступились, волна заглохла. Наступило молчание, прерываемое лишь плеском несчастной твари, ворочающейся в воде. «Ничего страшного, мы общались уже тысячу раз!» Девушка изо всех сил широко улыбнулась и воспроизвела неизменно её выручавший приветственный жест. Ближайшая гусеница стремительным рывком педипальпы сдернула с Тани камеру, чуть не свернув девушке шею. Другая метким ударом жвал пропорола «кожу» на предплечье. Третья плюнула прямо в лицо липкой и смрадной жидкостью, чудом не угодив в глаза. Колени у девушки подогнулись, она поскользнулась и шлепнулась на камни, в слизистое пятно. Истерический ужас овладел Таней, она зажмурилась, понимая, что сейчас её начнут убивать, разорвут на части. Как назло в трагическую минуту, ей не вспомнилось ничего важного — только партия в го с Мацумото, как щёлкали по доске камешки — чёрный-белый. По счастью тело оказалось умнее — извиваясь, как змея, прижав руки к бокам, чуть приоткрыв глаза, Таня поползла по зловонной, покрытой слизью тропе. Девушка понимала — любое неверное движение — и от неё не останется и мокрого места. Мерзкая слизь раздражала лицо, моментально засыхая на коже болезненной коркой. Гусеницы чуть расступились, давая дорогу, и сомкнули ряды, сцепились педипальпами, снова заколыхались в едином, монотонном и жутком ритме. По тяжёлому скрежету и хлюпанью Таня поняла, что давешняя умирающая гусеница из озера ползет в ту же сторону, а громкий плеск возвестил — в воду плюхнулась следующая тварь.

Подъём ползком (до выхода из пещеры Таня не рисковала вставать на ноги) по склизкому, мокрому, крутому и гнусному коридору в сопровождении умирающих гусениц навсегда остался одним из самых тяжелых впечатлений в Таниной жизни. Умирающим гусеницам было больно, страшно и одиноко, всё время больно, невероятно одиноко и чертовски страшно. Они покидали свои жилища, как, наверное, уходили прощаться с жизнью больные старые звери. Мощный инстинкт гнал их вперед, к солнцу, на снежный простор. А Таня чувствовала гусениц так, как если бы была телепаткой, каждый острый камешек, царапающий открытую рану, каждая судорога усталого тела тварей отзывались в ней. Она как умела пробовала помочь обессилевшим тварям, подпирала плечом, подпихивала — а громоздкие туши всё скользили и скользили назад. Таня чувствовала, что её неуклюжая помощь утешает их. Позволив себе встать на ноги, она вспомнила про лазер и, отогнав от себя мысль прекратить страдания несчастных созданий, в двух местах подрезала лед, чтобы гусеницам было удобней ползти.

Наконец впереди замаячило пятно яркого света — авалонский полдень во всей красе, синее небо, бьющее по глазам солнце и двадцатиградусный мороз. Не удержавшись на ногах, Таня упала и вслед за гусеницами покатилась вниз, по скользкому льду, пока не оказалась в куче огромных, застывших туш. Слизь на холоде моментально схватывалась, покрывая тела прозрачными саркофагами. На девушку навалилась тяжелая, липкая, мелко дрожащая гусеница. Дряблое тело твари сдавило грудь и живот, так что перехватило дыхание. Выбраться самостоятельно, приподнять груз или хотя бы дотянуться до лазера Таня не могла и второй раз за день собралась прощаться с жизнью. Что удивительно — страх ушёл, от гусеницы тянуло сонным покоем, удовлетворением, миром. Тварь была счастлива, замерзая. А Таня — нет. К счастью, очередная гусеница, скатываясь по склону, сильно толкнула кучу, сдвинув тела, и у девушки оказались свободны руки. Минут за десять ей удалось вытащить себя из братской могилы и откатиться подальше, к самому краю скальной площадки. Слизь на одежде местами запеклась, местами смерзлась, но «кожа» хорошо держала тепло, только порезанная рука противно ныла, и голова мерзла. Кое-как очистив лицо от запекшейся дряни, Таня набросила на волосы капюшон и достала шарик комма. О, счастье! — умирающие гусеницы не экранировали связь.

— Абделькарим, ты меня слышишь? Вызывает Китаева! Отвечайте!

Комм мигнул, изображение зарябило. Нет контакта. Мацумото? Нет контакта. Командор? Нет контакта. Нет паники! Я кому говорю, нет паники! Хуже, чем перед строем гусениц уже не будет. Комм вырубился с тихим щелчком. Таня глубоко вдохнула воздух, села в асану и несколько минут думала ни о чём, прикрыв глаза. От холода у неё совершенно онемело лицо, она не чувствовала ни щёк, ни губ. Завершив медитацию, девушка взяла шарик, медленно обтёрла о «кожу», согрела в ладонях, встряхнула и снова включила. Потом швырнула шариком комма в скалу — только снег полетел. Оставалось надеяться, что патрульный катер заметит необычное шевеление подле скального города и направится проверить, а что это тут происходит. Пару суток «кожа» с гарантией выдержит, да, будет неприятно, но ничего страшного.

Тем временем из пещеры появлялись всё новые гусеницы. В куче покрытых льдом туш, было не меньше двух десятков тварей. Одно из тел занесло на льду, оно перекатилось через край площадки и с глухим хлюпаньем сорвалось вниз. На всякий случай Таня осторожно перебралась к скальной стенке. Она заметила что-то блестящее, прилипшее к тёмному боку гусеницы — похоже, что кристалл кварца. Дотянуться до него получилось с третьей попытки, зато внутри камешка отчётливо виднелись заветные волоски. С вероятностью, это последний камешек, который она добыла для командора. Она, Татьяна Китаева, облажалась так же громко и бездарно, как и все остальные — контакт издох в прямом смысле слова. Скорее всего, со временем гусеницы утихнут, но соваться к ним сейчас смерти подобно, они просто сходят с ума. Благо ум у них есть — вели они себя совершенно осознанно и их чувства оказались вполне доступны человеческому пониманию. Таня передёрнула плечами, вспоминая, как на неё навалились чужие эмоции — с такой тоской встречать смерть и так спокойно с нею мириться могут только разумные существа. Впрочем, она надеялась выжить. У стенки оказалось не слишком холодно, солнце скрылось за облаками, на снег наползла тень. И… да, прибыл катер!

Смуглая физиономия Абделькарима показалась Тане невыразимо прекрасной.

— Привет! Я поймал твой сигнал, а потом ты пропала со связи. Решил проверить. Что-то случилось?

— Да!!! Спускай трап и забери меня отсюда!

Цепляясь за ступеньки Таня полезла наверх. Абделькарим высунулся из вертолёта подать ей руку и вдруг страшно изменился в лице.

— Куссохтак! Тебе больно?!

— Нет, — улыбнулась Таня. — Я обморозила щёки и слегка повредила руку, но в прошлый раз было хуже.

Абделькарим вдёрнул девушку в катер, бросил на сиденье и ринулся за аптечкой. Таня пожала плечами, удивляясь поспешности, с которой араб заливал ей нос, щёки и губы биогелем, формируя повязку. Она взяла комм «Я сильно обморозилась?»

— Хорошо, что здесь нет зеркала, — буркнул Абделькарим и забегал пальцами по пульту, выбирая маршрут. Таня не стала расспрашивать — подкатила дурнота и девушка свернулась клубочком на сиденье. До корабля они добрались меньше чем за полчаса. Командор спал, Мацумото улетел на дежурство, зато Катрин Лагранж встретила Таню как родную. Пряча улыбку, она заметила, что шестое чувство врача подсказывало — недолго палате пустовать. Так что у вас с личиком, девушка?

Повязку пришлось снимать под наркозом. Когда Таня очнулась, хмурая врач объяснила, что на щеках, носу и подбородке — химические ожоги третьей-четвертой степени и как именно мадемуазель Китаевой удалось не заработать болевой шок, она Катрин, себе не представляет. Требуется пересадка кожи и мягких тканей, причём гарантировать идеальный косметический эффект она, Катрин, не берётся. На Земле прелестное личико несомненно приведут в полный порядок и могут даже улучшить, но пока придётся немножечко потерпеть, потому что в анабиоз до Земли больную с такой ерундой никто не положит. И слава богу, что в глаза ничего не попало. Операция и постельный режим минимум на две недели, потому что в капсулу третий раз за короткое время рискованно. Постельный — значит вставать только до туалета, не умываться, есть жидкое, не смеяться, не плакать, не поднимать ничего тяжелее носового платка. И Ай-телик ограничить и сеть.

— «Что же мне можно делать?» — крутнула комм Таня.

— Вышивать крестиком, — констатировала Катрин. — Рисовать в блокноте. Слушать аудиокниги. Разговаривать тоже лучше не надо.

Таня покорно кивнула и, нахохлившись, завернулась в мягкое одеяло. Чувствовала она себя вправду скверно. Незнакомое ощущение физической немощи — не слабости от выздоровления, не холода или жары, а именно постоянного, настырного недомогания не отпускало её.

Загрузка...