Покаяние

3. 1991 г

В феврале тысяча девятьсот девяносто первого Мартина думала, что ее сводная семья всегда будет такой же сплоченной, ведь она столько над этим работала. Еще был жив Сайрус, Джулиану было восемнадцать, Грегори – двенадцать. Практика Сайруса процветала. Пациенты приходили к нему со всеми возможными недугами: он и принимал роды, и вправлял кости, и лечил рак, и никого, казалось бы, не смущало, что он говорит с едва заметным акцентом. У Мартины практика появилась не так быстро: когда в середине семидесятых они переехали сюда из Нью-Йорка, людям в этой сельской части Колорадо легче было смириться с врачом-иранцем, чем с женщиной-юристом, но к зиме дело пошло и у нее. Оба были универсалами, вынужденными браться за все случаи, как если бы они жили в прошлом веке, когда ни у врачей, ни у юристов не было никаких специализаций, потому что их везде было мало. Будние дни у них были заполнены работой, у детей – уроками, а выходные – лыжными гонками и походами. Мартина беспокоилась, как все будет, когда уедет Джулиан, которого взяли в лыжную сборную Миддлберийского колледжа, но она знала, что они будут часто видеться, ведь они с Сайрусом собирались посещать все его соревнования и привозить его домой на все праздники.

Когда двадцать восьмого февраля Джулиан позвонил ей из их небольшой больницы, Мартина сразу поняла, что случилось что-то ужасное и что их сплоченная семья распадется раньше, чем он уедет в Миддлбери. У нее крутило живот, пока он, запинаясь и сбиваясь, рассказывал, и толком она ничего не поняла. Диана в больнице, но уже мертва, Энджи в шоке, ей дали успокоительное, Роберто и Ливия уже едут. Голос Джулиана звучал отстраненно, как будто он тоже был в шоке, но Мартина поняла, что дело не только в этом.

– Дерево, мам. Она врезалась в дерево. Мы с Энджи поехали сразу после нее, но она ехала быстро, слишком быстро, и начала спускаться по «Большой дуге» без нас. Когда мы доехали… – Его голос дрогнул. Он звонил по единственному телефону-автомату в больнице, у зала ожидания, и на заднем плане слышалась больничная суета: резкий писк и разговоры медсестер.

Мартина тяжело сглотнула, загнав горькую желчь обратно в пищевод. «Большой дугой» члены лыжной сборной прозвали узкое зигзагообразное ответвление «Тупика» – крутой трассы, ведущей к лыжной базе. По бокам «Большой дуги» растут ели и тополя, и когда лыжник поворачивает, то действительно скрывается из виду, но Диана не могла ехать настолько быстро, чтобы Джулиан и Энджи ее не нагнали. Ей было всего семь, она все еще съезжала с черных трасс плугом, и участвовать даже в детских соревнованиях ей было рано. Джулиан и Энджи соревновались каждую неделю, и Джулиан преуспел в скоростном спуске. Той осенью он вымахал выше метра восьмидесяти и стал весить девяносто килограмм, квадрицепсы у него были такие большие, что дети говорили, что у него ноги как стволы, и эти мышцы позволяли ему выдерживать гонки по крутым скользким склонам на скорости около ста километров в час. Неубедительно звучал не только голос Джулиана. Неубедительной была вся история.

– С Роберто и Ливией не разговаривай, – сказала она. – Не говори о случившемся.

– Я не могу не разговаривать с ними, мам. Они захотят знать, что произошло. И она правда врезалась в дерево. Мы с Энджи…

Мартина перебила его, боясь следующих слов.

– Иди как следует умойся холодной водой и выпей кофе. Я сейчас приеду. Ты был пьяный… или накуренный. – Это был не вопрос, и Джулиан не стал отнекиваться.

– Мам, – сказал он только. Больше ничего. Она слышала в его голосе страх, легкую дрожь, которая появлялась, когда он знал, что сделал что-то не то. Вот что его выдавало. С того самого момента, как он научился врать, когда самое худшее, в чем мог провиниться ее пухлощекий мальчик, – это стащить печенье или забыть смыть за собой в туалете.

– Джулиан, я сейчас разговариваю с тобой не как мать, а как адвокат. Не болтай. Говори только, что она ехала слишком быстро и врезалась в дерево.

Мартина лихорадочно перебирала варианты, и у нее кружилась голова. Без алкоголя или наркотиков не обошлось, это точно. Он же подросток, в этом возрасте они экспериментируют. Может, они накурились и оставили Диану без присмотра. Если так, Делука могут засудить его за халатность, а еще его могут привлечь за хранение марихуаны. Но все могло быть еще хуже. Что, если он влетел в Диану и та столкнулась с деревом? Мартина нечасто имела дело с уголовным правом, но теперь гадала, можно ли квалифицировать такое столкновение как причинение смерти по неосторожности или – еще хуже – непреднамеренное убийство. Что бы там ни произошло, если она не придумает, как взять ситуацию под контроль, жизнь Джулиана может быть разрушена.

Очень скоро Мартина поняла, что ситуацию едва ли контролирует. После прощания с Дианой в церкви Иоанна Крестителя соседи пришли в дом Делука с запеканками и печеньем, всем подали виски и чай, и собравшиеся толпились вокруг Ливии и Роберто, утешая их и перешептываясь. Но когда выразить соболезнования подошла Мартина, глаза Ливии потемнели.

– Проваливай, – прошипела она и перешла на итальянский, что случалось редко. – Vai via, и сына своего забери. Я знаю, что Джулиан в этом замешан. Анджела ни в чем не виновата. А моя Диана и подавно. – Ливия сказала это так тихо, что никто больше ее не услышал, и Мартина попятилась и ушла как можно скорее, чтобы не разгорелся скандал. Она потянула за собой Джулиана, оставив Энджи сидеть на диване одну: на глаза у нее навернулись слезы, но плечи и спину она держала прямо, как солдат.

Ливия что-то знала, просто Мартина не знала, что именно: призналась ли Энджи, что они пили или курили траву, а может, свалила все на Джулиана. Джулиан уверял, что Энджи не стала бы ничего рассказывать матери, потому что сама осталась бы виноватой, но Мартина сомневалась. Она хотела, чтобы Джулиан держался подальше от Ливии с Роберто. И от Энджи. Она не знала, рассказал ли ей Джулиан всю правду или что-то утаил, а Энджи его покрывала, или это Энджи натворила еще что-нибудь, а Джулиан покрывал ее. Спустя несколько недель Мартина все еще слышала шепотки, которых первое время ожидала, потому что Лоджпол – маленький городок, где любят посплетничать, но она думала, что все постепенно вернется на круги своя и шепотки утихнут, но нет: то случайная фраза, то телефонный звонок, и все хотели знать, что же случилось на самом деле, как держится Мартина с семьей, и ее подозрения подтвердились. Джулиан всегда был сорванцом, у него была репутация шкодного мальчишки, который пойдет на все, чтобы выиграть соревнования, и всегда готов попробовать новые трюки, на которые другие дети не отважились бы – например, вращение на семьсот двадцать градусов или прыжок с обрыва. Его тренер по лыжам уже давно советовал Мартине утихомирить Джулиана, а теперь позвонил и предложил на некоторое время прервать тренировки, чтобы Джулиан пришел в себя и оправился от того, что оказался причастен к смерти Дианы. До конца сезона оставались последние соревнования, и Мартина отказалась, но она понятия не имела, как далеко зайдут непрекращающиеся сплетни и не спровоцируют ли они вдруг Ливию. Оградить Джулиана от семьи Делука было недостаточно. Ради его же будущего его нужно было увезти из Лоджпола.

Сайрус с ней согласился. Он видел результаты вскрытия, и некоторые травмы были нетипичны для лыжника, врезавшегося в дерево.

– У нее зафиксировали травмы, которые обычно и получают в таких случаях: разрыв аорты и перелом позвоночника, – и будет трудно доказать, что все было не так, как говорит Джулиан, но я все равно беспокоюсь. У нее сломаны обе большеберцовые кости, а это чаще всего происходит, когда один лыжник сталкивается с другим.

Мать Мартины жила в Нью-Йорке, где они с Сайрусом познакомились, и это казалось логичным решением. Джулиан может доучиться там, найти работу на лето, а осенью уехать в Миддлбери. Они позаботятся, чтобы следующие пару лет он проходил летнюю практику в Нью-Йорке, а на праздники они могут приезжать к матери. Так Джулиан будет подальше от Лоджпола и от семьи Делука.

Когда Мартина и Сайрус сказали Джулиану, что он переезжает в Нью-Йорк, Грегори не было дома, он ушел с ночевкой к другу. Джулиан сел на пол и стал водить пальцами по шерстяному ковру, ероша изображение древа жизни, и, не в силах встретиться взглядом с родителями, прятал глаза за непослушными волосами, которые отрастил, подражая Курту Кобейну. Когда он запустил пальцы в ворс, рисуя узоры на единственной семейной реликвии из Ирана, которая осталась у Сайруса, тот уже собрался отчитать его, но Мартина накрыла его ладонь своей, безмолвно напомнив, что им нужно обсудить более важные вещи.

Сначала Джулиан сопротивлялся.

– Это… Так нечестно. А как же мои последние соревнования? И тренировки весной в межсезонье? Их нельзя пропускать. И еще же школа?

– На соревнования ты останешься, – сказал Сайрус. – А на весенних каникулах будешь осваиваться у бабушки. Придется найти другой способ держать себя в форме до того, как будешь кататься за Миддлбери. И пойдешь в школу недалеко от бабушкиного дома.

– Я выпускной пропущу. – Это Джулиан сказал уже более равнодушно, обводя пальцами дерево, а не запуская их в ворс.

– У тебя будет выпускной в Нью-Йорке. Мы приедем к тебе и отпразднуем, – сказала Мартина.

Джулиан не произнес вслух того, о чем думал на самом деле, – «А Энджи?» – потому что к тому времени Мартина уже запретила ему с ней встречаться и даже видеться где-либо кроме школы и тренировок. И Мартина понимала его чувства, правда понимала. Джулиан и Энджи всегда были вместе. С того дня, как они познакомились в первом классе, Джулиана не существовало без Энджи, а Энджи – без Джулиана. Они были как два спутника, вращающиеся по орбитам друг друга, неразрывно связанные невидимой магнитной силой. Но их любовь как первый поцелуй, и только, со временем ее сила гравитации ослабнет, а сама она низведется лишь до всполоха в памяти, когда наступит главная часть его жизни, та часть, в которой он пойдет в колледж, найдет работу, будет влюбляться в других девушек. Мартина не верила в существование вторых половинок. Биологический отец Джулиана умер, когда тот был младенцем, а меньше чем через год она вышла за Сайруса. У них был долгий счастливый брак, и она любила Сайруса так же, как любила первого мужа. Джулиан может начать новую жизнь, когда уедет в Миддлбери, подальше от Лоджпола и Энджи, подальше от всего, что случилось на той трассе.

Мартина боялась Ливии, боялась, что та может что-нибудь сделать, если узнает правду или подумает, что виноват Джулиан, пусть это и не так. Изначально Мартина и Ливия подружились потому, что кроме них в городе не было работающих матерей, и Мартине нравилось, что Ливия – этакая несгибаемая владелица ресторана, но в ней была мстительность, какая-то чернота внутри, из-за которой она была готова вынуть душу из любого, кто перейдет дорогу ей или ее семье. Мартина наблюдала это бесчисленное множество раз: Ливия затаивала злобу на их общих друзей, сотрудников ресторана, даже на детей, если те отказывались играть с Энджи, когда они с Джулианом были еще маленькие, или обижали Диану на детской площадке. С детьми она сводила счеты не сразу, по-крупному и нет, например роняла на пол кусок их именинного торта или, если им нужно было залепить ссадины на коленках, говорила, что в ее уродливой желтой сумке нет пластыря. Когда Джулиан и Энджи начали встречаться, Ливия, ревностная католичка, считавшая секс до брака смертным грехом, оскорбилась тем, какое их свидания предполагают времяпрепровождение, и свела дружбу с Мартиной на нет. Еще до случившегося с Дианой у нее был на Джулиана зуб, и Мартина знала, что нельзя давать Ливии шанса наказать его за потерю любимой дочери.

Неделю спустя Джулиан уехал. Пока они летели из маленького лоджпольского аэропорта в Денвер, а потом из Денвера в Нью-Йорк, Мартине пришлось мириться с его раздражением. Джулиан не хотел разговаривать с ней, не стал есть в аэропорту и в самолете и не улыбнулся, когда в иллюминаторе борта «Континентал эйрлайнз» показалась панорама Нью-Йорка.

– Смотри. – Мартина подтолкнула его локтем, кивая на мутноватый овал. – Вон башни-близнецы, статуя Свободы…

– Я знаю, что это статуя Свободы, мам. – Слово «мам» он произнес так, будто оно ядовитое. – Я ведь, блин, не ребенок. Мне восемнадцать. И я уже был в Нью-Йорке. Я тут родился, и к бабушке мы ездили.

– Ну, – сказала Мартина, стараясь не показать, что уязвлена, – уже несколько лет прошло. В последний раз мы приезжали, когда тебе было тринадцать. Обычно это бабушка ездила к нам. Я просто думала, вдруг ты не помнишь…

– Помню. Я все помню. Я и так помню, что это за здания, и что я должен радоваться, и что должен вести себя с бабушкой вежливо. – Его бесцветный голос стал на октаву ниже. – И я и так помню, что вы с папой выслали меня из Лоджпола. Подальше от Энджи.

«Тебе напомнить почему?» – подумала Мартина.

Он дулся всю дорогу в такси из Ньюарка и не смотрел по сторонам, когда они проезжали через тоннель Линкольна и по Вест-Сайд-Хайвей, когда ее мать показывала приготовленную для него спальню (кровать, на которой в детстве спала Мартина, была теперь покрыта темно-синим одеялом, стены голые, чтобы Джулиан повесил что-то свое), когда ели китайскую еду за маленьким столом в тесной кухне. Мать Мартины вынесла тарелку печенья с шоколадной крошкой, и Джулиан выдавил из себя улыбку.

– С тех пор как умер твой дед, мне было некому их печь, – сказала бабушка, – так что я рада, что ты приехал. Буду о тебе заботиться.

Он отодвинул стул – ножки скрипнули по полу – и покачал головой.

– Спасибо, ба. Можно я завтра съем? Я не голодный, я бы лучше вещи распаковал.

Он обнял Мартинину мать, но не Мартину, и с силой закрыл дверь в спальню, но не так громко, чтобы Мартина могла сказать, что он ею хлопнул.

– Пусть идет, – сказала ее мать. – Ему наверняка нелегко.

«А должно быть легко?» – подумала Мартина. Она провела пальцами по шероховатой дубовой столешнице.

– Ты хоть знаешь, виноват ли он? – Голос ее матери стих до шепота. – Из-за него произошел этот несчастный случай или нет?

– Он был или пьян, или под кайфом, мама, он и не отрицает. Сказал, что Диана уехала слишком далеко вперед и они ее не догнали, но, я думаю, это не все, что-то он недоговаривает. – Мартина скрестила руки на груди, удерживая вопрос, ответ на который страшилась узнать (Джулиан сбил Диану или нет?), потому что это навсегда изменило бы отношение ее матери к Джулиану. Пусть уж она лучше злится на Мартину, чем на него. – Хватит об этом, ладно? Теперь уже как есть.

– Но разве обязательно разъезжаться? Я все равно не пойму, почему бы вам с Сайрусом и Грегори тоже не перебраться сюда. Или выяснить, что произошло, и просто разобраться с этим.

Предложение «разобраться» Мартина проигнорировала.

– Потому что мы живем в Лоджполе. У меня там практика, я долго строила клиентскую базу. У Сайруса пациенты. У Грегори там вся жизнь.

– А у Джулиана нет? – Ее мать встала и выбросила контейнеры из-под еды в мусорное ведро, затем вытерла со стола. Орудовавшие тряпкой руки были покрыты пигментными пятнами, и Мартина постаралась не думать, как ее мать сладит с обозленным подростком.

– Джулиану все равно скоро уезжать в колледж. Его жизнь в любом случае бы изменилась. Кто знает, вернется ли он вообще когда-нибудь в Лоджпол? Дети не всегда приезжают обратно домой после колледжа.

– Они приезжают домой на каникулы.

– Мы сами будем приезжать сюда на каникулы или ездить отдыхать вместе, поедем на машине на пляж в Джерси, или во Флориду, или кататься на лыжах в Вермонт. Мы приедем к нему на выпускной в июне, а потом в сентябре, чтобы отвезти в Миддлбери.

Мартина постаралась сказать все это как можно увереннее, как если бы точно знала, что все делает правильно. Каждый вечер она размышляла о том, как поступает с Джулианом. Скорее всего, они с Энджи накурились: Ливия идиотка, если думает, что в тот вечер Энджи просто была в шоке, что расфокусированный взгляд и красные глаза – это из-за успокоительного, которое ей дал врач, и Мартина знала, что Ливия из тех матерей, что отчаянно ищут виноватого, но ведь он не нарочно, даже если и виноват. Несчастные случаи – часть жизни, и она не хотела, чтобы этот случай разрушил жизнь Джулиана.

Из спальни, которая в этой манхэттенской квартире была куда ближе к кухне, чем у них дома, Джулиан услышал их разговор, и его передернуло от того, с какой легкостью мать перечеркнула всю его жизнь. Она даже не рассматривала возможность, что он не замешан в произошедшем, и, хотя он действительно замешан, неверие матери в его потенциальную невиновность оскорбляло. Он достал плеер и надел наушники, чтобы не слышать остальных ее слов, и развернул письмо, которое Энджи дала ему в его последний день в школе. Он прочел его уже раз десять, если не больше. Ее приняли в два вуза – Нью-Йоркский университет и Род-Айлендскую школу дизайна, но в Род-Айленде стипендия больше, да и в любом случае мать не отпустит Энджи в Нью-Йорк. Они все равно будут жить рядом и смогут видеться, а в общежитиях есть телефон. Они все равно будут вместе, а их родителям об этом знать не обязательно. Они любят друг друга, и никто их не разлучит. Он обвел пальцами эти последние слова, написанные неряшливым почерком Энджи: вот бы бумага была на ощупь как ее кожа после секса, теплой и пульсирующей, но это всего лишь бумага. Неважно – Энджи права.

Он просидел в спальне весь вечер, выйдя только в туалет и почистить зубы. Когда мать и бабушка легли, он выскользнул на кухню за печеньем, встал у окна и смотрел на огни.

В одном бабушка была права. Его мать не знает всей правды и никогда не узнает. Никто не узнает, потому что тогда Ливия убьет Энджи. Может, не в прямом смысле, но в переносном точно. И его убьет – возможно, в прямом.

Траву Энджи купила у бородатого оператора подъемника, который работает на горе, сколько они себя помнят, и это Энджи уговорила Джулиана покурить перед последним спуском. Они спрятались за деревьями позади хижины, где обычно греется лыжная команда, выкурили косяк, а потом встали на лыжи и стали ждать. Энджи хихикала в предвкушении. Она тогда покурила первый раз, Джулиан – второй. В первый раз ему не понравилось – он скорее чувствовал тревожность, чем что-либо еще, но надеялся, что сейчас все будет по-другому. В ожидании прихода они в шутку начали бороться и, смеясь, свалились на землю, их лыжи и палки перепутались. Он поцеловал ее, а она набила ему за воротник снега. В то мгновение ему хотелось, чтобы ничего не менялось, чтобы время застыло и он остался бы с Энджи навсегда. Он и представить себе не мог другой жизни, не мог представить, как это – хотеть этой другой жизни.

Когда они наконец поднялись на ноги, Энджи пожаловалась, что все еще ничего не чувствует, и выхватила у Джулиана из кармана фляжку. Только позже он поймет, что она прикончила все ее содержимое, каким-то образом выпив столько водки, сколько вмещается в три-четыре шота. Склон к тому времени почти опустел, и они уже опаздывали, поэтому повернули назад и снова взобрались к хижине, чтобы забрать Диану: тренер детской группы выговорила им за опоздание.

Они решили съехать по «Тупику», потому что он крутой, веселый и часто пересекается с более простой трассой «Изгиб». Диана может ехать по «Изгибу», который через определенные промежутки сливается с их более крутой трассой, и они будут приглядывать за ней и ждать на каждом пересечении. Диана согласно кивнула, желтый помпон на ее шапке подпрыгнул, и она тут же покатила по «Изгибу». Не успели они последовать за ней, как Энджи позеленела, согнулась у края трассы и выблевала всю водку. Джулиан закричал Диане, чтобы она остановилась, и осторожно вытер Энджи лицо пригоршней снега.

– Я слишком много выпила за раз, – сказала она. – А еще я не обедала.

В голове у Джулиана звенело, мир вокруг колебался – приход он точно ощутил, а когда взглянул на трассу, Дианы уже не было. Она или не услышала, как он ее окликнул, или обиделась, что они мешкают. Энджи снова вырвало, и он повернулся к ней.

– Езжай, – простонала она. – Я догоню.

Когда ты под кайфом, время тянется, как ириска, и иногда съеживается обратно, поэтому Джулиан не знал, как долго простоял с Энджи. Он покатил прямо к «Тупику», чтобы нагнать Диану и избежать скандала, который устроит Ливия, если решит, что они позволили Диане кататься одной. Джулиан еще ни разу не катался под кайфом, и ему казалось, что он не съезжает по трассе, а парит над ней. Обычно, когда он летел вниз, адреналин подпитывал его на сложных участках, помогал квадрицепсам взять на себя амортизацию, а разуму – сосредоточиться на том, как ехать еще быстрее, и подсказывал, где повернуть, чтобы проскочить в направляющие ворота, и помогал выкладываться по полной, несмотря на горящие мускулы и лыжи, которые подскакивали на изрезанном бороздами снегу. Но сейчас Джулиан плыл над ним, не чувствуя ни тряски, ни боли, ни своей действительной скорости, и когда он подскочил на гребне там, где «Изгиб» впервые пересекается с «Тупиком», то взмыл в воздух и стал оглядываться по сторонам, чтобы посмотреть, не остановилась ли Диана их подождать. Казалось, он завис в воздухе на целую вечность, словно ястреб, балансирующий на воздушных потоках. Он приземлился, заметил ниже по склону какое-то движение и, затерявшись в лабиринте кайфа, решил, что догонит Диану прежде, чем трасса кончится, и они вместе подождут Энджи, так что он продолжил спуск – парил и летел, со свистом разрезая воздух. Было уже поздно, и деревья по обе стороны трассы отбрасывали густые тени, но это неважно, ведь он хорошо ее знает. Диану больше не было видно, и на следующем пересечении трасс он подпрыгнул на гребне так высоко, как только мог. Ему казалось, что он непобедим, что он может пролететь в прыжке шесть, девять, двенадцать метров.

Глухой удар, с которым он приземлился, поверг его в шок. В сумеречном свете ее было не разглядеть, она скрылась под гребнем, как пешеход в слепой зоне. Когда он обрушился на нее, столкновение поглотило почти всю его скорость. Потрясенный, он лежал на боку и не сразу понял, что врезался в Диану. Он мог бы поклясться, что она уехала дальше, и думал, что налетел на пень или одинокий куст, но вот оно – ее тело, отлетевшее под дерево к самому краю трассы, переломанное и безжизненное, словно тряпичная кукла, корпус неестественно выгнут. От удара с нее слетели шапка и маска, желтый помпон сиротливо лежал посреди трассы. Он рванулся к ней, слишком растерянный, чтобы сделать что нужно. Он знает, как проверять пульс, умеет оказывать первую помощь, он просто ничего этого не сделал.

Непонятно, сколько он простоял так, пока не показалась Энджи. Он замахал руками, закричал, и она резко затормозила и охнула. Они стояли рядом, Энджи снова и снова шептала: «Господи-господи-господи», выдыхая надежду на божество, которое, по опыту Джулиана, не отвечало ни на какие мольбы.

– Она врезалась в дерево?

– Я… Я не знаю, как так вышло, – сказал, запинаясь, Джулиан. Он и знал, и в то же время нет. Сердце колотилось, под теплой курткой собирался пот, и от ощущения липкости он теребил шов под мышкой. Он вдруг понял, что ему не нравится быть обкуренным, что он никогда, никогда больше не хочет чувствовать себя так, как сейчас. А Энджи знает? Она видела? Лес вокруг него шатался, и он прикрыл глаза ладонью, еще не понимая, что в голове стучит не из-за травы, а из-за сотрясения мозга.

– Она врезалась в дерево, – сказала Энджи. На этот раз это был не вопрос, и Джулиан ей не возразил. – Блин, блин, блин. Нужно позвать помощь. – Она посмотрела на него, в глазах – паника.

Джулиан нагнулся и вытащил Диану из-под дерева на трассу, подавив приступ тошноты и сделав вид, что голова у него не кружится. Он врезался в нее, теперь это ясно, но как он мог не заметить ее до столкновения?

– Жди здесь. Я поеду за лыжным патрулем, – сказал он. – Я до них быстрее доберусь. Ты лучше будь здесь, когда она очнется. – И он помчался вниз быстрее, чем на соревнованиях, адреналин перекрывал всю расслабленность от кайфа. Он понимал, что Диана, возможно, не очнется.

И теперь он сидел в бабушкиной квартире, и его сердце колотилось при одном только воспоминании. Вот бы все переиграть, отговорить Энджи курнуть перед последним спуском, тогда ее бы не вырвало и они не стали бы останавливаться, тогда он не ехал бы так быстро и не прыгал бы так высоко, тогда он добрался бы до лыжного патруля раньше, хотя они сказали, что Диана наверняка умерла на месте. Но жизнь не переиграешь. Теперь он это знает.

Он не возразил, когда Энджи сказала, что Диана врезалась в дерево, ни тогда, ни потом. Насколько она могла судить, так и было. Они договорились сказать патрулю, что видели, как это случилось, потому что Энджи не хотела признаваться, что курила траву и пила водку и что потом ее вырвало, – признаваться во всем том, из-за чего Диана оказалась на склоне одна. И когда Энджи рассказала, в каком гневе была ее мать, как трясла Энджи за плечи, пока в шее у нее не хрустнуло и голова не закружилась, он с незыблемой ясностью понял, что никогда не сможет рассказать правду ни Энджи, ни даже собственной матери.

Иногда вечерами он винил Энджи в том, что она предложила покурить и выпила столько водки, что ее вырвало, и из-за этого они потеряли Диану из виду. В другие вечера он винил Диану в том, что она уехала без них. Может, она спряталась под гребнем специально, чтобы над ними подшутить. А может, остановилась передохнуть и не знала, что сверху ее не видно. Но чаще всего, и сегодня тоже, он винил себя, потому что он, возможно, заметил бы ее, если бы не накурился.

Сердце у него колотилось, бесполезный адреналин, который он не мог утихомирить, только мешал. Он доел печенье и, не забыв вытереть крошки, открыл шкафчик и сделал глоток виски из запасов покойного деда, а потом еще глоток – побольше, чтобы унять стучащее сердце. За окном белыми, красными и желтыми огоньками мерцал город, его здания и улицы, над бабушкиной квартирой на шестнадцатом этаже и под ней – человеческое море.