Покаяние

4. 2016 г

Внимание всего Лоджпола приковано к Норе. Все только о ней и говорят. Но в Центре содержания несовершеннолетних правонарушителей округа Пиньон она всего лишь еще одна девочка. Может, даже меньше, ведь она так до сих пор и не заговорила. Первую неделю она безвылазно провела в тюремной больнице, где ей давали целую кучу лекарств – непонятно, действительно они были ей нужны или нет, и непонятно, помогли они ей или нет, но небольшую овальную таблетку, которую она обычно принимает от депрессии, ей не давали. Теперь она живет с тремя девочками. Они знают, что ее зовут Нора только потому, что один охранник, вводя ее в спальное помещение, назвал ее имя другому.

– Нора Шихан, номер один-ноль-два. – В дверях она мешкает, и охранник вталкивает ее внутрь. Слева и справа в этой комнате из шлакоблоков на четверых девочек две двухъярусные кровати, два небольших стола – вмонтированные в стены литые куски пластика – и вмонтированные в пол две круглые табуретки. – Верхняя койка слева. Одежду и предметы личной гигиены складывать в пластиковый контейнер под кроватью.

Нора стоит на пороге другой жизни, о существовании которой и не подозревала, и сжимает в руках свои вещи: запасная пара спортивных штанов, запасная футболка и толстовка, нижнее белье и носки, всё изрядно поношенное; зубная щетка, паста, брусок мыла – это новое. На ней еще один комплект из штанов, футболки и толстовки и кроссовки на липучках, все это ей выдала охрана после личного досмотра с раздеванием. Лодыжки и запястья до сих пор саднит от наручников и кандалов, которые она носила последние восемь дней (когда ее арестовали, иногда в больнице и по дороге в суд в Лоджпол и обратно), и она тянет вниз рукава толстовки, которая ей слишком велика, чтобы скрыть покрасневшую кожу на запястьях.

– Мы с тобой соседки по кроватям, – говорит самая щуплая из троих девочек. Она сидит на верхней койке и читает книгу, но кладет ее на шерстяное одеяло, чтобы изучить Нору.

– Нет, – говорит самая крупная, – мы сокамерницы. Здесь изолятор, Жаклин. Это тюрьма, а не летний лагерь.

Эта девочка, Парадайз, лежит под той койкой, что займет Нора. Для такой койки Парадайз слишком высокая, почти метр восемьдесят. В другой жизни она могла бы играть в школьной баскетбольной или волейбольной команде, может даже играла бы за колледж. Но она здесь, потому что в очередной раз попалась на продаже мета: его варит тетя, с которой она живет. Ноги у Парадайз лежат на металлической перекладине в изножье кровати, и на слове «тюрьма» она хрустит костяшками пальцев.

Парадайз права. Она знает, что права, ведь, хоть ей всего шестнадцать, она побывала в изоляторе уже трижды, а ее тетя отмотала столько сроков, что не сосчитать. Когда Парадайз с тетей обе на свободе, то живут вместе в трейлере и обмениваются впечатлениями. Тетя хорошо зарабатывает на продаже мета – больше, чем зарабатывала бы, работая в местном магазине «Все за доллар», – и не собирается завязывать; ей просто нужно придумать, как не попадаться.

Третья девочка, Мария Элена, лежит на койке под койкой Жаклин, смотрит на Нору и прищуривается. Она не такая высокая, как Парадайз, но тоже не помещается на койке. Ноги она тоже положила на металлическую перекладину в изножье кровати, на одном носке – дырка на всю пятку, и сквозь нее виднеется грязная кожа. Все койки слишком маленькие, и единственная из них, кто полностью поместится на тонком поролоновом матрасе, – это Нора. Нора меньше и младше Жаклин, Парадайз и Марии Элены. Меньше и младше всех остальных девочек здесь.

Мария Элена встает и забирает у Норы вещи. Это мог бы быть дружеский жест, приветственный, но… Одежда, которую выдали Норе, Марии Элене не по размеру, но она забирает новую щетку, пасту и мыло и запихивает в свой контейнер, а свои протягивает Норе. Марию Элену (произносится на одном дыхании, как будто это одно имя, а не два) судят за вооруженное ограбление, хотя ее подбили только вести машину для побега и в самом ограблении она не участвовала. Ей семнадцать, и здесь она впервые. Парадайз ходит за ней хвостиком, хотя это уже третий ее раз, и она действительно виновна в том, что ей вменили.

Мария Элена и Парадайз забрасывают Нору вопросами («За что тебя посадили? Что ты сделала? Первый раз?»), но она не отвечает, и они теряют интерес. Если она, как и Жаклин, собирается молчать о том, что сделала, то и насрать. Молчать о своем преступлении – не то же самое, что похоронить стыд, и, что бы она ни делала, ей не удастся соорудить тихую гавань и спрятаться в ней от последствий своих действий. Они возвращаются к разговору, Жаклин возвращается к книге, и никто больше не обращает внимания на новенькую, которая взбирается на свою койку и ложится лицом к стене, свернувшись в калачик, как собака, пытающаяся сделаться как можно меньше.

Девочки догадываются, что Нора выросла в доме, где у нее своя комната, что по выходным она ходит на тренировки по футболу, а ее мама водит минивэн. Может, они даже на лыжах катаются всей семьей. Глядя на нее, они представляют себе занятия фортепиано, поездки на каникулы и новую одежду к школе. Каждое движение выдает россыпь зацепок о ее прежней жизни. У нее ровные белые зубы, ее регулярно навещает отец, и они, плывя за ней в облаке сладкой ванили, практически чувствуют запах капкейков, которые мама, наверное, печет ей на каждый день рождения. Раньше у Норы были привилегии, которых не было ни у одной из остальных девочек, привилегии, которые они презирают, но с которыми ни за что не расстались бы так легкомысленно, как это сделала она. Их догадки подтверждаются, когда адвокат приходит к Норе в третий раз – очевидно, не государственный защитник по назначению суда, а адвокат, на которого у ее родителей, судя по всему, есть деньги.

Правда, здесь Нора одета в такие же ношеные штаны, как у всех, занимается в одном со всеми классе с теми же учителями. Девятиклассники проходят азы математики, двенадцатиклассники тоже. Из естественных наук – только здоровье человека, ни химии, ни физики, ни биологии. В средней школе Нора учила испанский, но здесь его не преподают. На западе Колорадо латиноамериканцы составляют всего двадцать процентов населения, но больше тридцати процентов их детей здесь, и они и так говорят на испанском дома. Но даже если бы они не знали испанского, государство не оплачивает малолетним преступникам изучение иностранных языков. Раз в неделю – изобразительное искусство. Хорошо, что Норе нравится рисовать, потому что альтернативы нет. Никакой керамики, лепки или фотографии: расходные материалы для этих занятий слишком дорогие. В свободное время дети смотрят тот канал, на который настроен телевизор. «Нетфликса», «Прайм-видео» и ютуба нет. Телевизор заперт в металлической клетке, но иногда, если кто-нибудь просит, охранник переключает канал. За это порой приходится оказать услугу, обычно – на лестничной клетке, где нет камер.

Все девочки знают: несмотря на то, что здесь Нора от них не отличается, в суде ее привилегии снова дадут о себе знать. Кое-кто нещадно над ней издевается, и она думает, что стала их новой мишенью, но на самом деле большинство девочек боятся. Все они травят других и сами подвергаются травле. Каждый день Нора плетется из спального помещения с четырьмя бесцветными стенами на завтрак, где все теснятся за столами, а потом – на занятия, где изучают то, что она проходила в шестом классе. Она упирается взглядом в пол или в стену. Когда она ходит, то держит руки за спиной, сложив большие и указательные пальцы ромбом, чтобы охранники видели, что в руках у нее нет ничего запрещенного. Она не просит ни добавки, ни дополнительных материалов для рисования, ни переключить канал. Она по-прежнему молчит. Если бы не алые волосы, она сливалась бы со стенами. Она почти невидимка.

Один из гособвинителей, толстый мужчина с красными щеками и высоким голосом, сказал в суде, что Нора не желает сотрудничать со следствием, но это не так. Она соблюдает правила, делает все, что от нее хотят, только на вопросы не отвечает. В пластиковом контейнере под кроватью она хранит лист бумаги, на котором нарисовала календарь. Она смотрит на него каждое утро после пробуждения и каждый вечер перед сном, гадая, когда выйдет отсюда, и, зачеркивая крестиком очередную клеточку, означающую новый день, надеется, что он будет последним. Обычно такие центры – только этап пути, но Нора еще не знает, что пробудет здесь куда дольше остальных девочек. Некоторых через семь или десять дней заключения выпустят: либо ждать суда под надзором родителей, либо, в случае мелких правонарушений, освободят условно-досрочно. Другие, как Нора и ее сокамерницы, либо слишком опасны, либо неоднократно судимы и останутся здесь до суда. Центр делится на два сектора: один – этот следственный изолятор, другой – воспитательная колония для уже осужденных и заключенных под стражу несовершеннолетних, но Нора с сокамерницами видятся только с девочками из изолятора. Мальчиков они видят редко, а с детьми из воспитательной колонии вообще не пересекаются. Все, что происходит за пределами их мирка, – тайна.

В свободное время девочкам, которые хорошим поведением заслужили все возможные послабления, разрешается находиться в комнате отдыха своего отряда, смотреть заключенный в клетку телевизор, играть в настольные игры или рисовать. Однажды Нора рисует брата. По бокам у него мини-ракеты, из каждой вырывается пламя и дым. Его длинные растрепанные волосы развеваются по ветру, под костюмом супергероя выпирают мышцы. Он сдвинул брови, силясь догнать злодея вдалеке. Карандаш Норы зависает в воздухе: она думает, нужно ли ему что-то типа бэтмобиля или для этой его версии достаточно, к примеру, суперскорости.

– Я спрашиваю, это что, твой брат? – Гремит голос Марии Элены. Она, кажется, раздражена. – Которого ты застрелила?

Парадайз, стоящая рядом с Марией Эленой, шепчет что-то ей на ухо, а затем, глядя на Нору, смеется, и они уходят. В прачечной что-то напутали, и Мария Элена в бордовой толстовке, а не в синей, как все остальные. Возможно, такие носят девочки в другом отряде или мальчики. А может, даже мальчики из воспитательной колонии. Мария Элена идет словно кинозвезда, покачивая бедрами, – может, это потому, что ей вдруг досталась бордовая толстовка. Жаклин, которая раскладывает рядом с Норой солитер, улыбается и говорит: «Хорошо у тебя получилось», но чары рухнули, и карандаш безвольно осел у Норы в пальцах.

Вдруг на плечо Норы опускается рука и сжимает его, и она вскакивает. Это охранник, тот, что помоложе. В основном они усатые и седые или, если это женщины, с плохо окрашенными волосами, но этот стрижется ежиком, потому что хочет служить в армии. Мускулы у него на руках вздуваются под формой, которая ему явно мала: наверное, все свободное время он проводит в тренажерном зале.

– Вставай, – говорит он. – К тебе адвокат.

Он хватает Нору за локоть и оттаскивает от рисунка. Этот охранник никому из девочек не нравится. Его крошечные глазки так и бродят за ними, голова на толстой шее поворачивается как у ящерицы. Нора, ища поддержки, оглядывается на Жаклин, но та показывает синяк на руке и переводит взгляд на охранника. Те девочки, которые здесь уже достаточно давно, знают, что он из тех, кто ожидает от тебя услугу за переключенный канал, а иногда он ожидает, что ты окажешь ему эту услугу вообще ни за что.

Он не надевает Норе на талию цепь, как в те дни, когда она должна ехать в суд. В такие дни он всегда затягивает цепь слишком туго и улыбается. Она не разговаривает и потому не может пожаловаться, но уже знает, что все равно бы не могла. Теперь она бдительна, бдительнее, чем когда ее только арестовали, но сохраняет отрешенное выражение лица и скрывает свои чувства от окружающих. Когда охранник слишком сильно сжимает ей локоть, она не говорит ни слова. Она делает вид, что ей не больно, и ведет себя так же, как и всегда: молчит.