Покаяние

5. Октябрь 2016 г

Спустя двенадцать дней после того, как Дэвид колотил в ее дверь, Мартина направляется из своего офиса на Главной улице к дому Шиханов и морщится, проходя мимо церкви Иоанна Крестителя. Всплывает воспоминание, как Энджи бьет себя по лицу, и звучный шлепок застревает в голове, словно навязчивая мелодия. Голос отца Лопеса, читавшего Отче наш, почти не дрогнул, и никто из группки скорбящих, кажется, не удивился, потому что это горе объяснимо. Матери не должны хоронить детей. Мартина даже не могла представить, что будет дальше, как Дэвиду и Энджи продолжать жить. Дэвид утверждает, что Нора любила Нико, что они были практически как близнецы и что она ни за что бы не причинила ему зла. Но ведь причинила. И еще как. И даже если бы Мартина попыталась заявить в суде, что выстрел был случайным, она знает (и Энджи тоже должна это знать, пусть Мартина поначалу и старалась выражаться как можно деликатнее), что случайным он не был. Было три выстрела, каждый точно в цель. Жить с этим знанием – все равно что переплывать темное озеро в кандалах, как у Норы, это слишком сложно осознать, даже если ты не тот, кто силится остаться на плаву.

Дойдя до дома Шиханов, Мартина поражается, насколько он обшарпанный. Ливия, которую она знала, пришла бы в ужас, если бы увидела, что ее прежний дом в таком состоянии. Ветки тополя достают до самой крыши и тянутся выше, так что, если пожар дойдет до города, дом тут же загорится. Переросшие можжевеловые кусты теснятся по обеим сторонам дорожки и у крыльца, ядовитые ягоды валяются на упавших с тополя листьях – синее на коричневом. Дом Делука в викторианском стиле (как и у Мартины, тоже пережиток расцвета лоджпольских рудников в 1890-х годах) никогда не отличался великолепием, но Ливия всегда вела его той же твердой рукой, какой воспитывала Энджи и Диану. Можжевеловые кусты она могла обкорнать в два раза больше необходимого, но краска на деревянной обшивке и уютных ставнях никогда не была такой облупившейся, по крайней мере не так, как сейчас. Этот лиловый дом кажется еще меньше и неказистее из-за соседних домов – оба новые, построенные на нездешние деньги, и ради того, чтобы дать место этим дворцам, куда владельцы приезжают в отпуск раз в год, сровняли с землей кусочки местной истории. Усталое кресло-качалка с порванным плетеным сиденьем покачивается на ветру на веранде, будто убаюкивая ребенка из канувшего в Лету прошлого Дэвида и Энджи.

Дэвид открывает дверь прежде, чем Мартина успевает постучать. Он в форме, на поясе – пустая кобура, на лице – раздраженное выражение. Мартина взглядывает на часы – не опоздала ли? – но она вовремя.

– Ты бегом бежала? – спрашивает он.

Она выдавливает было смешок – кажется, это самая вежливая реакция, – но выходит фырканье, и она прикрывает рот ладонью.

– В смысле ты, кажется, запыхалась, – говорит Дэвид.

Мартина действительно дышит тяжело, в груди болит, но это уже давно не новость. Изжога из-за всего этого стресса не отпускает. Она делает глубокий вдох, чтобы успокоить легкие.

– Просто воздух холодный.

– Понятно, – говорит Дэвид. – Мне, ну, через несколько минут на работу.

Он провожает Мартину в кухню, где за столом сидит Энджи, сжав губы в линию и обхватив ладонями пустую кружку так, будто в ней горячий кофе и об нее можно согреть руки. Мартина гадает, не прервал ли ее приход ссору; всякий раз, когда она встречается с ними, они как будто не только охвачены горем, но сейчас начнут орать друг на друга либо только что закончили. Она никак не может понять, злятся ли они на Нору или же друг на друга. Или вообще на весь мир. Дэвид, собираясь уходить, натягивает и застегивает пуховик, а Мартина садится и вытаскивает из портфеля предварительную смету расходов.

Обсуждение расходов – самая неприятная часть Мартининой работы, хотя бесплатно она отработала больше дел, чем за деньги. Если она и берет деньги с клиентов, то всегда меньше изначально оговоренной суммы, особенно если они, как ей кажется, не могут позволить себе ее услуги. Голос Сайруса, который ей обычно нравилось слышать, до сих пор звучит у Мартины в голове, напоминая, что она не бесплатное бюро юридических консультаций, что она окончила юрфак не затем, чтобы работать исключительно pro bono. Она делает еще один глубокий вдох – не чтобы втянуть в легкие воздух, а чтобы успокоиться: хоть она и будет вести дело Норы бесплатно, то, что она сейчас скажет, повергнет Энджи и Дэвида в шок. Они уже знают об обвинении в убийстве первой степени: окружной прокурор официально выдвинул его на прошлой неделе, ходатайство о возбуждении дела в отношении несовершеннолетней, по сути, формальность, поскольку он ясно дал понять, что никаких послаблений Норе не будет. Такой вот ярый борец с преступностью. А вчера он объявил новость еще хуже: хочет направить дело Норы из суда по делам несовершеннолетних в окружной суд, чтобы ее судили как взрослую. Гилберт Стаки постоянно терроризирует адвокатов, их подзащитных и судей, пользуясь всеми своими ста девяносто пятью сантиметрами роста и массивным телом, отягощенным пузом, которое отросло от того, что он годами глушил виски на своем ранчо. Мартина дождаться не может, когда он помрет от инфаркта, вызванного высоким холестерином.

Дэвид и Энджи не знают, что защита подозреваемого в убийстве в среднем стоит от двухсот до четырехсот тысяч долларов, но Мартина знает, что таких денег у них нет.

– Четыреста тысяч долларов, – говорит Дэвид. – Твою мать. У нас нет… – Он опускается на стул, и все его тело оседает, как продырявленный воздушный шарик. Он тянется взять Энджи за руку, но та отшатывается и укоризненно смотрит на Мартину.

– Я думала, ты не возьмешь с нас денег, – говорит она.

– Я за свои услуги не возьму, поэтому сумма будет меньше. – Усилием воли Мартина заставляет себя не ерзать на стуле. – Но вам придется оплатить судебные издержки, работу экспертов, которые будут свидетельствовать в пользу Норы, и работу других адвокатов, которых нужно привлечь.

– Насколько меньше? И что за другие адвокаты?

– Такие дела – не мой профиль. Я не смогу вести дело без консультаций со специалистами. И поверьте, вам не надо, чтобы я вела его без консультаций со специалистами.

– Но насколько меньше? – повторяет Дэвид.

– Думаю, выйдет где-то сто – сто пятьдесят тысяч долларов.

– У нас столько нет, – говорит Энджи. – Мы едва сводили концы с концами еще до того, как Нико заболел, а потом мы почти все сбережения потратили на его лечение. А Дэвид не так много зарабатывает, он ведь рейнджер. Как был всегда рейнджером, так им и остался.

Дэвид убирает руки со стола и скрещивает их на груди.

– Ты не работала с тех пор, как Нико поставили диагноз.

Они свирепо смотрят друг на друга с разных концов стола.

– Я постараюсь сократить расходы, насколько смогу, – говорит Мартина.

Их глаза полыхают гневом, и она встает, надеясь уйти до того, как Энджи с Дэвидом взорвутся, но уже поздно. Из-за стресса от случившегося или же они просто несчастливы в браке – сложно сказать.

– Это ты виноват. Это твой пистолет.

– Он лежал в сейфе.

– Кто угодно мог подсмотреть код, когда ты закрывал сейф после работы. Ты не особо осторожничал. – Энджи мнет одну ладонь второй, а потом сцепляет пальцы, будто пытаясь удержаться, чтобы не ударить Дэвида, как она тогда ударила себя.

– Мне что, надо было выгонять всех из комнаты, как только я приходил домой?

Энджи пожимает плечами.

– Даже если так, код – это даты их рождения. Кто угодно бы догадался.

– Нора бы так не поступила, если бы ты уделяла ей хоть половину того внимания, которое уделяла Нико. – Лицо Дэвида перекашивается так, будто он пытается согнать с него мошку.

– Ты серьезно? Ты считаешь, я любила Нико больше, чем Нору?

– Ты сама знаешь, что так и было.

– И ты думаешь, что она это сделала нарочно? Потому что злилась на меня? – Энджи говорит медленно, будто взвешивая каждое слово, обдумывая, как оно звучит и какое несет значение.

Мартина собирает бумаги и осторожно засовывает их обратно в портфель.

– Ты всегда любила его больше. Ты ясно дала понять. Господи, да ты любила его больше, чем меня. – Голос у Дэвида уверенный и бесцветный.

– Я пойду, – говорит Мартина, не уверенная, что они ее слышат. – У вас личный разговор, а расходы мы можем обсудить потом. Завтра я встречаюсь с Норой, мне нужно рассказать ей, какие обвинения выдвинул прокурор, и объяснить, что он собирается отдать ее под суд как взрослую.

Энджи и Дэвид не сводят глаз друг с друга и не смотрят на нее, когда она направляется к двери.

– Ты решил, что я люблю его больше, потому что я столько ухаживала за ним? Господи ты боже мой, Дэвид. А что я должна была делать? Идти преподавать вместо того, чтобы возить его на терапию и к врачам? – Энджи срывается на крик, и ее слова летят вслед Мартине, которая закрывает за собой дверь.

На улице чирикают сидящие на дереве птицы, их щебет похож на яростную какофонию.

Перед тем, как войти в изолятор, Мартина роется в сумке в поисках жевательных таблеток от изжоги, вытаскивает одну, а затем, подумав хорошенько, – вторую. Своими силами ей не справиться. Ту девочку, которая бросила ребенка, она взялась представлять только потому, что никто больше не хотел, а не потому, что она специалист по защите обвиняемых в убийстве несовершеннолетних. «Если ты будешь представлять ее интересы, это плохо отразится на твоей репутации, – сказал ей кто-то из друзей. – Она ведь избавилась от ни в чем не повинного ребенка». Но в глубине души Мартина понимала, в чем там дело, и знала только, что девушке нужен адвокат. Ей едва исполнилось шестнадцать, а о беременности она, скорее всего, узнала, когда ей было пятнадцать, и ото всех ее скрывала, в том числе от родителей. Мартина помнила, как тяжело быть молодой матерью: сначала ты – это ты, а в следующее мгновение ты уже мамочка, ответственная за чужую жизнь, за хрупкое краснолицое существо, которое постоянно досаждает тебе плачем, и плач этот задуман природой так, чтобы действовать тебе на нервы. Девочка, как большинство новоиспеченных матерей, запаниковала, но запаниковала одна, в школьном туалете. Она не заслуживала большого срока за покушение на убийство, она заслуживала шанса исправить ошибку, заслуживала того, чтобы ее перестали осуждать и снова приняли в общество. Мартина не хочет жить в мире, где главенствует принцип «око за око», и она никогда не понимала, как могут те же самые люди, твердящие, что Иисус велит подставлять вторую щеку, жаждать крови, когда дело касается пенитенциарной системы. Люди, которые ошибаются, не заслуживают того, чтобы от них избавлялись, как от мусора, даже если это бросившая собственного ребенка девочка.

Даже если это сестра, застрелившая брата.

Но все это не отменяет того факта, что дело Норы Мартине не по зубам, да и ставки куда выше. Ей все-таки вменяют не покушение на убийство, а убийство, и, если прокурору удастся передать ее дело из суда по делам несовершеннолетних в окружной суд, последствия для нее будут как для взрослой. Хотя законами Колорадо это разрешено, Мартина не понимает, как может система так легко перестать считать тринадцатилетнего ребенка ребенком, и понятия не имеет, как этому сопротивляться. И Нора до сих пор не разговаривает, что усложняет дело. Она вроде бы слушает, но не отвечает. Она ест, спит, делает, что говорят, ходит на уроки. И на этом все. Сегодня, правда, она поднимает на Мартину глаза, когда та входит в комнату для свиданий, если ее можно так назвать. Она скорее напоминает помещение для допросов: металлический стол, три оранжевых пластиковых стула, уродливых и жестких, но это единственные цветовые пятна в комнате, где стерильно, как в операционной.

– Привет, Нора. – При мысли об очередной встрече, на которой будет говорить она одна, Мартина пала духом, поэтому в этот раз подготовилась заранее и принесла с собой акварель. Она наливает воду из бутылки в пластиковый стаканчик и пододвигает к Норе вместе с красками, кистью и бумагой. – Это тебе. Можешь рисовать, пока мы разговариваем.

Нора впервые глядит ей в глаза по-настоящему, а не безжизненным, расфокусированным взглядом, которым она смотрит с момента ареста. Мартина с облегчением вздыхает и вытаскивает блокнот, стараясь остаться невозмутимой.

– Не стесняйся, – подбадривает она. – Твой папа говорит, ты хорошо рисуешь.

Нора окунает кисть в стаканчик и кончиком смачивает черный цвет. Она водит кистью туда-сюда, набрасывая что-то тонкими линиями.

– Нора, рано или поздно нам придется поговорить. Я твой адвокат, я на твоей стороне, ты же понимаешь? И с психиатром тебе тоже нужно разговаривать, когда она приходит. Она тоже за тебя.

Кисточка все танцует по бумаге, руководимая призраком того человека, которым раньше была Нора, но девочка не подает признаков, что услышала слова Мартины. Время от времени она проводит рукой по лицу, будто сгоняя муху, и один раз шлепает себя по лбу, но в этом стерильном помещении никаких мух нет.

– Давай пройдемся по хронологии. На прошлой неделе прокурор возбудил уголовное дело об убийстве первой степени. Предварительное слушание назначено на семнадцатое ноября. Через пятнадцать дней после предварительного слушания ты должна подать свое заявление, то есть сообщить суду, признаешь ты себя виновной или нет.

Перед посещением Мартина решила не говорить Норе о том, что прокурор угрожает судить ее как взрослую. Гил Стаки объявил о своем намерении, но никаких документов пока не подал, и она еще надеется его отговорить. Вероятность отбывать наказание во взрослой тюрьме испугает ее, и это только навредит делу. Но и такой мягкий подход, кажется, не работает. Сейчас, когда Мартина объясняет, как будет идти процесс, график которого висит на холодильнике у Шиханов, даже ей самой кажется, что все это просто «бла-бла-бла». Она объясняет ход процесса каждую их встречу, потому что беспокоится, что в прошлый раз Нора ничего не поняла, но как Нора, ребенок, вообще может воспринимать все то, что говорит Мартина? Она замолкает и сжимает губы – может, она все делает не так, – но тут Нора поднимает глаза от рисунка и кивает.

– Спасибо, Нора, – говорит Мартина, бросив всякие попытки изображать невозмутимость. – Значит, сегодня ты готова поговорить?

Нора опускает голову. Еще нет.

– А можешь вместо ответов кивать, если «да», и качать головой, если «нет»?

Нора кивает.

– Ты уже вспомнила, как все было?

Нора колеблется, потом качает головой.

– Ты знаешь, почему ты здесь?

Кисточка запинается, вместо зига выходит заг, и Нора еле уловимо кивает, движение ее головы едва заметно – как и очертания появляющихся на бумаге гор.

Мартина пробегает глазами список вопросов о ночи, когда был застрелен Нико: вдруг какая-нибудь деталь расшевелит Норину память? Все эти вопросы она уже задавала: как Нора звонила в службу спасения, где и как она достала пистолет, помнит ли она, как оказалась в спальне Нико, а затем – в камере, но в ответ на каждый из них можно разве что пожать плечами или покачать головой. Мартина возвращается назад во времени, чтобы понять, с какого момента у Норы начинаются провалы в памяти: помнит ли она, как тем вечером ужинала и готовилась ко сну, что было в тот день в школе? Помнит ли, как накануне ездила проведать бабушку?

Когда Мартина спрашивает о бабушке, Нора колеблется, но качает головой и набирает на кисточку зеленый.

И есть еще главный вопрос, тот, которым снова и снова задается пресса, вопрос, вертящийся у всех на языке, на который может и не найтись исчерпывающего ответа: почему? Все произошло случайно? Или это было намеренно? Она злилась на Нико? Ответ на этот вопрос обеспечил бы окружному прокурору мотив. Если он найдет мотив, то найдет и намерение, и, возможно, умысел. Если у него будет намерение и умысел, значит, будут и признаки убийства первой степени, и аргументы, чтобы убедить судью передать дело в федеральный окружной суд и судить Нору как совершеннолетнюю. Аргументы, чтобы демонизировать Нору и убедить присяжных отправить ребенка в тюрьму на всю жизнь. А Мартине ответ на этот вопрос нужен, чтобы сразиться с прокурором.

Но Нора не помнит, что произошло, и до сих пор молчит. Как она тогда может объяснить почему? Она перестала отвечать на вопросы Мартины, больше не качает головой и не пожимает плечами, потому что не может вспомнить или не хочет вспоминать, как, почему и даже когда. Кисть намазывает на бумагу месяц уродливого горчично-желтого цвета, который спорит и диссонирует с зеленым и черным. Наверное, Нора помнит только то, что рассказала ей Мартина, или, возможно, то, о чем шепчутся здесь остальные дети. Возможно, она не знает даже, сколько дней здесь провела.

Когда Мартина выложила краски, в глазах Норы мелькнуло оживление, но после вопроса «почему?» тут же погасло, и она перевела взгляд на бумагу. Странный рисунок нарисован не мазками, а длинными полосами, почти как у Ван Гога. Горные хребты сияют в свете гнилостного месяца, без которого были бы едва видны. Горы вроде бы правильного цвета, но темное небо Нора сделала неестественного хвойного оттенка, какой обычно предназначается деревьям, цепляющимся за склоны этих крутых гор.

Нора поднимает взгляд и взмахивает перед лицом рукой с зажатой в ней кистью, а затем снова бьет себя по лбу, оставляя над глазом горчично-желтое пятно.

На следующий день Мартина делает то, что должна была сделать с самого начала: проглатывает собственную гордость и звонит Джулиану. После злополучного обсуждения расходов Дэвид позвонил ей и заставил привлечь Джулиана (и узнать, согласится ли он работать бесплатно) – это не так уж сложно, как она думала, в конце-то концов. Джулиану больше нет резона избегать Лоджпол, а она перестанет тревожиться, что придется вести дело в одиночку, – идеальное решение. У Норы, возможно, психическое расстройство: она сидит в ступоре, пытается прихлопнуть несуществующих мух или что там ей примерещилось, и, если Мартина провалит защиту, Нору могут приговорить к пожизненному сроку, пусть ей и всего тринадцать. В две тысячи двенадцатом году Верховный суд постановил, что после отбытия сорока лет несовершеннолетним должна быть предоставлена возможность условно-досрочного освобождения, но вряд ли тринадцатилетку это утешит. Ошибка в таком деле фатальна. Мартина вращается в теперь уже потертом кожаном офисном кресле, которое Сайрус купил ей, когда она заняла офис на втором этаже в этом кирпичном здании на Главной улице. По другую сторону ее рабочего стола – два пустых стула и столик, и она делает пол-оборота, чтобы посмотреть из окна на улицу. Сезон низкий, лето давно прошло, листья тополей, на которые все стекаются сюда посмотреть, потемнели или лежат на земле, сдутые ветром, в котором уже чувствуется зима, а горнолыжные курорты откроются только через несколько недель. В городе только местные жители: идут по делам в строительный магазин «Эйс хардвер» или поесть в кафе «У Фионы» салат с курицей в обеденный перерыв.

Она звонит Джулиану не в офис, а на мобильный. Ей не так часто приходилось пользоваться этим номером, но она машинально набирает его так, будто делает это каждый день, будто с их последнего разговора не прошло несколько месяцев. Когда она была новоиспеченным юристом и за гроши составляла завещания и доверенности, то часто размышляла об отдалившихся друг от друга родственниках, которые говорили, что не разговаривают с сестрой или отцом уже пять, десять, двадцать лет. Таких пауз в общении у них с Джулианом пока не было, но она не раз и не два подумывала, не к тому ли все идет.

– Привет, мам, – говорит он так же естественно и просто, как она набрала его номер.

– Джулиан… – Мартина заранее продумала, что скажет о деле, но не продумала, как начать.

– Давно мы не разговаривали.

– Да, – соглашается она. – Давно.

Она не знает, кто из них должен извиняться – она или он. Он сам решил не звонить ей первым и не перезванивать неделями, а потом не перезванивать вообще, но оставить всякие попытки решила она, просто сдалась, когда он мало-помалу выпал из ее жизни. Новости она получала от Грегори: Джулиан получил награду Ассоциации адвокатов штата Нью-Йорк, пробежал марафон, поехал с Маюми в отпуск… Но в последние месяцы и Грегори звонил нечасто: уехал в очередную командировку освещать конфликт в Южном Судане. Тишина между ними тянется, и наконец Мартина прокашливается. Может, они минуют извинения и просто перейдут к делу. Трубку он взял – должно быть, видел новости и знает, зачем она звонит. И наверняка Энджи до сих пор ему не безразлична, хоть она и замужем за Дэвидом, а сам Джулиан теперь женат на Маюми.

– Мне нужна твоя помощь.

– Удивительно, что ты звонишь только сейчас. – На заднем плане воет сирена: похоже, он не дома.

– То же самое можно сказать о тебе, – говорит Мартина.

– Не надо было тебе брать это дело. О нем во всех новостях говорят. Общественность уже осудила дочь Энджи, а у тебя не хватит квалификации защищать убийцу.

– Я знаю. Думаешь, я не знаю? Но что мне было делать? Я же вела то дело, той девушки, которая бросила ребенка. – Она больше не вращается в кресле: слишком устала, чтобы продолжать.

– Это другое, мам. – Он говорит не зло и не резко, скорее буднично, и Мартина знает, что он прав.

– Я уже слишком стара, Джулиан. Я через пару месяцев выхожу на пенсию.

– Грегори говорил.

– Куда мне было деваться? Дэвид меня практически шантажировал, сказал, что я должна взяться из-за Дианы.

– В смысле Дэвид? Это он тебя попросил, не Энджи?

Голос Джулиана звучит более обеспокоенно, чем она ожидала. Со смерти Дианы прошло уже столько лет, и Мартина думала, что он оставил это далеко в прошлом.

– Да, но я не знаю почему, – говорит она. – Я их не совсем понимаю. Они, кажется, не слишком счастливы.

Джулиан молчит так долго, что Мартина гадает, не сказала ли что-то не то, но наконец он ровным голосом отвечает:

– Энджи ни за что не рассказала бы ему, что тогда случилось на самом деле. И он ни за что бы на ней не женился, если бы знал. Он для такого слишком правильный.

– Неважно, что он знает, а что нет. Это было давно. Дело в том, что они не могут позволить себе другого адвоката, и мне показалось, что я должна взять это дело. Иначе им бы назначили государственного защитника, и, хотя среди них есть и хорошие, кто знает, кто бы ей достался? Нора всего лишь ребенок. Она заслуживает справедливого суда.

Джулиан вздыхает.

– Все его заслуживают, мам. – Между ними снова тянется тишина. – Ты консультировалась с кем-нибудь, у кого есть опыт в делах об убийстве?

– Этот процесс их разорит. Они не могут себе позволить практически ничего. Поэтому я и звоню тебе.

– Это ведь ты хотела, чтобы я больше никогда не виделся с Энджи, – огрызается Джулиан.

Он, конечно, прав, поэтому она сохраняет в голосе невозмутимость.

– Роберто умер, а у Ливии Альцгеймер. Я волновалась только потому, что они могут обвинить в смерти Дианы тебя, но теперь об этом можно не беспокоиться. И позвонить тебе попросил Дэвид. Если ты будешь защищать их дочь по их же просьбе, не думаю, что они станут ворошить прошлое.

Джулиан на секунду замолкает, и Мартина слышит только шум города, но потом он говорит:

– Мам… В новостях передавали, что сын Энджи болел. Ты знала? Почему ты не сказала?

Учитывая, как в Лоджполе распространяются слухи, Мартина не могла не знать о болезни Нико. К тому же Энджи часто выводила учеников в город: иногда они рисовали на Главной улице вершину Сан-Морено, иногда – кафе или городские виды, и казалось, что всякий раз, когда Мартина поворачивалась в кресле, чтобы взглянуть в окно, Энджи стояла внизу на тротуаре. Или была с Нико и Норой на детской площадке, или бегала с Дэвидом по тем же горным тропам, по которым ходила Мартина. Год назад Мартина перестала встречать ее в городе и услышала, что у Нико диагностировали хорею Гентингтона и что Энджи бросила преподавать.

– Знала, конечно. Но у нее здесь своя жизнь, у тебя – своя. К чему было рассказывать?

На другом конце провода снова ревут сирены. Наконец Джулиан говорит:

– Мне пора. У меня через несколько минут встреча. Я помогу, чем только смогу. Ты ведь наверняка знала, что я соглашусь. Я могу прилетать на слушания и делать кое-какую работу на месте, а остальным заниматься отсюда. Пришли мне документы, и я придумаю, как действовать.

Попрощавшись, Мартина чувствует сначала прилив благодарности, а потом вдруг – раздражения. Он так легко согласился помочь Энджи, а на похороны Сайруса едва заскочил. Он готов закрыть глаза на все, что произошло, ради школьной любви, но не ради отца? Она снова поворачивается к столу, открывает сумочку и достает еще одну таблетку. Непонятно, от чего больнее: от обиды или изжоги.