Покровитель для оторвы

Глава 15

Я совсем не уверена в том, что было в той записке.

Но несомненно одно. Дима уехал!

Куда?

Я не знаю. Да мне и плевать.

Пусть остается там подольше.

А вот «бабуля» стала просто невыносимой.

День грандиозного праздника, посвященного ее юбилею, приближается. И чем он ближе, тем она требовательнее и раздражительнее.

Последние несколько дней проходят в суете и постоянных спорах.

— Сегодня мы едем забирать твое платье, Екатерина, — заявляет она мне за завтраком.

— Мое платье? — я пытаюсь вспомнить, какое же «мы» выбрали для ее юбилея. И в голове у меня среди вороха различных тряпок, что я перемерила за последние несколько дней, вообще ничего не вырисовывается.

— Да, его должны были подогнать под твою фигуру.

А, да, было что-то такое.

— Еще у нас сегодня по плану туфли для тебя! — она делает маленький глоток кофе из практически кукольной чашечки.

— О, — закатываю глаза. — Лучше убейте меня сразу.

— Екатерина! — ее голос звенит от гнева.

— А я что? Вы пробовали найти туфли на каблуке на тридцать четвертый размер?

— Нет.

— А я пробовала. Не однократно! — без запинки произношу любимое ее выражение. — И повторяю, убейте меня сразу.

— Екатерина, ты меня недооцениваешь, — отрезает «бабуля».

И остаток завтрака проходит в молчании.

Да, я ее недооценила и очень сильно.

Начали с одного из напыщенных магазинов с одеждой. Где продавщицы сначала оценивают твой внешний вид и только потом решают, стоит с тобой разговаривать или нет.

— Великолепно, — Нелли Эдуардовна обходит меня, оценивающе оглядывая мою фигуру в безумно дорогом платье.

Теперь я его вспомнила.

Это практически вторая кожа, а не платье. Дорогая, блестящая вторая кожа.

Что в нем было ушивать, не представляю!

Глубокий вырез на груди открывает соблазнительный вид на ложбинку между грудей.

Струящаяся тонкая ткань облегает мое тело, каждый изгиб.

По бедру вверх ползет глубокий разрез.

Мне даже здесь стоять в нем стыдно. Что я буду делать на празднике?

Но бабуля как будто не видит проблемы.

— Отлично, — она в очередной раз обходит меня по кругу.

— А другого нет, ну с рукавами и воротом? — я оборачиваюсь к одной из продавщиц. Читаю на ее лице священный ужас.

— Перестань, Екатерина, платье тебе очень идет, — Нелли Эдуардовна улыбается уголками губ.

Что? Да я за все время, что гощу у них, не видела ее улыбки.

— Оно очень выгодно подчеркивает достоинства твоей фигуры…

— И скрывает недостатки, — вмешивается продавщица.

За что тут же получает ледяной взгляд, полный презрения.

— Девушка, вам что, больше заняться нечем? — холодно отчитывает «бабуля» девушку.

Та давится словами извинения и вылетает из примерочной.

— Поверь мне, Катя. Это платье словно создано для тебя. Да, я бы хотела видеть тебя в чем-то не таком сексуальном, не таком броском и не таком дорогом.

Я вскидываю на нее взгляд. Она продолжает улыбаться.

— Но оно того стоит. Если бы я еще могла себе позволить такое. Я бы уже давно его выбрала. Но возраст! — она разводит руками.

— Да, ладно, бабуль! Ты еще молодая, — я растрогана неожиданно приоткрывшимися струнами ее души.

— Нет, — качает она головой. — В моем возрасте носить такие платья просто неприлично. Идем! Нам пора двигаться дальше.

Я скрываюсь в примерочной. Небольшое зеркало отражает молодую хрупкую девушку. Прислоняюсь лбом к холодной поверхности зеркала и закрываю глаза.

Катя, Катя, дорогая моя, это ты должна стоять здесь, примеряя великолетные наряды! Глаза начитает щипать от набегающих слез.

— Екатерина, не задерживайся! — голос Нелли Эдуардовны вернул себе былую строгость и отстраненность.

Выскальзываю из платья и спешу на выход.

Следующий на очереди обувной «бутик». Ровные полупустые полки вдоль стен.

Немыслимая подсветка, словно каждая туфля это музейный экспонат.

— Может, поищем магазин, где выбор побольше? — стараюсь полушепотом спросить у «бабули».

Но получается все равно громко. На что получаю удивленные вздохи очередных продавщиц.

— Как можно?

— Кто это?

— Откуда?

Шепчутся они за моей спиной.

Но Нелли Эдуардовна не говорит ни слова, только удивленно скидывает бровь и смотрит на этих девочек. И есть в ее взгляде что-то такое, что заставляет их замолчать и склонить голову.

— Нам вот эти и вон те, тридцать четвертого размера, — повелительным жестом она выбирает две пары.

— Минуточку, — услужливо семенит одна из девушек.

Я ныряю одной ногой в одну лодочку, другой в другую. Мне сложно выбрать. Я еще никогда не видела такого великолепия.

Оборачиваюсь к опекунше. Но ей как на зло кто-то звонит по телефону. Дима?

Она слишком порывисто стучит по сенсорному экрану и отходит от меня, принимая вызов.

В итоге выбор ложится целиком на меня. А меня крайне раздражают оценивающие взгляды продавщиц. Словно я диковинное животное в зоопарк.

Наугад выбираю одну из двух пар.

На этом и заканчивается шопинг. Если не брать в расчет блиц-забег по магазинам нижнего белья и чулок, косметики и парфюмерии.

Слава богам, добираемся до дома!

В фойе нас встречает все тот же охранник и рассыпается в комплиментах «несравненной Нелли Эдуардовне».

Отчего она морщит носик и нетерпеливо закатывает глаза.

Едва открыв дверь квартиры, мы словно попадаем в оранжерею.

Весь просторный коридор заставлен шикарными букетами цветов! Сколько же их здесь? Десять? Пятнадцать? Двадцать?

И если «бабуля» лукаво улыбается, то мой рот широко открывается от удивления.

— У вас так принято, заранее поздравлять именинников? — единственное, что могу выдать.

— Вообще-то нет, — она улыбается все шире, обходя каждый букет. — Хм, дорогая, тут и для тебя есть букет.

— Что? — я бросаю бумажные пакеты на пол и спешу к цветам.

— Ооо, тут даже не один букет для тебя, — Нелли Эдуардовна быстро заглядывает во все карточки. — Пять, дорогая, для тебя пять этих чудесных букетов.

— От кого они? — я дрожащими руками пытаюсь развернуть первую открытку, но она не поддается.

— И мне очень интересно, — раздается строгий ледяной баритон опекуна за моей спиной.

Я вздрагиваю и замираю, боясь обернуться. Боясь увидеть за спиной Диму. И еще больше боясь, что все это мне померещилось!

Склоняю голову ниже к открытке.

Сердце готово выпрыгнуть из груди.

Вмиг одеревеневшие пальцы, наконец, справляются со сложенной карточкой.

— От Ржавого, — выдыхаю я.

Не оборачиваясь на возмущенное сопение, несусь к остальным букетам. Так и есть, Ржавый, Рыжий, Саныч, Андрей и Барбадос. Пять букетов от пяти «братишек»-байкеров с благодарностью за все.

На душе моментально теплеет. В этой огромной холодной столице есть несколько человек, вспоминающих обо мне. Вероятно, добрым словом.

— Мама, — строго спрашивает Дмитрий. — Что все это значит?

— Это, дорогой, значит, что у нас с Катюшей есть поклонники. И они не бросают и не забывают своих дам перед важными событиями в их жизни, — чеканит Нелли Эдуардовна каждое слово.

Никогда не слышала, чтобы она так разговаривала с сыном. Ее негромкий голос практически звенит от гнева.

Чувствую нарастающее напряжение. И решаю смыться от греха подальше.

— Простите, — попискиваю я и, подхватив пакеты, несусь к себе в комнату.

Заваливаюсь на кровать и включаю музыку.

Еще какое-то время, скидывая наушники, я слышу их голоса из коридора. А потом все стихает.

Квартира погружается в тишину. Даже прислуга не спешит показываться из своих комнат.

Ужина, видимо, тоже не будет. Не беда!

Вытряхиваю покупки на кровать.

Вешаю роскошное платье на плечики.

Открываю коробку и надеваю на ноги туфли. Ах, какие они классные!

Разглаживаю дорогое бесшовное белье.

Каково это всегда так жить? Ни в чем себе не отказывать? Смотреть на всех как на говно, при этом будучи неплохим человеком?

Откидываюсь на кровати, подложив руки под голову.

Задираю ноги к потолку и любуюсь туфлями.

Сама не замечаю, как засыпаю.

Холодный вязкий омут воспоминаний затягивает меня. Ну вот опять…

Вставляю ключ в замок. Ключ никак не хочет поворачиваться. Хмурюсь. После того, как Катя съехалась с Эдиком, у меня все сыпется из рук, ломается или заедает.

Словно я без нее не существую и наша, наменянная из «сиротских» метров, квартира не желает подчиняться мне одной.

В бессилии пинаю дверь, и она к моему удивлению распахивается. А там…

Роняю на пол сумку и падаю на колени перед распростертой на полу Катей.

— Катя, Катюша… — я хватаю ее за руку.

Она словно сломанная кукла лежит без сознания среди разгромленной мебели.

Ее руки, покрытые синяками и ссадинами, запрокинуты. Словно она защищалась. Зная Катю, я уверена — защищалась. До последнего!

Ее небольшой, но уже различимый беременный животик выглядит неестественно. На кровь, что темным пятном растекается под ней, я смотреть не хочу.

— Катюша, ты меня слышишь? — слезы катятся по моим плечам.

Я сжимаю ее ладонь. Теплая.

На ее заплывшем и посиневшем от кровоподтеков лице дрожат веки. Вместо слов различаю только хрип. Стараясь не отпускать ее руку, пытаюсь дотянуться до своей сумки.

Поддеваю ее мыском ботинка.

Вытряхиваю содержимое прямо посередине беспорядка в прихожей. Среди мелочевки и обломков мебелт нахожу свой сотовый.

— Скорая? Помогите! Моей подруге плохо! Она умирает! — кричу я в трубку.

— Да не знаю я, что случилось, — реву в трубку, а диспетчер на том конце начинает нервничать. — Нет, я не пьяная. Прошу помогите, она умирает. Она вся в крови. Адрес? Улица генерала Пикалова, дом четыре, квартира семнадцать. Прошу вас, быстрее…

На удивление скорая приезжает быстро или мне это только кажется. А может это во сне все так быстро?

Они осторожно поднимают поломанную Катюшу с пола и увозят в черноту ночи…

Чернота окружает и меня. Холодная, злобная.

Вздрагиваю от телефонного звонка.

Я не успела раздеться. Хотела поехать с Катей в скорой, но не могу вспомнить, почему не поехала. А сейчас я задремала на кресле с окровавленной тряпкой в руках.

Тряпка давно выпала и оставила кровавые разводы на моих джинсах. Тупо смотрю на грязное причудливое пятно…

Снова раздается трель звонка.

Вздрагиваю и нахожу свой сотовый на полу. Незнакомый номер.

— Да?

— Екатерина Невзорова? — интересуется на том конце неприветливый женский голос.

— Нет, она…

— Людмила Назарова дала нам этот номер, — нетерпеливо перебивает меня женщина на том конце провода.

Так, стоп! Людмила Назарова — это я! И я никому не могла дать свой номер, чтобы по нему искали Катю.

— А вы кто? — задаю резонный вопрос.

— Реанимация Областной Клинической Больницы. Сегодня к нам по скорой доставили гражданку Назарову. Но если я ошиблась номером…

— Нет, нет, — почти кричу в трубку, боясь, что она отключится. — Простите, я только проснулась. Сразу не поняла. Что с ней? Как Ка… Люся?

— Она в тяжелом состоянии. Переведена из операционной. Нам нужны ее документы…

— Документы? — эхом повторяю я, стараясь сообразить, что от меня хотят.

— Да, паспорт, СНИЛС и медицинский полис.

— Я все привезу. Можно мне будет ее увидеть?..

— Девушка. Она в реанимации. К ней не пускают даже следователя. Подвозите документики, — наставительным тоном вещает женщина и вешает трубку.

А мне так много еще надо спросить. Например, почему Катя назвалась моим именем?

— Девушка, я вам в сотый раз повторяю. К ней нельзя, — начинает злиться медсестра на посту.

Я на перекладных практически еще до рассвета добралась до Смоленска.

Кутаясь в старую куртку, курила в больничном дворе и ждала, когда откроют отделение. И вот теперь меня не хотят пускать.

— Я все понимаю, но я только на минутку… на секундочку, — поправляю себя, заметив ее недовольный взгляд.

— К ней никого не пускают, даже следователь ночевал под дверями, — проговаривается она.

— Он чужой! А я — родня!

— Вы сестра? — она смотрит на меня с недоверием.

— Почти… — я мнусь. Врать сейчас мне почему-то совсем не хочется. — Мы детдомовские. В трех лет вместе…

Горячие слезы катятся по моим щекам. Всхлипы не дают мне говорить.

— Хорошо, — почти шепотом соглашается она. А я не могу поверить в то, что сейчас увижу Катьку.

— Только вещи оставь здесь.

— Но…

— У нас хирургия, а не проходной двор, — беззлобно ворчит она.

Я шуршу за ней синими бахилами.

Полутемный коридор. Крашенные масляной краской стены. Бетонный пол. На небольшом старом диване спит мужчина. Следователь?

Мы останавливаемся почти около него. Медсестра толкает дверь, пропуская меня вперед.

— Пять минут.

— Спасибо, — шепчу в ответ и проскальзываю в палату.

Зажимаю рот руками. На белоснежной простыне на огромной функциональной кровати лежит Катюша.

На ее посиневшем лице нет ни одной знакомой черточки. Нос распух и сместился.

На шее кровоизлияния.

Одна рука спрятана под одеяло, другая в гипсе до самых пальчиков.

Я сползаю на стул и пытаюсь подавить рыдания.

— Не… плачь… — едва могу различить слабый шепот.

— Катя… Катюша… — бросаюсь к ней.

— Тише… Катя… это ты… — каждое слово дается ей с трудом.

— Но почему? Зачем? — я убираю спутавшуюся от пота и крови прядь с ее лица. Смотреть на которое страшно.

— Так… так надо, — она тяжело дышит. — У меня… нет… документов.

— Нет документов? — повторяю эхом. — А где они?

Она закрывает глаза и тяжело вздыхает. Из-под опущенных ресниц скатывается слеза.

— Надо позвонить Эдику, он все приве… — я замолкаю на полуслове, увидев безумный страх в ее глазах. — Это он???

Она опять закрывает глаза. В знак согласия.

— За что? — выдыхаю я.

— Я… я сама виновата…

— Ты? Солнышко, ты что? Что ты такое говоришь? — я глажу ее по руке, моя ладонь соскальзывает на живот.

И я понимаю, что что-то не так.

Катя всхлипывает и пытается натянуть одеяло. Но я ей не даю. Осторожно отодвигаю край и едва не вскрикиваю.

У моей Катюши впалый располосованный живот. Ей делали кесарево. Но срок был еще маленький… Ребенок не выжил…

— Я… сама… виновата, — снова твердит Катя.

— Ты с ума сошла, — почти взрываюсь я. — В чем ты можешь быть виновата?

— Я ему не сказала… о ребенке…

Я молча падаю на стул рядом с больничной кроватью.

В памяти всплывает образ Эдика.

За то время, что она «встречается» с ним он не произвел на меня впечатления парня, готового к семье и ребенку. Особенно от Кати.

Богатенький бездельник, готовый тусоваться днями и ночами напролет. Часто закинувшись какой-нибудь дрянью. Чудесный парень он только тогда, когда девушка готова исполнить все его прихоти. Но стоит сказать лишь одно слово против, и он взрывается.

— А документы? — выдыхаю я.

— Паспорт… у нас… дома… в серванте…

— Полис?

— Нет… — она хрипит.

— В смысле. А где он? Ты же оформила его, чтобы встать в консультацию на учет…

— Нет, — она закрывает глаза и качает головой. — Я его так и не… не…

— Не сделала, — заканчиваю за нее предложение. — И на учет ты не вставала.

Теперь я начинаю понимать, почему Катя не хотела, чтобы я ходила с ней к гинекологу и на УЗИ. Она просто никуда не ходила.

— Но почему?

— Эдик, — она сглатывает. — Он бы узнал… я хотела… я думала…

Она снова закрывает глаза и из-под длинных ресниц по щегам сбегают крупные слезинки.

— Катя, — шепчу я. — Мы обязательно его накажем. Как только ты поправишься.

Смотрю на поломанную подругу.

Снова в ее глазах вспыхивает страх. Первобытный, панический.

— Нет, нет, — шепчет она. — Ты… не… понимаешь….

— Тише. Тебе нельзя волноваться. Мы поговорим потом.

Но она не слушает меня.

— Обещай мне… — кашель душит ее. — Обещай….

— Катюша, — я пытаюсь встать и позвать медсестру. Но подруга неожиданно крепко держит мою руку.

— Обещай, что… сделаешь все… чтобы получить мое наследство…

— Нет, — я в ужасе.

— Обещай… что не закончишь … как я…

Ее обрывает новый приступ кашля. В этот раз он сотрясает ее всю. На губах выступает алая пена.

— Помогите, — я распахиваю дверь в коридор. — Кто-нибудь…

— Об…е. щай… — сквозь слезы и кашель хрипит подруга.

Горячие слезы катятся по моим щекам, я зажимаю рот ладонью и киваю в знак согласия. Мы еще поговорим об этом глупом обещании, когда она выйдет отсюда…

Меня оттесняют в коридор прибежавшие врачи и медсестры. Дверь палаты захлопывается, а я падаю на диванчик.

Вздрагиваю от чьего-то прикосновения. Стараюсь отмахнуться. Но трясут настойчиво.

— Екатерина… — врывается в сознание.

Катя!!! Распахиваю глаза.

— Да? — передо мной стоит медсестра.

Я задремала на диванчике в коридоре. Прямо напротив Катиной палаты. Стараюсь заглянуть медсестре через плечо.

Но там пусто. Дверной проем сереет абсолютной пустотой. Вязкой, холодной…

— Где она? — голос меня подводит.

— Мне очень жаль…

— Где она? — хватаю медсестру за руку.

— Людмила умерла. Черепно-мозговая травма, большая кровопотеря, пробито легкое и открылось легочное кровотечение… Врачи пытались…

Больше я ничего не слышу… Меня оглушает острой болью, что разрывается внутри и пытается разорвать меня…

Дыхание перехватывает, и сотни, тысячи будущих счастливых моментов нашей непрожитой жизни разбиваются вдребезги и прошивают меня насквозь осколками…

Ааа, до чего же больно!

Катя, Катюша…