Полюбить Дракона

Глава 11. Призрак грота

Эту ночь Диана провела на берегу тропического моря, блестящего в лунном свете. Она, уставшая, но умиротворенная, уснула в маленькой комнатке крохотного гостевого домика под шелест волн. Ароматы цветов успокаивали ее и навевали сладкие сны.

— Все беременные самки первое время спят в этих покоях, — пояснил ей Эван, устраивая Диану в постели, заботливо подтыкая ей одеяло, будто она была маленьким ребенком. — Ты увидишь… морской воздух полезен для тебя сейчас. Это будет совсем недолго, не беспокойся. Эти покои охраняются лучше других, а еще тут теплое море, ласковое, и ручей в него впадает — слышишь, как он поет? Спи; тебе нужно отдохнуть сейчас. Слишком много переживаний для тебя, слишком…

Он поцеловал ее в лоб, и Диана уснула…

…И открыла глаза лишь когда ее век коснулся теплый солнечный луч.

Эван был прав; за ночь морское дыхание очистило разум Дианы от переживаний, от ненужных слез, от страха и сомнений. Было спокойно и хорошо. Впервые так хорошо.

А еще рядом кто-то сопел, спрятав голову под подушку, закатавшись в тонкое легкое одеяло. Диана рассмеялась тихонько, прислушиваясь к сонному дыханию мужчины.

— Эва-а-ан, — шаля, пропела она, запуская руки под одеяло, касаясь горячей, нагретой кожи. — Проснись, Эван!

Она прижалась губами к плечу — и с криком ужаса отпрянула, потому что под кожей отчетливо виднелись отблески черной готической кружевной чешуи Лео.

— Лео! — верещала Диана в панике, натягивая на голую грудь одеяло и колотя ногами. — Что ты тут делаешь?!

Молодой дракон спросонья свалился с ложа, недоуменно хлопая заспанными глазами. Чешуя, словно в миг опасности, прорезалась на его плечах, груди, спине, сверкая алмазным блеском.

— Ирментруда Диана, — охрипшим спросонья голосом пробормотал Лео, потирая глаза, — рыбка маленькая моя, что случилось?! Почему ты кричишь? Ты не узнала меня? Это же я, Леонард! Лео!

— Вот именно! — пылая негодованием, выкрикнула Диана, все так же стыдливо и целомудренно прикрываясь от молодого дракона. — Лео! Зачем ты забрался в мою постель?!

Глаза Лео сделались огромные-огромные, круглые, и в них не отражалось ничего.

— Рыбка моя, — осторожно начал Лео, поднимаясь — конечно, это я. А в твою постель я забрался за тем же самым, зачем обычно забираюсь…

— Ты что, не слышал вчера?! — возмущенно верещала Диана, дрыгая ногами и пресекая попытки молодого дракона коснуться ее.— Эван сделал мне предложение! И я приняла его, приняла!

— И что из этого следует? — на лице Лео отразилось понимание и глумливая улыбка.

— Что ты смеешься! — взвилась Диана. — Разве можно приставать к женщине брата, на которой тот собрался жениться?!

Лео расхохотался во все горло, да так, что повалился на пол. Чешуя на его плечах потускнела и исчезла.

— Это что такое сейчас было?! — простонал он, утирая катящиеся слезы. — Это приступ верности?! Ты мне демонстрируешь верность Эвану?

— Что смешного?.. — растерялась Диана, все еще прикрываясь от Лео.

— Смешно то, что я никогда такого у самок не видел, — ответил Лео и быстро, одним плавным движением оказался на постели, ухватил Диану за бедра и рывком подтащил к себе. — Ты такая трогательная и грозная, когда сердишься…

Он нетерпеливо разворошил одеяло, добираясь до тела девушки, удовлетворенно сопя.

— Эй! — от нахальства молодого дракона у Дианы дыхание перехватило. — Ты… ты что же — тебе совсем наплевать на чувства брата?!

— Вовсе даже не наплевать, — сопел Лео, устраиваясь меж ног Дианы, толкаясь вставшим членом в ее промежность, отыскивая сладкую дырочку.

— Но…

— Глупенькая Ирментруда! — Лео, наконец, достиг цели, член его с усилием проник в узкий вход, и дракон мягко вильнул телом, погружаясь одним толчком как можно глубже. — Эван же изначально притащил тебя нам двоим. Когда ты с нами двоими делила ложе, тебя же ничего не смущало? Ты, как будто, приняла нас обоих. И его предложение — это предложение отдельного бассейна, охраны… прочие самки же покрываются чешуей и уходят в море, а княгиня — она остается с князем всегда…

Он толкнулся в тело Дианы мягко, но настойчиво, глубоко, добиваясь от нее долгого стона.

— Когда самка в разуме, — продолжил Лео, склоняясь над Дианой и исцеловывая ее шею, — она соглашается на предложение… а когда природа ее зовет и она становится рыбой, Князь запирает ее в этом бассейне до следующей весны. Иначе самка может уплыть и не вернуться. Редко, когда княгини в этом не нуждаются. А ты, выходит, не нуждаешься совсем? Ты особенная, выходит?

Лео двигался мягко, нежно, овладевая девушкой с осторожностью и лаской. Удовольствие подкрадывалось, текло по нервам, и Диана, все еще страдающая от факта измены, ничего не могла с этим поделать.

— Я говорил, — посмеиваясь, шептал Лео на ушко Диане, — я видел — что-то с тобой не так. Ты иначе смотрела; иначе говорила. Иначе желала. И ты… ты розовая. Нежная. Твоя кожа такая тонкая, такая гладкая, такая теплая, словно никогда не знала прикосновения колючего песка и соленых волн… гладить ее — это особое удовольствие. Рука радуется, прикасаясь к тебе.

— Ну Лео-о-о, — простонала Диана, пытаясь вывернуться из-под мужчины. — Но как же Эван… Я, получается, обманываю его, изменяю… это не хорошо… он так жаждал любви и верности…

Лео замер, подрагивая от смеха.

— Рыбка моя, — произнес он, отсмеявшись как можно деликатнее, как можно скорее, стараясь не ранить чувств Дианы. Он с нежностью покрыл ее лицо поцелуями, двигаясь плавно, словно медленно плывущий в толще воды дракон, лаская все ее тело своим, потираясь о мягкий бархат ее кожи. — О, я это передам, передам Эвану! Он будет тронут тем, как ты отстаиваешь себя… ему твоя верность понравится. Но вот в чем дело: Эван не рассматривает себя отдельно от меня. И взял он тебя не себе — нам. В твоем мире самки знают, что такое любовь, а в нашем — драконы вполне могут жениться на одной самке вдвоем. Мы оба станем твоими мужьями, Ирментруда Диана. Эван старшим. Я — младшим. Твой ребенок, которого ты сейчас носишь, и аромат которого делает твое тело еще более соблазнительным — он может быть не от Эвана, а от меня, и все равно будет считаться княжеским сыном, наследником. Это значения не имеет, от кого он. В нем течет княжеская кровь. Он — часть нас. Мы теперь с тобой единое целое, Ирментруда Диана. Все твои дети — это одновременно и мои, и Эвана. Мы связаны неразрывно; а когда ты станешь княгиней… впрочем, ты сама должна это почувствовать. То, что ты, я, Эван — это одно целое.

— Это все очень странно, — ответила Диана, наконец, позволив себе расслабиться.

Лео так и покатывался со смеху, утыкаясь лицом в шею Дианы.

— Иномирянка, — клекотал он, толкаясь в ее тело жестче, тиская ее мягкие бедра. — Нужно быть покладистее! В нашем мире так принято, это традиция — привыкай! Мы будем любить тебя и вдвоем, и по очереди. Это же так удобно; без внимания и ласки ты не останешься…

Стирая сомнения Дианы поцелуями, Лео изо всех сил старался ласками заставить девушку позабыть обо всем.

— Маленькая рыбка моя, — шептал он, толкаясь в ее лоно нежно, осторожно. — Какая ты храбрая. Какая необычная! Самая драгоценная рыбка на свете!

Девушка лишь томно постанывала, обнимая Лео ногами. Ее ноготки царапали его напряженную спину, девушка вскрикивала, когда член дракона толкался в чувствительной глубине ее тела слишком уж крепко, и Лео урчал как огромный кот, рокотал, наслаждаясь ее криками и своей властью над нею.

***

Несмотря на то, что Диана сказала. Что умеет одеваться сама, Лео все же помог ей привести себя в порядок, когда они поднялись.

Лео расчесал светлые волосы Дианы, ловко обул ее в сафьяновые туфельки, расшитые драгоценными камнями.

— Всегда нравилось ухаживать за Ирментрудами, — сказал молодой дракон, поглаживая обутую ножку девушки, грея в ладонях ее маленькую ступню. — Когда одеваешь женщину, она кажется такой неловкой, такой беззащитной…

— А Эван где? — спросила Диана. — Почему он не стал со мной ночевать? Почему тебя подослал?

Она обидчиво надула губы, глаза ее налились слезами, и Лео поспешно отер щеку девушки, по которой слеза прочертила блестящую дорожку.

— Иногда есть дела, — серьезно ответил он, — которые важнее женщин.

— Важнее любимых женщин? — с обидой уточнила Диана. К ее удивлению, Лео кивнул.

— Даже любимых, — ответил он. — Помнишь тот день, когда я впервые тебя увидел? Я пришел раненым. Знаешь, откуда?

— Откуда?

— Из Белого Храма, — ответил Лео. — Ты касалась Сердца Кита. Ты должна уже знать о нашей вражде со Звездными колдунами и о короне Когтей и Клыков. Тот, кому она достанется, будет править миром. И мы не хотим допустить, чтобы злобные Звездные разнесли его в щепки. Нет.

— А храм тут причем? — удивилась Диана.

— Притом, что там дремлет последний росток черной священной лозы, проросший из слезы Синего Кита. Твой посох из нее сделан — кстати, почему ты не носишь его с собой? Это магическая вещь, и очень необычная. Тебе ее призрак отдал. Это что-то, да значит.

— И что же с этим ростком не так? — спросила Диана.

— Все с ним так. Просто нельзя, чтобы он достался Звездным. Ведь корона — это гибкая ветвь лозы. Она оплетет голову того, кого выберет. В этот раз очередь Эвана охранять Белый Храм. В прошлый раз — была моя.

— Но ваша мать, — с сомнением произнесла Диана, — Великая старуха… она сказала, что драконам, да и вообще никому, неизвестно местонахождение короны. Она говорила, что вы сражаетесь со Звездными за власть, стараясь истребить друг друга.

— Так и было. Но она умерла сто лет назад; и тогда мы не знали о том, что есть живая лоза, последняя, способная надеть корону на голову. А потом она появилась — живая, юная лоза. Только-только проросла из семечка. За ней нужно ухаживать, растить ее. И тогда, вероятно, она выберет того, чья голова достойна ее ветви.

— А если она захочет выбрать Звездного, эта лоза?

— Не захочет; лоза выбирает лишь из тех, кто за ней ухаживает. А еще это дерево обладает памятью; оно должно помнить, что Звездные силой сгибали его ветки, скручивали их в кольца и надевали себе на голову в надежде, что это и будет корона. Но нельзя силой получить ту часть магии, что рождает сама природа. Нельзя мироздание заставить указать на тебя пальцем. Ничего у них не вышло. Короны, что они силой скручивали, были все фальшивые. Поэтому они в ярости и порубили лозу. Всю. А теперь охотятся на последний ее росток. Твоя палка — мы ее подобрали в море, обломок черной лозы. Мать ее оплакивала. Очень надеялась, что прорастет. Что оживет. Но нет; лоза не поверила нам. Никому не поверила, даже в слезы матери. Вот и осталась она у нас… просто палка. Символ власти. Мать лупила ею нерадивых слуг, поваров, что-то пересоливших или устроивших на кухне разгром, гоняла наш гарем…

— Как все сложно и печально, — заметила Диана.

Ее черная лоза лежала возле кровати. Девушка поспешила ее поднять и провела по скрученным веткам ладонью. Ей показалось, что они усохли еще сильнее и загнулись, отчего прямая, как трость, палка стала больше походить на дугу.

— Мы — дети природы, — заметил Лео. — Мы должны были ее слушаться, видеть ее знаки и исполнять ее волю. Но всегда есть те, кто хочет заставить природу слушаться себя. А она этого не любит.

Ирине было не по себе.

Она чувствовала себя… непривычно.

Ирментруда была растеряна, обескуражена. Впервые в жизни ей казалось, что в суете о ней все забыли, и, глядя на нее, саму ее не видят. Эван вел себя так, будто она пустое место, как будто не было между ними ничего — ни борьбы, ни страсти, ни безумных ночей.

Все перегорело.

Все забылось.

Эван, который метался, страдал, неистово жаждал добиться от нее покорности и ласки, так настойчиво, словно от этого зависела его жизнь, вдруг сделал шаг назад. Раньше Ирина думала, что желание мужчин вечно. Не один, так второй. А страсть Эвана казалось ей тем, что не пройдет никогда.

«Он всегда возвращался ко мне! — злобно думала женщина, тайком подбираясь к дверям, за которыми теперь жила Диана. — Не было ни единой женщины, от которой он не приходил бы снова ко мне! Между нами была связь! Я чувствовала ее! Я знала, что она есть, незримая, но прочная, прочнее драконовой брони! Так как же так вышло, что эта связь прервалась?»

На ее глаза набежали слезы, но Ирина смахнула их, удивившись — что за вода потекла из глаз? Ее мучила досада и какое-то неведомое, тянущее, гнетущее чувство, от которого казалось — тело вот-вот порвется, изломается, и исправить это можно лишь устранив соперницу.

Тропический грот!

От мысли о том, что эта негодяйка сейчас там живет, греется на солнышке, нежится в ласковой воде, у Ирины начинало болеть где-то не то в груди, не то в животе. Она со стоном останавливалась, сползала по стене и сворачивалась в клубок, пережидая, когда пройдет зависть и эта режущая боль, что рвала на куски ее душу.

Мало того, что там орхидеи и красивые тропические птицы, мало того, что там растут фруктовые деревья с самыми сладкими и сочными плодами — там еще и сокровища, множество сокровищ!

Зарытые в белом песке морские раковины, полные горящих жемчугов и золота! Плетеные из пестрого шелка гамаки с золотыми кистями, сундучки и шкатулки, будто выброшенные на берег после кораблекрушения, наполненные рубинами и сапфирами!

Этими камешками можно было играть, перебирать из руками, ссыпать в кучу, украшать ими свои волосы и одежду. Эван лишь однажды показывал Ирине эту пещеру. Пытался уговорить ее, чтобы она родила ему наследника.

Не уговорил…

Тогда Ирине думалось, что все ей принадлежит. Что влюбленный князь все положит к ее ногам. И спешить некуда. Она не хотела быть его княгиней; не хотела плескаться вечно в одном и том же бассейне, не хотела ему рожать детей, да и свою тайную пещеру в море тоже совсем не хотела бросать.

Там у нее были припрятаны подарки от других драконов; и простые бусы из отшлифованного стекла цвета морской волны и спелых алых ягод, и изящные драгоценные венцы. Этого было совсем немного в сравнении с тем, что мог дать ей князь, но это было ее. Она не желала это терять, и даже думать не хотела о том, что ее тайник разыщет какая-нибудь другая, более удачливая самка.

А теперь вдруг оказалось, что за этими мелочами она упустила главное. Князь получил желаемое от другой, и все то, что Ирина считала своим, вдруг оказалось недоступным. Нет подарков; нет золота, нет красивых платьев. И тропический рай достался другой — той, что согласилась быть с князем. Ирина видела, как дракон щедро одаривает Диану, как он ласков и нежен с нею, как пылает от чего-то неведомого, непонятного, но такого прекрасного. И тогда Ирментруда Ирина понимала, что все, что она видит — это упущенная ею жизнь, которую она может наблюдать только со стороны.

Ее разум посетила странная мысль, какая до сих пор просто не рождалась в голове драконицы. Оказалось, что за все надо платить. Своим выбором, своей свободой — ведь если б она не заупрямилась тогда, то теперь бы уже была княгиней, и тропический грот был бы ее. Надо было только согласиться на условия князя, пожертвовать своей свободой и забыть о других мужчинах.

А это не так уж просто!

Ведь много мужчин сулили ей множество подарков.

Ирина любила их получать, да и отнимать у других Ирментруд — тоже. Добытые в драке, монетки и камешки не самой большой величины ей были дороже всего.

А теперь все. Отнимать не у кого — даже гарема нет у Эвана. И она, Ирина, совершенно непонятно зачем тут находится. Эван больше не любил ее; Лео не любил ее никогда, и даже когда она была любимицей князя, Лео предпочитал постели других самок.

Теперь Ирина бы не нужна никому. Она слонялась по замку, ела и пила, надевала чужие платья, оставленные глупыми Ирментрудами, выманенными Дианой в море, и ее ожидало только одно: обрастание чешуей и дорога в море.

Скорее всего, Эван именно этого ждал.

— Это нечестно, нечестно! Почему я должна от чего-то отказываться!? Почему мне не дают то, чего я хочу, просто так?! Я же лучше всех! Я всех умнее, и даже многих — красивее! Это же я, а не какая-то безвестная рыбешка со дна! Эта подлая рыбина, — шипела Ирина зло, — Диана, все внимание к себе притянула! Околдовала! Да я готова поспорить, что она говорила много льстивых слов своим поганым сладеньким язычком! Иначе как бы ей удалось очаровать обоих братьев? Эвана легко обуздать; он готов к этому, он жаждет подставить спину и катать эту мошенницу по волнам, но Лео?! Лео хитрый, как старый толстый крокодил, сто лет проживший в тине… он видит всех насквозь. Мысль еще родиться не успела в голове, а Лео уже ее понимает! Что он там разглядел, в голове этой девчонки, что ложится с ней на одно ложе и стоит за нее горой?! Ну неужто же она так хитра, что умеет и в мыслях лгать!?

В своих злобных размышлениях Ирина не заметила, как рядом оказался Лео. Молодой дракон налетел на нее, пребольно ухватил за локоть, заставляя подняться на ноги.

— Так-так-так, — протянул он, подозрительно оглядывая Ирину с ног до головы. — Что ты тут отираешься? Чего тут надо?

Лео был одет нарядно, по-домашнему, в руках его был длинный лаковый футляр такой дорогой работы и из такого редкого дерева, что Ирина сразу поняла — в нем у молодого дракона украшение для Дианы.

Что-то очень дорогое и красивое.

— Лео, — заскулила Ирина, отирая мокрые глаза, — кажется, я заболела… Мне бы на солнышке погреться…

— Ага, — сказал Лео, внимательно оглядывая самку, — и поиграть изумрудами? Переливы света в их гранях самое лучшее лекарство, не так ли?

— Ох, но это действительно так! — простонала Ирина. — Ты же знаешь, если сердце радуется, то печаль и болезнь уходят!

Лео недоверчиво хмыкнул, и Ирина, пользуясь тем, что он не злится, снова заскулила, липкими пальчиками касаясь его ларца, оставляя на полированном дереве отпечатки:

— Лео, а покажи мне, — ныла она, — ну, покажи-и-и… Мне очень интересно!

Лео снова недоверчиво хмыкнул; но, видимо вид у Ирины был совершенно убитый, да еще и эти слезы, и мысли, полные терзаний и боли… Леонард был хороший эмпат, он физически ощущал, что забытой всеми Ирментруде не сладко, а потому пожалел ее и решил доставить удовольствие хотя бы тем, что даст ей посмотреть на княжеский подарок Диане.

Но вышло только хуже.

В лакированной отполированной коробке на ярко-синем бархате лежало прекрасное колье, переливающиеся бриллианты в три ряда ограненными горошинками сияли в оправах.

— О-ы-а, — провыла несчастная Ирина, даже заплясав, словно ее пятки жгло пламя, — это можно носить только голой! Чтобы никакое платье не отвлекало внимания от этого сокровища!

— Отличная мысль! — похвалил Лео и захлопнул коробку перед носом у несчастной Ирины. — Пожалуй, я попрошу ее надеть это прямо сейчас…

— Лео! — провыла Ирина, корчась. — Лео, помоги мне! Лео, мне кажется, я погибаю… мне бы туда!

Ирина уже не могла скрывать своих чувств и желаний; она скреблась в двери, скуля как собака, и молчаливая охрана оттеснила ее, скрестив копья у нее перед носом.

— Что, зависть разъедает? — посочувствовал Лео. — Очень тебя жаль.

— Пусти-и-и, — выла Ирина исступленно.

— Ага, конечно, — хмыкнул Лео. — Тебя, зубастую тварь, в теплую лужицу с нежной рыбкой. Ты же глотку ей перегрызешь, а плод вырвешь из чрева, сожрешь и не поперхнешься. Ты меня за дурака держишь?

— Лео, сжалься! — выла Ирина, без сил заваливаясь на пол и валяясь у нег в ногах. — Ох, Лео, знал бы ты, как я раскаиваюсь!

— Как ты жалеешь об упущенных возможностях! — поправил Лео.

— Лео, это такая мука — быть ненужной и забытой, — шептала Ирина со слезами на глазах. — Неужто ты не пожалеешь меня? Лео, я знаю — ты никогда не любил меня, но ты ведь не жесток, ты никогда жестоким не был! Пожалей меня хоть ты, Лео… мне так плохо, так холодно, будто я плыву, нагая, подо льдом, зимой, одна в море, а внутри все горит…

Ирментруда сжалась в комочек у ног Лео, воя, рыдая, лбом стуча по полу, и это не могло не тронуть сердца дракона.

— Не плачь, — сурово сказал Лео, снова подхватывая ее под руку. — Ты сама во всем виновата. Ну, не реви!

Обрадованная тем, что Лео смягчился, Ирина сунулась было к дверям, но Лео одернул ее.

— Куда собралась, хитрая, — почти ласково произнес он. — Греться на солнышке ты в другом месте будешь!

От разочарования Ирина взвыла еще громче, но ничего исправить уже не могла; Лео, цепко ухватив за локоть, протащил ее чуть дальше по коридору и отпер другие двери.

— Смотри, — сказал он, вталкивая Ирину в зал, — тут почти то же самое. Разве что поменьше золота в песке зарыто. Но солнце то же самое. Наслаждайся!

Ирина взвыла еще громче, но Лео уже выскочил и звери за собой запер. Да еще и, кажется, охрану приставил — Ирина, прижавшись ухом к дверям, слышала, как за ними бряцают доспехи молчаливых стражей. Запер! Не поверил ее слезам и воплям — а ведь она не лгала, ей действительно было худо!

В ярости она рычала и грызла кольцо, служившее дверной ручкой, валялась по полу, колотя в припадке ярости ногами, но это мало помогло. Ни дверь не отворилась, ни злоба не утихла.

Выбившись из сил, Ирина рухнула под дверями, тяжело пыхтя. Рай окружал ее — те же орхидеи, роскошные огромные алые цветы в зеленых зарослях, — да только Ирине не красоты тропического рая были нужны, а возможность, всего лишь возможность добраться до чертовой Ирментруды Дианы.

— Я бы перегрызла тебе глотку, тварь, — стонала Ирина, извиваясь на полу, словно угорь на сковороде, страдая от собственного яда, что сжигал ее изнутри.

В окнах погасло солнце; день минул как-то незаметно, полустертый страданиями и слезами, тропический рай засыпал, и Ирина, лежа все там же, под дверями, на остывающем полу, в опускающейся ночной тишине услышала нежный голос Дианы и ее смех.

— Смеется, гадина, — прошептала Ирина, облизнув пересохшие губы. За день она не съела ничего, хотя тропический сад был полон созревших фруктов. — Кто это ее развлекает? Эван?

Ирина приподнялась и прислушалась. Всплески серебристого смеха взлетали к сводам волшебного грота, Диана говорила что-то кокетливым голосом, а вот собеседник ее… это точно был не Эван!

И даже не Лео!

Лео, вероятно, ушел, насытившись ее телом.

Так кто там, с Дианой?!

Эта загадка словно придала Ирине сил. Драконица подскочила на ноги и рванула в ту сторону, откуда слышались голоса. Продравшись сквозь стену нежных белых фаленопсисов, она уткнулась в скалу, в каменную стену, что разделяла комнаты, и там, в вышине, увидела крохотное оконце, проточенное морскими водами, одно на два зала.

Голоса стало слышно лучше, Ирина даже могла разобрать отдельные слова. Голос Дианы был любопытен, голос ее собеседника — глубок, таинственен и прекрасен.

— Любовника завела? — рычала Ирина, карабкаясь по стене, кое-как втискивая ноги в узкие трещины, хватаясь за крошечные выступы ногтями. — О, Эван, вот тебе и любовь с верностью! Мерзавка!

Кое-как добравшись до оконца, Ирина заглянула в него одним глазком — и обмерла: с этой точки она узнала зал, где в ярости утопила зеркало Итана!

Только тогда этот зал пустовал, и стража не препятствовала тому, что самка в нем разгуливает!

— Итан! — ахнула Ирина. Вслушиваясь в голос таинственного собеседника Дианы. — Это точно он! Только он может говорить так завораживающе, когда пожелает!

От досады Ирина искусала себе все губы, понимая, что страстно желает тотчас же кинуться, стучать в дверь и звать охрану, чтобы наябедничать ревнивому Эвану о том, что его ненаглядная Ирментруда заигрывает — и с кем, со Звёздным колдуном!

Но сделать этого Ирина не могла; иначе у Эвана появились бы вопросы о том, а как это зеркало со Звездным попало в его дом.

Выдать Диану было все равно, что выдать саму себя, и Ирина тихо выла, тайно слушая, с какой нежностью и страстью Итан говорит с Дианой и понимая, что Звездный влюблен так, как не влюблялся никто в этом мире.

***

Когда Лео ушел, Диана некоторое время отдыхала, лежа в горячей от их тел постели. Ожерелье, что молодой дракон надел на ее шею, приятно холодило кожу и лежало широким воротником на груди. Диана трогала камни, которые сверкали, как драгоценные слезы бога, и улыбалась.

Она чувствовала себя невероятно красивой и очень счастливой.

Лео, сорвав с нее все одежды, нетерпеливо порвав рубашку, подтащил обнаженную Диану к зеркалу и там, заставив смотреть в отражение, надел на ее шею эту невероятно прекрасную и дорогую вещь.

— Ты совершенна, — прошептал он, склонясь к ее уху, пожирая ее отражение взглядом. — Как тебя украсило будущее материнство… Даже эти камни не в состоянии затмить твоей красоты.

Он целовал Диану, обнимая ее плечи горячими ладонями. А она, обнаженная, стояла перед зеркалом и рассматривала себя, как завороженная, словно впервые видела.

— Твоя кожа бела, как сливки, — сказал Лео, языком повторив линию ее плеча, до самой полоски, сверкающей бриллиантами. — И пахнешь ты так сладко… А волосы у тебя светлые, как утренние лучи. Грудь такая нежная, розовая, как самые красивые раковины со дна морского. Такой круглый, соблазнительней животик… и длинные ровные ноги. Красивые бедра… маленькая ножка с ровными аккуратными пальчиками, будто выточенная из розового мрамора. А самое сладкое, — ладонь Лео скользнула по телу Дианы, по ее подрагивающему животу, коварно проскользнула меж ее ног. Заставив девушку дрогнуть от сладкого предвкушения, — твое лоно, такое соблазнительное… ты прекраснее всех, кого я видел. Моя бы воля — я бы не вылезал из твоей постели. Затискал бы, зацеловал, — голос дракона инфернально хрипнул, выдав пылающую страсть и яростное желание, желание обладать этой женщиной и пить ее стоны. — До изнеможения…

И Диана, глядя в зеркало, с удивлением понимала, что так оно и есть.

То ли райское место ее так наполнило жизнью, то ли предстоящее материнство, да только саму себя Диана не узнавала. И, стоя перед зеркалом, изящная, гибкая, как тонкая и полупрозрачная фарфоровая статуэтка, с переливающимся колье на шее, Диана саму себя ощущала украшением, произведением искусства.

После того, как Лео ушел, она решила искупаться, смыть с кожи жар. Выглянула луна, прочертив серебряными бликами дорожку на морской воде, и Диана, как была — обнаженной, с колье на шее, — прыгнула в море.

Вода обняла ее тело, любовно погладила кожу, и Диана рассмеялась, в который раз ощутив себя любимой и счастливой.

— Прекрасная госпожа смеется так же очаровательно, как она сама, — пронеслось над водой, и Диана с криком рванула вон, наглотавшись воды и закашлявшись.

— Кто ты?! — выкрикнула она в ужасе, закрывая руками обнаженную грудь. — Как ты попал сюда?! Кем бы ты ни был — уходи! Не то князь разорвет тебя на тысячу кусков!

— Прекрасной госпоже незачем волноваться о ревности князя, — так же спокойно, тихо и загадочно ответил голос неизвестного. — Я — призрак, дух этого прекрасного грота, я тот, кто живет в каждом камешке. В каждом листке этого волшебного места . Князь не будет гневаться за то, что я восторгаюсь красотой вашего совершенного тела, госпожа.

Голос говорившего разносился над водой, и был он таким завораживающим, таким мягким и звучал с таким восторгом, что Диана расслабилась в тот же миг. Ей показалось, что в своем бархатном обволакивающем обаянии этот голос подобен апрельской звездной ночи над океаном. Не могло ни одно существо в мире так прекрасно и завораживающе говорить!

— Еще как может, — прочитав ее тайные мысли, ответил невидимый собеседник. — Тот, кто влюблен, так говорит. Потому что тогда говорит сердце, но не губы.

— Влюблен? — отходя от испуга, произнесла Диана. Она все еще смущалась, не выходила из моря, прикрывая грудь руками, но, кажется, это было совсем бесполезной мерой, потому что присмотрись она получше — она заметила бы в толще воды двигающуюся вокруг себя тень, такую же прозрачную и незаметную, как бриллиант. — В кого же может быть влюблен дух райского сада?

— В вас, — тихо и печально ответил невидимый собеседник. Его прекрасный голос волной прокатился над водой и кольнул Диану в самое сердце, потому что она поняла — он не лжет и не притворяется, не льстит и не пытается развлечь ее комплиментами.

— Господин Дух видит меня впервые, — стеснительно ответила Диана, как теплые струи воды движутся вокруг нее, обвивая ее тело и ласкаясь к ней, — и уже влюблен? Так скоро?

— Мне было достаточно и одного взгляда, — ответил он девушке. — Это князь Эван проделал долгий путь на неверной тропе своих чувств. А я решил сразу.

— Однако, как это необычно для того, кто говорит о тот, что он всего лишь дух пестрых листьев и цветов, — произнесла Диана. Она поспешила покинуть волнующиеся воды, и набежавшая на берег волна страстно поцеловала ее ступни, вскипев нежной пеной, не желая отпускать девушку из своих объятий.

— Почему вы мне не верите? — с обидой произнес ее невидимый собеседник. Диана спешно заворачивалась в покрывало, стащенное с постели, и голос ее невидимого собеседника ревниво дрогнул.

— Может, оттого, что меня о вас не предупредили? Эван ревнив; он никогда не позволил бы кому-то ко мне приблизиться. А вы…

— А что я? — горько ответил собеседник. — Что я могу сделать? Только развлечь вас беседой и сказать о том, какая вы прекрасная. Совершенная. Я даже одарить вас не могу ничем, кроме этих листьев, плодов и цветов… О, впрочем, могу! Вы любите подарки? Конечно, после шикарного жеста, сделанного князем, трудно его переплюнуть. Но все же я попробую. Закройте глаза.

Голос манил, покорял своим бархатным обаянием, и Диана послушалась. Она не увидела, как из воды поднялась под самый свод грота звезда, как рассыпалась салютом и исчезло все вокруг — грот, сады.

Осталось лишь море и лунная дорожка — и невероятно пустой, никем не открытый и непокоренный мир. В далеком-далеком небе переливались дорожки из звезд, плыли прекрасные туманности и тени далеких планет, а воздух был холоден и свеж.

— Мы одни сейчас в этом мире, — произнес невидимый собеседник, откровенно радуясь восторгом Дианы. Ветер рванул ее волосы, куснул обнаженное плечо, выскользнувшее из-под покрывала, и в лицо девушке пахнуло весенним запахом капели, талого льда и тонким-тонким ароматом первых цветов. — И нет больше никого. Ни князя, ни Лео, ни врагов. Нравится вам здесь?

— О да, — ответила Диана с восторгом. — Как здесь… свободно!

— Да, — согласился таинственный собеседник, и Диана услышала, как он вздохнул полной грудью. — Здесь вечная весна. Если прислушаться, то будет слышно, как звенят в небе звезды. Они сотворены недавно, совсем юные… как вы.

Диана с восторгом рассматривала незнакомые созвездия над головой, переливающиеся так же ярко, как украшения на ее шее.

— А вот эта звезда, самая яркая, — сказал невидимый собеседник, — называется Сердцем Дракона. Хотите, я ее подарю вам?

— Хочу, — рассмеялась Диана. Ей подумалось, что в своих ухаживаниях таинственный дух пошел по пути мужчин-романтиков и поэтов, которые называют звезды именами своих возлюбленных.

Но это было не так.

Вмиг звезда погасла на небе, и материализовалась здесь, прямо перед ее лицом, сжавшись в камень невероятной, пронзительной белизны, окруженный голубой дымкой.

Черная ладонь, сотканная из звездного неба, взяла руку изумленной девушки и вложила в нее подарок. Звезда была холодна и прекрасна, как огромный, искусно ограненный бриллиант.

— Она может исполнить ваше желание, — произнес призрак, переливающийся звездами. — Любое. Правда, сама исчезнет. Но а пока у вас нет неисполнимых желаний, пусть это будет для вас просто красивой безделушкой.

Диана молчала, потрясенная. Ветер трепал ее волосы, звезда сияла в руке, а тот, кто называл себя духом, и чьи черты с трудом угадывались на черноте апрельского неба, вдруг шагнул к ней, и она ощутила на своих губах поцелуй.

— Нет!

Диана выкрикнула это слово, отпрянув от мужчины, ощутив его прикосновения к себе. — Нет, слышите?! Это нельзя, это неправильно, так быть не должно! Я Эвана люблю, и… Лео! Я принадлежу только им! Я не могу — даже если бы хотела! — быть с вами! Я не могу обмануть их. Не могу!

Крикнула — и поняла, что она по-прежнему в тропической пещере, и никого рядом нет. Наваждение рассеялось. Только ветер тревожно прошел по ветвям деревьев, и холодная прекрасная звезда была в руках.

Но в этом покое было что-то грозное, что-то разъяренное, раскаленное, как металл в горниле, и Диана, не раздумывая, ухватила палку из черной лозы, единственное свое оружие, наставила ее на набегающие волны, словно та могла защитить девушку.

— Не смейте больше трогать меня! — прокричала Диана. — Я вам не принадлежу, и никогда не буду принадлежать!

Волны, набегающие на берег, стали пенными, злыми, словно где-то далеко в море зарождался шторм. Диана поняла, что тот, кто назвал себя духом пещеры, был вовсе не добр, и не трепетен, каким хотел бы казаться. А может, отказ Дианы он воспринял как оскорбление. Да только девушка кожей почуяла его злость.

— Не смейте подходить ко мне больше, — повторила Диана, оглядывая берег и все так же угрожающе покачивая палкой. — Я не из ваших самок, которые падки на подарки. Я сделала свой выбор осознанно. Вам меня купить не удастся!

Все это видела Ирина, изнывающая от несправедливости мира.

«Как же так! — едва не вопила она, то и дело кусая камни. — Итан, это холеный негодяй, этот холодный и скользкий лжец, являет этой тупой дуре чудеса света. Показывает ей неведомые миры! Да он ей звезду подарил — и эта жалкая курица только и может, что палкой в его сторону тыкать?! О-о-о, небо! Почему ты так несправедливо?! Почему мне Итан не дарит звезды и не говорит сладкие слова?! Почему он перед ней склоняется? Почему этот избалованный строптивец тоже хочет завладеть этой дурой, что в ней такого особенного?!»

В этот миг Ирина, погибающая от зависти, вдруг отчетливо поняла, что свой шанс быть особенной она упустила, как только впустила в этот мир по-настоящему особенную девушку.

«Она же другая, — лихорадочно соображала Ирина, отирая с губ колючий песок и землю, которых наелась в приступе ярости. — Они там, в ее мире, только тем и занимаются, что любятся… нужно же было нам с Андреасом подумать, что эта мерзавка начнёт ластиться к драконам, облизывая им пятки и льстя! Это все Андреас виноват; возомнил себя повелителем самок, надутый жирный крокодил! Он уверял меня, что девица полная размазня, что она напугается и будет метаться, отыскивая того, кто ее вернет обратно!»

Но если Диана была уникальной, то Эвана с Лео Ирина таковыми не считала.

«Эван мне и гибель матери простил, — думала Ирина, между делом и так, и сяк пытаясь просунуть руку в отверстие между камнями — а вдруг удастся расшатать их и как-нибудь проникнуть туда, к Диане?! — А какую-то самку, пусть даже и особенную, и подавно простит… Я скажу — она сама на меня кинулась. Я скажу — она ненавидела меня, как и твоя мамаша. И когда в ход идут зубы, церемониться уже некогда. Я скажу — она первая меня укусила!»

Меж тем в зале у Дианы что-то происходило. Замерев и прислушавшись, Ирина поняла, что та позвала охрану, и сюда уже спешит князь. Или княжич — что, в общем-то, неважно. Сейчас ее заберут и упрячут в другом зале замка, и тогда все, Ирина сроду ее не найдет!

**

В зал ворвался Эван — и тотчас же знаком велел страже выйти, потому что Диана была практически неодета. Кое-как завернутая в какое-то покрывало, она стояла на полосе прибоя, и плечи ее дрожали от страха.

— Что случилось? — проговорил Эван, осторожно приближаясь к девушке.

От него пахло войной, гарью, дымом. Кинувшись к нему в объятья, Диана уткнулась ему в грудь, щекой прижалась к доспехам, и почему-то подумала о том, что князь отвоевывал свой мир и свое право жить в покое с ней.

— Тут кто-то был, — тихо сказала она. — Мужчина. Он пытался утащить меня.

Эван в изумлении обнял плечи девушки, отнял ее от своей груди.

— Мужчина? — изумленно произнес он. В глазах его разгорелся дикий ревнивый огонь. — Ты не путаешь ничего? Никто не мог проникнуть в мой дом просто так! И я… я никого не чувствую.

Князь принюхался, как хищное животное, в его лице промелькнуло какое-то лютое, страшное выражение.

— Он как будто бы вышел из моря. И подарил мне это, — тихо ответила Диана и разжала ладонь.

Звезда синим камнем переливалась в руках девушки, и Эван отпрянул от нее. В его глазах синими отблесками танцевал страх.

— Звездный! — выдохнул он. — Здесь Звездный побывал! Но почему я не чувствую его?! Как этот хитрый червь сюда пролез?! Он не причинил тебе вреда? Он касался тебя?!

«О, я бы тебе сказала, как, — ухмыляясь, подумала Ирина, — но промолчу!»

…Диана вспомнила поцелуй и осторожные руки на своих висках, приглаживающие непослушные волосы, бьющиеся на ветру. Она судорожно сглотнула, понимая, что не сможет сказать Эвану о том, этот поцелуй был прекрасен, несмотря на все уверения дракона о том, что Звездные могут только причинять боль и рушить.

«В этом тоже есть боль, — пыталась убедить себя Диана. — Недоверие Эвана родится из моей честности. А если я обману его, то сама буду страдать…»

— Да, — тихо сказала она. — Он прикасался ко мне. Но, как будто, ничего плохого…

Эван лишь кивнул, спешно избавляясь от одежды и доспехов. Диана лишь отвернулась, когда он огромным змеем скользнул по песку и исчез в волнах, и осталась ждать, стискивая от волнения руки.

Дракон нырял и плавал в толще воды, его гребень разрезал волны, но никого Эван не нашел, не учуял, не увидел. Маленькое старинное зеркальце, блеснувшее на дне? Да мало ли сокровищ в этой пещере! Эван даже не обратил на него внимания.

Рассерженный, он вернулся к Диане, неспешно вышел из волн, отжимая воду из длинных волос.

— Тебе нельзя здесь оставаться, — сказал Эван. Верил он или нет в то, что Звездный был тут, а позволить ему еще хоть раз увидеть Диану, коснуться ее, он не мог. — Это был… он? Андреас?

Ревность кипела в его крови, жгла, словно раскаленный метал. Стоя рядом с ним, Диана почувствовала жар этой ревности. Она пролилась по венам и раскалила тело дракона, и вода не смогла остудить этот пожар.

— Нет, — ответила Диана. — Это был не он. Я узнала бы его по голосу. Тот, кто проник сюда, говорил иначе.

— Что ему нужно было от тебя? — ревниво спросил Эван. Как будто так непонятно!

— Он говорил, что я ему нравлюсь, — собрав все мужество в кулак, ответила Диана. Она решила говорить правду до конца, чего бы ей это не стоило.

Мучительная судорога пошла по лицу Эвана, дракон горел от ревности и невозможности наказать наглеца, дерзнувшего притронуться к его женщине.

— Тебе здесь нельзя, — простонал он, запуская пальцы в ее волосы, лаская ее, словно самое дорогое свое сокровище.

— Так давай просто покинем этот остров, — попыталась пошутить Диана, и Эван коснулся ее живота рукой:

— Он не выживет в другом зале, — ответил дракон. — Наследник. Ребенок. Только здесь у тебя есть шанс его отогреть под теплым солнцем. И сейчас мне легче отрубить себе руку, чем выбирать кого-то из вас двоих.

— Что?! — вскричала Диана, ухватившись руками за живот, словно осторожное прикосновение Эвана может вырвать из ее тела ребенка. — Нет, нет, надо что-то придумать! Я не позволю, я никуда отсюда не пойду!

— Но тогда он может снова прийти сюда.

— Так останься со мной! — выкрикнула Диана. — Останься здесь, со мной! Защити свою самку, черт тебя подери, и своего ребенка!

— А как же лоза?

— Что лоза? Черная лоза, которую вы охраняете в надежде получить от нее корону?! — насмешливо спросила Диана. — Неужели она стоит любви, Эван? Ты так жаждал настоящего чувства, ты получил его — и что, готов потерять это за корону? Наигрался?

Эван качнул головой.

— Дело не только в том, что я хочу власти, — ответил он. — Но и в Звездных…

— В Звездных? Которые все разрушают и портят? Которые наверняка снова попытаются свернуть корону из лозы и сломают ее?

— Возможно, они стали мудрее, и больше не совершат такой ошибки. В любом случае, я не стал бы рисковать, и не позволил бы им даже касаться власти…

— Так сломай эту лозу сам! — рявкнула Диана. — Чтобы не было надежд на корону!

— Тогда будет война, снова война!

— Воюй! — рявкнула Диана. — Как будто ты сейчас чем-то другим занимаешься! Ты каждый день уходишь от меня, чтобы драться. Так что изменится, если ты злее им огрызнешься? Не принимай подарков от Звездных, не пускай их к себе на порог, дай им понять, что нет больше высших сил, которые могут позволить им возвыситься. Скажи им, что в этом мире ты — самая главная сила, и что с тобой спорить бесполезно! Я готова разделить с тобой свою жизнь и родить тебе много детей, если ты дашь мне чувство защищенности, — Диана отступила от Эвана, занесла над головой руку с дареной звездой. — Он сказал, что звезда исполнит любое желание. Значит, и вернуться домой я смогу, — Эван проследил за звездой одержимым взглядом. — Но я выбираю оставаться с тобой. Так сделай для меня этот мир безопасным! Помнишь, ты говорил, что хотел изменить этот мир для Ирины? А я что, недостойна этого?

— Достойна, — ответил Эван. — Ты — достойна.

— Но сейчас давай уйдет отсюда, — настойчиво сказал он. — Я не хочу, чтобы он видел тебя. Даже чтоб только взглядом тебя касался — не хочу. Я прикажу обыскать тут все, прикажу найти лазейку, через которую он к тебе проник, и это будет очень быстро. Это не должно повредить… тебе и ребенку. Не должно!

Диана со страхом посмотрела на свой живот, прижала ладонь к нему.

— Нет, — твердо ответила она. — Если это может повредить, то нет. Я не хочу терять ребенка… он часть тебя. Часть нашей семьи, — поправилась она. — Часть того, что мы создадим… втроем. Никакая ревность не стоит маленькой жизни.

— Нет? — раздраженно переспросил Эван. — А если это не ревность, упрямая Ирментруда? Если я боюсь за тебя? А если тот, кто напугал тебя, вернется? Если он причинит тебе вред? Если он убьет тебя?

— У меня есть посох твоей матери, — наивно и трогательно произнесла Диана. — Если он посмеет ко мне приблизиться…

Она протянула руку и положила ладонь на темное дерево черной лозы.

— Я огрею его по спине, — тихо сказала девушка, не сдержав улыбки.

Это было ужасно наивно, глупо и трогательно, и Эван тоже улыбнулся, представляя себе эту сцену — как маленькая, хрупкая Диана гоняет злодея палкой его матери.

Но Диана сжала дерево, потянула его, пытаясь вытащить из песка, на который набегала волна, а палка словно вросла в землю.

— Ой, — пробормотала девушка, изумленная, дергая ее изо всех сил, и безрезультатно. — Кажется, я ее воткнула между камнями… попала в трещину… помоги высвободить. Будет жаль, если она тут останется, и море ее испортит.

Сердце Эвана екнуло; не веря в чудо, он кинулся на колени прямо в прибой, и ладонями принялся отгребать сырой тяжелый песок. Он ждал, что там, под белым песком, ладони его наткнутся на острые черные камни, он ждал боли, которая распорет его кожу. Но камней не было.

Вместо них, глубоко, крепко сплетясь с далекой почвой, обнаружились корни. Палка, что еще час назад была мертвым сухим деревом, проросла в морском берегу. Корням ее было словно сто лет; они были сильные, толстые, и уходили далеко вглубь в песчаный берег.

Эван, копая, разорил саженец. И теперь, изумленно хлопая глазами, он возвращал песок обратно, увлажняя черную лозу морской теплой водой.

— Что это значит? — воскликнула потрясенная Диана. — Что это?!

— Это величайшее чудо, — произнес, потрясенный, Эван. Он перевел взгляд своих светлых глаз на девушку и в изумлении мигнул несколько раз, словно желая удостовериться, что не спит. — Ирментруда, почему твоя палка проросла?! Черная лоза капризна и горда. Она никому не верит, ничьим словам и клятвам. Она и нашим словам не верит, когда мы клянемся ее беречь и защищать, а тут мертвое дерево ожило! Если она и отрастит ветку, то по размеру твоей головы! Лоза сочла тебя достойной ее короны! Что ты обещала ей, что говорила?!

— Я ничего ей не обещала, — потрясенная, ответила Диана. — Я и не думала, что она может ожить… я ничего не говорила!

Эван подскочил; на песке остались глубокие следы его ног, быстро наполняющиеся водой, а его серые глаза, цвета бурного весеннего моря, наливались отчего-то слезами.

— А ему, — тихо и робко, дрожащим от волнения голосом, произнес Эван, очень осторожно, бережно обняв девушку за плечи, — тому, что сюда приходил… что ты сказала ему?

— Я сказала, — медленно произнесла Диана, припоминая, — что…

— Ну? — подбодрил ее Эван, чуть встряхнув за плечи.

Тут Диана смутилась, опустила глаза, ее щеки запылали румянцем смущения.

— Я сказала, — поспешно произнесла она, явно желая поскорее закончить это щепетильный разговор, — что никогда он мной не завладеет. Я сказала, — тут Диана осмелела и подняла чистый взгляд на Эвана, коснулась ладонью его лица, — что останусь всегда верна тебе… и Лео… потому что не могу вас предать… и потому что люблю.

Тотчас же, словно в ускоренной сьемке, на черном дереве вспухла почка, лопнула, ощетинившись острыми чешуями, и из нее выросла гибкая черная ветвь. Словно вьющийся побег, она искала опору. Листья — крохотные, лакированные, и тоже черные, — воинственно растопорщились и заблестели в свете луны.

— Лоза верит тебе, — ахнул изумленный Эван. — Ты понимаешь, что это значит?! Понимаешь?!

Диана посмотрела на лозу — и не понимала.

— Она совьет корону на твоей голове? — пробормотала девушка.

— Нет, — прошептал Эван, обхватив девушку, едва не задавив ее в своих объятьях, целуя ее в макушку. — Это значит, что ты честна со мной. Твои слова идут от сердца. Ты не хочешь предавать.

**

Отказ Дианы больно ударил по самолюбию Итана.

Ожег, словно хлыстом, открытое ей сердце, и оставил Итана корчиться в темноте, одного. В ушах все еще звенел ее крик, вытолкнувший его из уединенного покоя, который Итан показал ей.

— Я целый мир готов был подарить тебя, — стонал он, извиваясь и корчась на полу. Обычно так больно было, когда вырываешь звезду, вместе с лучами, проросшими под кожей, вглубь тела, до самой души. Откуда была та звезда, что он вложил ей в ладони?

С груди; но, срывая ее, Итан не почувствовал боли. Она словно сама осталась в его пальцах. Не дрогнула ни единая струнка натянутых нервов. И было так легко…

— Потому что душа отпустила эту звезду с радостью, — хрипел Итан, поднимаясь, упираясь руками в пол. Его шатало, как пьяного, пол плясал перед его глазами, и Итан несколько раз падал, потому что мир продолжал плясать перед его глазами. — Потому что это был дар от чистого сердца! Потому что это было… само сердце…

Мысль эта, пришедшая в голову Итану только что, потрясла его настолько, что он прижал трясущиеся пальцы к груди, чтобы убедиться, что сильно бьющееся сердце на месте. Но облегчения это знание не принесло; Итану казалось, что все это обман, и стоит лишь пошевелить пальцами, как они наткнутся на кровоточащую рану.

— Здорово ж они отделали тебя, — раздался в тишине зала ледяной, полный ядовитой издевки голос. Андреас! Итан едва не застонал от досады, оттого что этот опасный, яростный и хитрый союзник видит его таким — слабым, поверженным. Но был в этом и плюс; уловив звук неторопливых шагов Андреаса, Итан вмиг себя взял в руки и поднялся на ноги, встал в полный рост и взглянул в лицо Андреаса.

Тот усмехался.

Обходя Итана неторопливыми, осторожными шагами, какими хищники и падальщики обходят ослабевшую жертву, он осматривал своего союзника, и его не обманывали ни уверенные движения, которыми Итан спешно приводил в порядок свою одежду, ни его твердый взгляд.

Андреас видел его, еле ворочающегося на полу, ослепленного яростью и болью. Он видел, что лицо Итана все еще бледно после пережитых страданий, и по высокому лбу катится болезненный пот.

— Что, — просмеялся Андреас гаденьким, мелким смешком, — отведал драконовых подарков? Летающие ведь только на вид такие гладкие и мягкие. Но эта податливая плоть, — в голосе Андреаса проскользнула лютая ненависть, — эта хрупкая кожа — это обман, иллюзия! Их чешуя крепче стали; очень самонадеянно было лезть к ним и думать, что у них можно что-то забрать хитростью. Хитрецов они не любят более всего. И если изловят… впрочем, зачем я тебе это рассказываю? Ты сам все знаешь; отведал на собственной шкуре.

Андреас не скрывал своей злобной, подленькой радости, и Итан понял, зачем Андреас здесь.

Услышав его беспомощные крики, этот кровожадный крокодил с горящими глазами учуял запах слабости и крови, и пришел, чтобы убить. Поэтому он так неспешно ходит в темноте — принюхивается, оценивает — так ли слаба его жертва. Хочет наверняка стать победителем.

Сам захотел быть первым и главным.

— Итан, Итан, Итан, — посмеиваясь, продолжил Андреас. — Старый Звездный… Сколько тебе лет? Тысяча? И ты все еще подвержен страстям? Нет, только не говори мне, что ты сейчас пострадал из-за того, что сам попытался выкрасть эту самку?! Что, в самом деле?! Ты дрожишь оттого, что не смог утолить свою жажду, не смог взять то, что так хочется твоему сердцу?

— Я дрожу оттого, — ответил Итан, кое-как переведя дух и сглатывая душащий его ком в горле, — что снова вырвал звезду из своего тела. Ты такой умный, ты так много всего видел, все знаешь… а каково это — раздобыть звезду, — знаешь?

Андреас снова гаденько рассмеялся, и Итан в полумраке огромного холодного каменного зала заметил металлический блеск в его руке, спрятанной за спину.

— Ты так легко расстаешься с ними, — процедил хитрец Андреас, наконец, остановившись. Теперь он не скрывал оружия. Прямой узкий меч, подрагивая в его руке, смотрел в пол, словно сдерживаемый яростный зверь. — Ты же знаешь, что с ними ты теряешь силу? Я считал все твои потерянные, напрасно потраченные звезды; их было слишком много. Ты разменивался на ничего не значащие мелочи, на сиюминутные желания, разрывая магические связи. А мне оставалось только ждать, когда ты потеряешь самый большой кусок магии и обессилеешь в конец. И я этого дня дождался.

От этих слов у Итана нестерпимо зажгло в груди, словно меч Андреаса уже пронзил его сердце. Боль промчалась по истерзанным нервам, по черным пустотам, раньше наполненным магическим светом, и жаром припекла то место, где раньше цвела огромная звезда, что Итан подарил Диане.

— Ты потерял себя, Итан, — отчетливо и серьезно произнес Андреас, глядя на соперника — теперь уже на соперника! — горящими яростными огненными глазами. — Ты по кускам себя роздал, ничего не оставив себе на черный день. И поэтому я сейчас убью тебя; быстро и, если ты не станешь сопротивляться, безболезненно. Я возьму себе твой дом, твои богатства, и вырежу с твоего тела все оставшиеся звезды. Я буду самым сильным Звездным; и у меня будет шанс справиться с драконами и забрать себе ту самку, которую ты вожделеешь. Нет, не думай — я ее не люблю. Вовсе нет. И никогда не любил. Но с некоторых пор эта женщина стала не просто соблазнительной желанной самкой, а неким символом. Переходящим призом, если желаешь, который достается самому сильному и самому смелому. Ты был силен, — издевательски подчеркнув слово «был», произнес Андреас, — а я умен. Хитер, если хочешь; хитрее тебя. И терпеливее. Я умею ждать и укрощать свои желания, в отличие от тебя. Поэтому я дождался и победил. Так что постарайся не сопротивляться. И твоя смерть будет легка.

От его слов у Итана в груди зажгло еще сильнее, словно восходящее солнце нещадно жарило его кожу. Все звездные шрамы пульсировали этим жаром пополам с ломающей болью, и яд подлости и предательства душил Итана.

«Я не был добр, — подумал он, слушая частый пульс, бьющийся в висках, — но не был и так подл, чтобы желать смерти названным братьям и брать себе их силу. Неужто мы, Звездные, живем для этого — для того, чтоб быть подлыми, и подлостью добывать себе блага и пробивать путь себе в этой жизни?»

— А ты знаешь, что я вдруг вспомнил, — произнес он, отступая от Андреаса, уже заносящего вооруженную руку. — Что звезды, отданные от чистого сердца, прорастают тысячами снова.

«И тогда нещадно жжет кожу. Это сотни, тысячи мелких звезд зажигаются и тянут друг к другу белые лучи сквозь мрак старых грехов…»

— И мы, Звездные, можем снова стать драконами, стоит только захотеть. По-настоящему. И пожертвовать всем.

— Так что же ты тянешь? — насмешливо произнес Андреас. — Стань! Ты же всегда считал, что стать драконом может только лучший. Так докажи мне, что ты лучший! Что ты лучше меня…

В брызнувшем взрывами звездном свете его узкий клинок ослепительно блеснул раскаленным добела лучом. Он со звоном опустился на того, кто миг назад был просто человеком, и кого теперь проросшая магия взорвала, уничтожила, разломав на куски — и собрав заново, но в виде черного крылатого зверя, дракона с разукрашенной звездами чешуей.

Итан кричал — от боли и от невероятного усилия, что сделал над собой, — и Андреас не устоял на дрожащем под ногами полу. Рывком магии его откинуло и подбросило вверх. Он упал, и его переломленный, поверженный меч задребезжал по камням рядом с ним.

— Что ж ты больше не смеешься? — проревел Дракон, раскрывая широкие черные крылья над испуганным поверженным человеком. — Может, завидуешь мне? Хочешь так же разорвать свои цепи? Но у тебя, слизня, не хватит духу и желания. Ты пересчитал все звезды на моей шкуре? Каждая звезда — это звено цепи. Попробуешь разорвать всю цепь?

Андреас молчал; ненавидящим взглядом он смотрел на одну из звезд, самую огромную, сияющую напротив сердца Итана. Никакой чешуи, никакой защиты, только пульсирующий белый свет. И если взять меч, пусть даже сломанный, и направить, просто направить его в этот свет, то страшный зверь в броске сделает все сам.

Но дракон, казалось, услышал его мысли, или разгадал, прочел, выписавшиеся на лице. Глаза его побагровели от гнева, страшная когтистая лапа выбила меч из-под тянущейся к нему руки.

— Я все понял, — прорычал Итан. — Ты можешь смеяться, Звездный, но я понял, что держало меня в теле человека. Ложь. Попробуй ответить хоть на один свой вопрос правдиво, попробуй найти в себе хоть что-то настоящее — и ты найдешь в себе силы стать драконом. А теперь встань и найди в себе мужество, чтобы обернуться ко мне спиной и уйти! Не искушай меня; ибо я очень хочу убить тебя…