Попаданка под соусом

Глава четырнадцатая

— Почему так мало?..

От обиды я готова была разреветься, а от злости — порвать Федро в лоскуты. Скотина! Я ведь верила, надеялась, судьбе была благодарна! И ведь улыбается он, вроде доволен, хвалит, и вот такое?..

— Мало? — переспросил Федро и тут же нахмурился. — Дай-ка посчитаю…

— Нет уж, — я накрыла деньги рукой. — Их вообще мало, понимаете? Двести гелдов, двести! А тут?

— Сто два, — кивнул Федро, как будто не видел никакого противоречия.

— И как так вышло? — я с трудом заставила себя не вопить на всю округу. Но ведь ограбление! Лишили кровно заработанных! Но пришлось мне захлопнуться, потому что…

— Двадцать процентов от заработной платы в месяц — это твой трудовой налог, — принялся объяснять Федро. — Восемьдесят гелдов. Пятьдесят шесть гелдов — это медицинское страхование, ну какое есть, зуб выдернут, гипс на руку наложат, все остальное за деньги, но по закону четырнадцать процентов снимаем. Семь процентов, то есть двадцать восемь гелдов, это компенсация работодателю за миграционный залог. Мало, конечно, какие там двадцать восемь гелдов?.. Итого — сто шестьдесят четыре гелда в месяц, остается двести тридцать шесть гелдов. Дальше, три процента, двенадцать гелдов, это плата за ведение твоего дела министерством миграции. Пять процентов — взнос на временную нетрудоспособность, это еще двадцать гелдов. Итого — сто девяносто шесть гелдов, четыреста минус сто девяносто шесть — двести четыре гелда, вот их и подели на два. Сто два гелда, все правильно же? Сорок девять процентов и пятьдесят один остается.

Считал он, конечно, в уме здорово.

— В твоей брошюре и договоре все это есть, — напомнил Федро.

— А миграционный залог тогда зачем? — в отчаянии спросила я. — Меня и так обобрали!

— А это на случай, если ты сбежишь или работать не сможешь, всякое бывает…

Ну да, конечно, сбегу до ближайшего дракона, так сказать. В мой мир мне не вернуться, там строгий контроль за переходом, за границу не так просто прорваться, да и что я за пределами Еронии делать буду?

— Мне его потом вернут за вычетом тех самых семи процентов, — продолжал Федро, — потому что эти проценты — плата за то, что министерство миграции и министерство финансов обрабатывают информацию, которую я предоставляю…

— Жулики! — всхлипнула я. — Крохоборы!

Тут даже злиться не выйдет! На кого? На себя если только. Я ведь должна была это знать, тогда бы и дурой не выглядела. И все равно обидно до соплей. Это за год работы, если я ничего тратить не буду, я сколько заработаю? Тысячу двести гелдов? В переводе на наши деньги сколько — сто тысяч?..

Потом я подумала, что Нина получит намного меньше, чем я, и настроение у меня поднялось. Она ведь тоже о вычетах и налогах ничего не говорила. И вообще слишком рано я на себе крест поставила. К тому же еще пять-десять гелдов в неделю я могу заработать у Мего. Зато чистыми, без этих поборов.

Смогу себе вообще ни в чем не отказывать.

А день, когда я должна послужить на благо моей не-Родины и отработать наказание, тем временем наступил. И как назло, идти никуда не хотелось и вообще жаль было тратить выходной — работать за бесплатно на свои же налоги.

Так что, может, потому, что я была на правительство Еронии жутко злая, а может, потому, что банально мне так было удобнее, я поджидала конвой, который должен был меня отвезти на общественные работы, в слоучах и футболке. Вот пусть все смотрят и знают, что я мигрант, задумаются, что я и так пашу всю неделю без продыха, а в выходной вместо того, чтобы спать, занимаюсь… ну, чем мне сейчас предложат. Копаться в помойке? Обстирывать заключенных? Улицы подметать? Мясокомбинат, как я догадывалась, на сегодня нарядов не прислал.

Так любой труд почетен, но как бы подразумевается, что его должны и оплачивать. И налоги, нет, я знала прекрасно, что в Европе они как бы не меньше, но, во-первых, там часть идет на тебя самого — пенсия, например, а где здесь пенсия? Во-вторых, там и платят немного больше, чем четыреста нищенских гелдов.

А то и триста. Это что вообще остается?

Так, подогревая себя крамольными мыслями, я заприметила экипаж и предположила, что это за мной. На вид совершенно обычный, только надпись на нем глумливая: «Арестанты». О как, а в прошлый раз меня так не клеймили, получается, признать преступником может только суд? Ну спасибо…

И ехала на этот раз я не одна, а с целой кучей девушек. Почему-то разделение по половому признаку тут присутствовало, тюремный обычай, наверное, хотя в самой Еронии особо я не заметила проявления шовинизма или чего-то такого. Нас сопровождала охранница: два метра на метр, с дубинкой в руке, сидела в углу и действовала на нервы, периодически гаркая:

— Молчать!

Мы и не разговаривали. Девушки в платьях, одна, как и я, в джинсах, но когда я опознала в ней соотечественницу и попыталась открыть рот, услышала поток французской, кажется, речи и сникла, а охранница тогда впервые рявкнула. Толку горло-то драть, когда я все равно не понимаю, хмыкнула я и замолчала.

Сперва высаживали местных девушек. Я могла ошибаться, но мне казалось, что они работают где-то недалеко от меня, например, в том чудном месте, где я повстречала Киддо. Моя очередь и француженки настала в числе последних: открылась дверь, нас вытолкали, здоровенная ручища сунула суровому мужичку с бородой наши бумаги, и экипаж уехал, кашляя пылью.

— Бонны, — галантно сделал жест мужичок, — прошу к метлам! Вон там они! Вон, у стены! И начинаем мести улицу, аккуратно, у вас всего двенадцать часов, а улиц много!

Мужичок запихал наши бумаги за пояс, вытащил из кармана трубку, побил ей о стену, прислонился спиной к ближайшему деревцу и закурил.

— Э, — бодро сказала я, — сильвупле! — И показала рукой в сторону метел. — Пардон, мадам!

Между нашими земными языками переводчик не работал. Француженка, обрадовавшись, снова что-то зачирикала, я пожала плечами:

— Зря стараешься. Я по-вашему знаю еще только же не манж па сис жур.

Я хотела уже обойти бесполезную для меня подружку по несчастью, но она остановила меня, состроила крайне слезливую физиономию, полезла в рюкзачок и протянула мне завернутый в бумагу масляный бутерброд. Видно было, что расставаться с едой ей жалко, но еще жальче ей было почему-то меня.

А, черт! Из всей моей фразы она поняла только то, что я шесть дней не ела!

— Нон, найн, нихьт, — зачастила я, — я… же манж! Манж, манж, — я похлопала себя сперва по животу, потом по губам. — Это я просто так сказала. Мерси боку.

И, пока она не принялась пихать в меня бутерброд насильно, я вприпрыжку направилась к метлам.

День был жаркий. Улица была с виду чистой — что здесь мести, недоумевала я, только пыль разгонять! Впрочем, так оно и получилось: не успела я сделать несколько взмахов метлой, как мужичок под деревом очнулся и полетел к нам:

— Аккуратно, бонна! Я сказал — аккуратно! — Он посмотрел на меня как на очень глупое существо, отобрал метлу и показал, как надо. — Вот, видите, бонна? Смахиваем все в кучку, так, чтобы ничего не летело, никого не пачкало, потом еще… поняли?

Я угрюмо кивнула. Мимо быстро прошла женщина в длинном платье, махнула подолом, и все, что мужичок успел сгрести, тут же разлетелось в разные стороны.

— Ну ты это видела? — спросила я у француженки. — Артель напрасный труд.

Француженка принялась бережно гладить метлой брусчатку, а я задумалась. Конечно, можно просто отмахать эти двенадцать часов минус перерыв, город от этого грязнее не станет. А можно выполнить работу качественно… Заслужила Ерония это или нет?

— Работай давай! — поторопил меня мужичок.

— Сейчас-сейчас, — кивнула я, быстро соображая. Нет, этой метлой ничего не сделаешь, но другой нет… — Боно, а боно, а куда этот мусор сметать?

— А? — по-птичьи дернулся мужичок и поискал что-то в бороде. — Так я показал, бонна.

— А толку? — фыркнула я. — Бонна прошла и все, вся работа коту под хвост. Если уж смели мусор, то надо убрать его, так?

Мужичок неохотно кивнул.

— А то что получается? Мы тут машем метлами, а где результат?

Мужичок задумался, может, результата и не предполагалось, или он вспоминал что-то. Француженка тоже подошла, но никак не высказывалась. То ли ей было лень, то ли она не хотела обострять отношения. Не со мной, а с мужичком, хотя казалось бы, ну какая ей разница? Хуже уже все равно не будет.

— Нам результат не нужен, — изрек наконец мужичок решительнее некуда. Я прямо видела, как у него лампочка горит, как у древнего компьютера. Поступающую информацию он обрабатывал аж со скрипом. — Нам нужно, чтобы вы умахались метлами. Понятно?

— Нет, — отрезала я. — Я привыкла работать хорошо, а не абы как. Поэтому давайте так: я буду аккуратно сметать с одной стороны, а она, — я кивнула на француженку, — сметать на проезжую часть. Я буду идти чуть впереди, а она чуть сзади, а вы смотрите, чтобы люди нам работу не портили. Ну, пусть обходят по той стороне, откуда я уже пыль смела. А с проезжей части, я видела, пыль потом смоют, по вечерам тут бочка с водой проезжает.

— Вечер, это когда еще будет, — возразил мужичок. — Сейчас вон телеги опять пыль поднимут.

Ну, так-то он был, конечно, прав. А какой выход?

— А какая вам разница, боно? — спросила я. — Ваш-то участок будет убран! К вам никаких претензий! Главное, люди пусть нам не мешают.

Не то чтобы мужичку это понравилось, потому что до моего предложения он преспокойно стоял себе и подпирал абсолютно не нуждающееся в этом дерево или стену. И француженка была недовольна — ишь, фифа! Но я вспоминала, как у нас метут улицы, и приходила к выводу, что так правильно. Все-таки многое у нас делают лучше, чем тут, и вообще, мы намного продвинутее. И людей у нас, как ни крути, не едят.

Каннибалы чертовы! Пусть не сами едят, за них ест дракон. Но какая разница?

В общем, худо-бедно, а работа пошла. К метле я приноровилась, напарнице моей было трудновато, уж не знаю, кем она в нашем мире была и как сюда вообще попала, девица-то намного моложе меня. Она и руки сразу натерла, сразу видно — не привыкла трудиться, что там сложного — махать метлой?

— Боно, скажите бонне, что если метла у нее будет так елозить в руках, то ей еще больнее будет, — попросила я. — Пусть она ее крепко держит, тогда и руки ей не натрет.

Мужичок добросовестно перевел. Француженка набычилась, но схватила метлу покрепче. Она на меня смотрела таким волком, что… да черт с ней! Я ее вижу первый и, надеюсь, последний раз в жизни!

До конца улицы мы домели в самый солнцепек. Мужичок отдал команду — перерыв, мы поставили метлы, француженка полезла в свой рюкзачок, я — в свой. Ого, сколько мне всего наложили! И фрукты местные, и освежающую воду, и булочки. Моя напарница таким похвастаться не могла. Я критически оценила щедрость Федро и Ассии, прикинула, что я не просто наемся — я обожрусь и работать мне будет куда тяжелее, и решительно протянула француженке половину.

— А она говорила, что не ела шесть дней, — сообщила она мужичку. — Врет, добрый боно, ну или берегла.

— У меня хозяева хорошие, — с набитым ртом сказала я. — И вообще я работаю в отличном месте.

Француженка обратилась ко мне, и я уже ничего не поняла, тем более что мужичок слинял в тень от наших разборок. Я тем более махнула рукой: больно надо.

Вторая улица далась намного труднее. Я поняла, что мне обязательно нужны будут перчатки, потому что и я, как ни старалась, все равно тоже натерла мозоли, и жарко было, и тело уже ломило. Неудивительно, что нет особо желающих на такую работу! Наверное, и платят копейки, а учесть налог — да пусть хоть весь город дерьмом закидают! У нас хоть по уму организовано, с минимальной заботой о людях. Хотя тоже всякого идиотизма в коммунальных службах хватало. Например, побелка деревьев… А в некоторых регионах, ну, чтобы красивее, наверное, было, их не просто белили, а капитально красили. Хорошо хоть не траву.

К вечеру я прокляла все на свете. Да, виден был результат труда… ну как виден? Кстати, а почему не виден?

— Боно, — спросила я у мужичка, у которого на лице вообще было написано стремление как можно скорее упасть в гамак с бокалом местного пива, — а почему такие улицы чистые? Я имею в виду, зачем нас посылать на эту работу? Может, что еще нужно сделать полезное, а это же так, одна фикция?

— Так каждый день машины приходят, под статью-то попасть — проще простого, — хмыкнул мужичок. — Сегодня вот вы, а завтра другие. Вам-то что? День отработали и свободны. А я вот каждый день с вами тут. Надоело все! — он тяжко вздохнул. — Ну ничего, мне в тюрьме всего полгода сидеть осталось. Выйду на свободу, открою публичный дом. А то от библиотеки были одни убытки, вот я по недоплате налогов в тюрьму и сел.

Я оперлась на метлу и с отчаянием посмотрела в небо. Чертова страна! Чертовы порядки! За мое мелкое прегрешение меня сторожит самый что ни на есть настоящий заключенный! Может быть, он за убийство сидит, а нам наврал!

Но одно хорошо — хоть не дракон…