Поражение гроссмейстера

Спасайте, мама

Важно, ни на кого не глядя, шёл Ваня по улице. В одной руке сжимал деньги, чтобы не потерять, а во второй рецепт, который только что выписал фельдшер Антон Фёдорович. Купит лекарство, и матери сразу станет лучше. С ним тоже так было. Трясла лихорадка, но мать напоила его горьким настоем, который принесла из аптеки, и выздоровел. Так и мама. Пусть поднимается скорее, потому что без неё плохо. Он - старший, ещё кое-как может, а Юленька совсем маленькая. Всё на руки хочет. А как мама возьмет её на руки, когда уже третий день лежит в постели и не поднимается? И папы нет. Уехал с людьми лес рубить. Вернётся лишь на зиму, а теперь только осень. Мужчин дома больше нет, только он, Ваня. По хозяйству справляется: дрова рубит, воду носит, убирает. Только варить не умеет. Раз попробовал, да уха получилась такая нехорошая, что Юленька бросила ложку. Зато, как выздоровеет мать, попросит её наварить токань с брынзой или пляцок напечь. Пляцки даже лучше. Очень вкусные со шкварками. Даже облизывался Ваня, вспоминая, как он ел пляцки с салом. Но потерпит, пока мать встанет.

О коврик у крыльца почистил сапоги. Внимательно осмотрел, не осталось ли грязи. Надо, чтобы чисто. Раз был в аптеке, запомнил: везде бело, пол блестит. Представил, как подаст в окошко рецепт, как аптекарь тётя Лена - знает её хорошо, живёт напротив через улицу - возьмёт его, а Ваня немножко подождёт, пока вынесет ему бутылку с лекарством. И скорее домой. Хоть бы кто хотел его остановить, хоть бы что интересное не случилось - и не посмотрит. Выходит мать, тогда уже нагуляется.

Едва приоткрыв дверь, протиснулся боком в аптеку, где возле столика-прилавка находилось несколько молодых женщин. Наверное, сельских, но не знакомых Ивану, потому что Загорье большое. Такое большое, что ещё никогда Ваня не прошёл его из конца в конец: и верхний, и нижний конец, и Зворина, и Дил, и присёлок высоко в горах, который по вечерам только огоньками поблёскивает на холмах. Стал сбоку, ища глазами тётю Елену. Знал: она бы сразу заметила его и спросила: мол, что хочешь, Иванко? Но тёти Елены не было ни за прилавком, ни за стеклянным окошком. Думал, может, она там, во второй комнате, где все стены заставлены шкафами, а в каждой полно всевозможных банок и склянок. Нет, оттуда вышла совсем незнакомая Ивану аптекарша. Раздала лекарства. Женщины одна за другой вышли, и Ваня остался один. Протянул рецепт. Аптекарша пробежала его глазами, заглянула в один шкаф, другой.

- Нет.

- Что нет? - не понял Ваня.

- Лекарств. Таких сейчас нет.

«Лекарств нет... А как же мама? - сразу мелькнуло в голове Ивана - Мама больна и без лекарств... нельзя.... И Антон Фёдорович говорил, что лекарства нужны. Лихорадку сбить...» Вдруг увидел в воображении, как ворочается мать на постели, как утирает рукавом вспотевший лоб. Ждёт лекарств, чтобы выздороветь, наварить им с Юленькой токань... Задрожал, коротко остриженные волосы ощетинились, глаза расширились. Стоял и не мог сдвинуться с места.

- Что с тобой, мальчик?

- Ничего...

- Почему ты так побледнел?

- Мама больна. Лекарства нужны.

- Чей ты? - спросила снова, беря из рук Ивана рецепт.

- Левков... Из долины...

Снова пошла во вторую комнату. Обрадовался, ожидая, что вернётся с бутылкой. Даже на цыпочках поднимался, заглядывая в распахнутую дверь. Вернулась с пустыми руками, и снова пугливо забилось сердце Ивана. Нет лекарств... Нет... Не выздоровеет мама, не поднимется. Отвезут её, как недавно бабушку, на кладбище, засыплют мокрой холодной землёй, и ничего не останется от мамы, лишь холмик земли, накрытый еловыми ветвями. Картина перед глазами стояла такая реальная, что Ване и в самом деле показалось, будто его матери нет уже на свете. Забыл, где он, куда и зачем пришел. Горько всхлипывал, раз за разом утирая грязными, давно не мытыми ручонками глаза.

- Успокойся, мальчик, - подала аптекарь Ване стакан с водой. Отпил глоток и отставил на прилавок. Не верил, что в аптеке нет таких лекарств, которые нужны его маме... Может, забрали те женщины, которые были здесь перед ним? Тогда он догонит их, попросит, пусть дадут бутылочку, лишь одну маленькую бутылочку. Знает: у них останется, его лекарства тоже остались, когда он болел, а потом выздоровел... Только бы знать, куда бежать, чтобы найти тех женщин, которые только что вышли из аптеки... Уже бросился к двери, но аптекарша повернула: мол, рецепт забыл, мальчик. Посоветовала, когда вернулся:

- Надо в Ужгород, там есть.

- В Ужгороде?

- Правда. Может, кто-то будет ехать, пусть привезёт.

«Ужгород... Ужгород...» - закрутилось в Иванковой голове. А может женщины ему одолжат лекарства? Бросился в одну улицу, другую, но нигде никого не увидел. Только греблись во влажной траве куры, болтались в потоке утки и собаки бегали наперегонки. Постоял минутку, неизвестно чего выжидая, и медленно пошёл домой. Думал о далёком Ужгороде, о лекарствах для матери, которые только там можно купить. Ужгород... Далеко за горами и лесами. Бабушка, когда ещё живая была, рассказывала, как ходила она когда-то в долину на жатву. В Ужгороде, в магазине покупала конфеты, чтобы принести детям в подарок. И папе, когда едет на север, сначала надо в Ужгород. Старшеклассники ездили на колхозной машине на экскурсию, а его, Ивана, не взяли, потому что маленький. А какой он маленький? Большой... Мать так и говорит: «Ты уже у меня хозяин». Ужгород... Может, кто-то будет ехать, - вспомнил совет аптекарши... Пойдёт вечером за молоком, поспрашивает...

Юлька играла в песке. Старой ржавой банкой из-под консервов носила воду от водосточной трубы и поливала землю, замешивая «тесто». Испачканная, с чёрными, грязными подтёками на лице, с кусочками засохшей грязи в белых, как лён, волосах. Поднял на руки:

- Эх ты, малышка...

Радовался, что не плачет. Поставил сестричку на песок, хотел спросить о матери, а потом раздумал: что она, маленькая, знает, что понимает? Вошёл в дом, позвал с порога:

- Мама...

Никто не ответил, лишь послышался приглушенный стон. Подошёл к кровати, ещё раз повторил:

- Мама...

Не отозвалась, лишь повернулась так, что заскрипели пружины. Из полураскрытых губ время от времени слышалось тяжёлое дыхание. Видел: спит... Спит мама... Болезнь её утомила, и она уснула... Отогнал муху, которая зажужжала над материнским лбом. Сам не любит, когда его по утрам пробуждают мухи, и чтобы снова заснуть, надо с головой залезть под одеяло. Мать спала, а Ваня отгонял мух и радовался, что мама спит. Может, проснётся и уже встанет, может, никаких лекарств ей не нужно. Не всегда больным нужны лекарства. Вон Юлька никогда их не пьёт. Сколько раз с мамой хотели залить ей хотя бы ложечку - нет, не хочет, да и только. И без лекарств здорова.

Радовался, что мать спит, но с нетерпением ждал, когда проснётся... Улыбнётся, погладит по головке: мол, ты у меня хороший, Ванечка, совсем большой... Но наступили сумерки, а мать не просыпалась. Накормил сестрёнку, положил спать, а сам снова сел на стул возле матери. Мать спала, тихо посапывая. Ване и самому захотелось спать. Не раздеваясь, лишь подложив под голову небольшую сенную подушечку, разлёгся на скамье. Заснул.

И снился Ване город. Странный, причудливый город с высокими железными башнями вместо домов. Будто ходил он между тех башен, искал какую-то аптеку, чтобы закупить лекарства для матери. Но только ни одной аптеки не нашёл. Хотел кого-то спросить, чтобы посоветовали ему, где дальше искать, да только в какую улицу не сворачивал, везде пусто и безлюдно. Только башни покачиваются на ветру, гудят, как те телеграфные столбы, которые неизвестно куда бегут мимо их Загорья. Дальше как будто в том городе заблудился и не знал, как выйти из него, чтобы вернуться домой, к матери, к маленькой Юленьке... Только не плакал, потому что взрослые не плачут. А он уже тоже взрослый, не маленький, как их Юленька... Потом откуда-то из-за угла появилась кучка женщин. Взявшись за руки, загородили всю улицу. В широких юбках, хромовых блестящих сапогах... Узнал: это же те, что из их Загорской аптеки забрали все лекарства. Обрадовался: вот он и нашёл их, нашёл... Бросился женщинам навстречу, чтобы спросить, не одолжат ли для его матери бутылочку, маленькую бутылочку... Папа им вернёт и лекарства, и деньги, когда с севера приедет домой... Но женщины вдруг разлетелись в разные стороны. Увидел, что это вовсе не женщины, а белые лебеди... Стоял, засмотревшись в небо, а они круг за кругом кружили у него над головой. Потом все вместе захихикали, раз за разом повторяя: «Ванечка... Иван...» От того лебединого крика и проснулся. Поднял с подушки потную голову, прислушался. Действительно, его кто-то зовет. Только не лебеди, которые всё ещё продолжают махать перед глазами крыльями... Мать... Мама зовет. Вскочил со скамейки:

- Мама... Мама... Я здесь.

- Воды... - услышал Ваня сквозь стон. Зачерпнул кружкой из ведра, стоявшего на табуретке у порога, поднёс к кровати:

- Пейте, мама... Пейте.

Глаз не открыла и потому, ища кружку, махала в воздухе худощавой рукой, на которой отчётливо вырезались две синие, натянутые как струны, жилы. Задержал материнскую руку. Подняла голову, пила, жадно припав к кружке. Вскоре захлебнулась, закашлялась, дёргалась на кровати, будто какая-то невидимая сила поднимала и бросала её.

- Мамочка... Мамка... - испуганно шептал Ваня. Кружка с водой вырвалась у него из рук и упала на пол. А он стоял и не мог отвести взгляда от матери, которая жалобно стонала, время от времени щёлкая зубами...

Лихорадка прекратилась, Ваня видел - мать успокоилась и будто снова уснула. Вернулся на свою скамейку под окном. Только уже не лёг, а задумчиво выглянул в окно, за которым едва-едва серел рассвет. Лекарство надо матери... Лекарство... Вдруг мелькнуло: почему не может поехать в Ужгород, чтобы купить для матери лекарства? Закрутил головой, будто отвечая себе: нет, страшно... Кто его знает, где тот Ужгород? А потом: боится, как маленький... Разве такой, как Юленька? Большой... Набирался храбрости и уже действительно представлял, что он взрослый, что всё ему под силу, как тому богатырю из волшебной сказки... Не только достать лекарство, горы может перевернуть... Да, да... - решил, он сам поедет в Ужгород и привезёт матери лекарства. Тогда она выздоровеет, а без них... Перед глазами снова мелькнул могильный холмик, под которым навеки осталась лежать его бабушка.

- Нет, - застонал вслух, вскакивая на ноги, - Мама будет жить... Будет жить...

Подняв над головой фонарь, смотрел в бледное, обескровленное материнское лицо. Всё в душе кричало: будет жить! Будет жить!.. Казалось, будто тысячи голосов со всех углов дома отзываются ему: будет жить... будет жить... Только лекарства надо... Лекарства... А они далеко, в Ужгороде... Сейчас же, не задерживаясь, побежит Ваня через горы... Начал собираться. Замотал портянками ноги, подвязал опанаки - сапоги в дороге не годятся, говорят люди, что в опанаках легче - на плечи полушубок и сумку, в которую упаковал краюху хлеба, кусок солонины, комочек соли... Рецепт и деньги сложил отдельно и спрятал в свой один-единственный карман в штанах. Юленьке к кровати подставил кувшин с молоком, чтобы было чем позавтракать.

В предрассветных сумерках, как тень, прошмыгнул Ваня на улицу. Ещё раз оглянулся на дом, на жестяного петуха, который одной ногой стоял на дымоходе и смотрел на тёмную тучу, которая как раз проплыла над домом и заслонила луну. Петух на дымоходе качнулся на ветру, заскрипел. Он словно подал сигнал тем, настоящим петухам, которые сразу начали обзываться то из верхнего, то из нижнего угла. И петухи, и собаки, которые вслед за этим громко залаяли на всей округе, казалось, пробудились от ночного сна и загудели специально для того, чтобы выпроводить Иванка в дальний путь... «Я скоро, мамочка, не задержусь...» - повторил мысленно Ваня и побежал вниз к ручью, который недалеко от окраины за густым лозняком вливается в реку.

Тропинка плелась под самым берегом. Река плескала, перламутром играла вода при лунном свете. На горизонте то возникали, то вдруг исчезали силуэты гор. Ване казалось, что скоро они заслонят ему дорогу. Но сколько он ни шёл вперёд, они, как бы ни теснились к реке, всё же давали ему дорогу. И всё время перед Иваном стелилась дорожка. Она то спускалась совсем к воде, то поднималась по грунту и опять спускалась вниз, пряталась между густых лозняков, выбегала на равнину длинная, как нить, которой нет ей края. Но ухватившись за один конец, Ване хотелось её скорее размотать, чтобы выйти на дорогу, которая где-то там впереди пересекает реку. Думал, что до рассвета дойдет, но взошло солнце, пригрело в спину - впереди один и тот же вид: синие горы, которые всё время теснятся к реке. Ноги притомились, и внутри засосало. Присел на камень, спустив к воде ноги, развязал сумку. Смотрел в воду и как в зеркале увидел мать. Будто она проснулась и позвала: «Иван...» Вскочил. Отдохнёт потом, когда придёт, а сейчас... Матери нужны лекарства.

Впереди что-то загрохотало, раз, два, как гром среди белого дня. Столб бледно-розового дыма рванул в небо, смешался с облаками. Ваня на мгновение остановился, прислушиваясь, а когда двинулся дальше, увидел: тропа кончилась, её перегородил обломок скалы, который откололся от горы и не докатился до воды. Остановился, с обрывистого берега взглянул в реку. Полная. Не такая, как в Загорье. Холодная и тёмная. Цепляясь за кусты, вскарабкался на гору. А когда оказался на вершине, снова услышал, как впереди что-то задвигалось и загудело. Словно какие-то шмели зажужжали над головой. В лицо ударило горячей струей. Упал, схватившись обеими руками за землю, потому что казалось, горячий воздух сдует его с вершины, как пылинку. Пахло едким дымом, от которого сразу заскрежетало в горле. Со временем всё стихло. Между кустами пролез вперёд и с удивлением увидел, что перед ним глубокая пропасть - гору словно кто срезал ножом. И сколько глазом ни кинь - нигде ни травинки, ни какого-то куста - везде серая пустыня. Будто она поглотила и траву, и лес, и всё вокруг. Только вдруг среди пустыни засуетились люди. Маленькие, как муравьишки. Догадался Ваня: каменоломня, откуда привозят люди в Загорье камень на хаты.

Вдали едва виднеется плес реки. Ему надо туда, к реке, чтобы не сбиться с дороги. Мелькнуло: может вернуться назад, чтобы обойти гору, но ведь она не одна, горы прижимаются друг к другу плотно, как стена. По крутому склону справа пополз вниз. Опанаки скользили по камню, как лыжи на снегу. Еле успевал цепляться руками за колючие побеги шиповника, который кустился между деревьями.

С разгона вскочил в кучу сухого хвороста, сложенного под горой. Куча сразу зашевелилась и расползлась. Фыркая и всё время чихая, как человек, нанюхавшийся табака, из кочки выскочил медведь. Ваня побледнел от страха, но встать на ноги не мог, не было сил. Широко раскрытыми глазами смотрел на зверя и ждал: вот-вот он подойдёт к нему, ударит лапой, заест, и никто не будет знать, куда он делся, а мама будет ждать лекарства... Медведь стал на задние лапы, выпрямился, повёл головой вокруг, будто хотел рассмотреть того, кто нарушил его покой... Почесался, зевнул и лениво пошагал в чащу.

Ваня отлежался, пока сердце у него не успокоилось, и тогда поднялся. Не терпелось ему поскорее выбраться из лесной гущи, которая угнетала его так, что даже трудно было дышать. Однако сколько он ни сворачивал налево, лесу, казалось, не было конца. Всё чаще и чаще стали попадаться буреломы, глубокие провалы, которые снова и снова пришлось обходить. А впереди никакого просвета, лишь тёмная чаща и сквозь густые ветви едва-едва виднеется солнце. Неописуемый страх начал овладевать Иваном. Вдруг он заблудился и никогда не выберется из леса? Разорвут его и съедят хищные звери... Хотелось плакать, только слёзы сдерживал - нельзя, не маленький. Шёл вперед и вперед, ища просвета между деревьями.

Неожиданно наткнулся на дорожку, которая поперёк пересекала лес. Обрадовался: дорога... Свежая колея от колёс. Видно, кто-то недавно проехал на телеге. Должна куда-то вывести, никуда не свернёт... Вскоре послышалось, как кто-то впереди стучит топором... Ускорил шаги: сейчас кого-то увидит, поспрашивает. Побежал навстречу стуку. Но стук сразу прекратился. Испугался, может, ему только показалось? Закричал во весь голос:

- Э-ге-гей...

- Гэ-эй - отозвалось издали. И снова тишина. А потом лошадиное ржание. Громкое, усиленное эхом. Ване показалось, что все лошади из Загорья вдруг собрались тут в лесу... Лошади без людей не могут. Значит кто-то есть, покажет ему дорогу, выведет к реке. Услышал и человеческий голос. Дальше конский топот. Сколько имел сил, побежал вперёд, успел рассмотреть повозку, которая, почти перевернувшись, залетела за поворот. Крикнул вдогонку:

- Стойте... Стойте...

В ответ ещё раз заржал конь - и мёртвая тишина. Недалеко увидел срезанное дерево с наполовину обрубленными ветками. Самовольный порубщик. Испугался и убежал... А Ваня же ничего не хотел, только спросить...

Дорога, думал Ваня, быстро выведет его из леса, приведет к какому-то жилищу, а она, наоборот, завела его в ещё большую чащу. Шёл по следу, а она неожиданно исчезла. Дорога была, но над ней так низко нависли кусты, что приходилось наклоняться или разводить ветви руками. Полз под кустами, как в каком-то туннеле, пока совсем выбился из сил. Сбросил с плеч сумку, лёг на почерневшие от дождей листья. Решил: полежит немного...

Казалось Ване, что отдыхал он только мгновение, потому что как лёг навзничь, так и проснулся. Только удивился, почему так темно вокруг. Везде тёмная стена, хоть прикасайся к ней рукой. Ночь. Пришла ночь. Пощупал вокруг себя - где сумка... Нашёл, притянул ближе. Боялся пошевелиться, потому что казалось, держится он на краешке скалы, а вокруг него со всех сторон пропасть. Вздрагивал, когда слышал какой-то треск или шорох. Привиделось, что это караулит за ним медведь или другой зверь, вышедший ночью за добычей. Звери боятся огня, хорошо бы разжечь костёр. Но спичек в дорогу не взял... Со всех концов поглядывали на Иванка какие-то хищные глаза, горели огоньками. Нарушая ночную тишину, угукала сова, под листьями шуршали мыши, потому что им приманкой служила сумка Ивана с хлебом. Всё время слышались чьи-то шаги, трещали ветки. Над головой какая-то невидимая птица трепетала крыльями.

До утра Ваня уже не сомкнул глаз. Наконец наступил рассвет. Вспыхнул сразу, неожиданно. Ещё минуту назад в лесу стояла такая тьма, что хоть глаз выколи, а теперь всё вокруг прошито золотыми нитями. Будто между землёй и небом кто-то успел за ночь натянуть тысячи звонкоголосых струн. На росистых листьях, на траве и даже на опанаках Ивана - везде играли солнечные зайчики. Перекликались птички. Воздух звенел. Мраком, туманом плыло перед глазами Ивана. Хотелось спать. Но только подумал об этом и вдруг подскочил. Показалось, что где-то близко, в нескольких метрах шумит, переливается вода. Может, наконец, наткнулся на реку? Так и есть - река... Теперь уже не собьётся с дороги, попадёт в Ужгород, принесёт маме лекарства.

Полноводная река не прыгает через камни, а катится волнами. У берегов, как от мыла после стирки, бьётся белая пена. Проплыл мимо плот с одиноким рулевым, который беспрестанно бил и бил по воде своим длинным веслом, направляя плот по течению. Рулевой не смотрел вокруг, не видел Ивана, который бежал вдогонку, окликая... Хотелось ему, чтобы плотик остановился, прибился к берегу и взял на борт его, Ивана... Плыл бы и плыл за водой, и никакие скалы не преградили бы ему пути, вплоть до того пути, который ведёт в Ужгород...

Выбился Ваня из сил, а плота не догнал. Он всё больше и больше отдалялся и наконец слился с синей дымкой вдали. Спустился к самой воде, оглядывался, ожидая, что за одним плотом, вынырнет второй, и он ещё издалека даст о себе знать, чтобы плотовод успел увидеть его. Будет кричать, пока не остановится. Только плотов больше не было, и Ваня снова сошёл на тропу.

Начали встречаться ручейки и потоки, вливавшиеся в реку. Одни из них перепрыгивал, другие преодолевал вброд, не разувая опанаки. Вот солнце уже повернуло к полудню, а пути не видно и река всё льётся и льётся. Мысль подгоняла: скорее... скорее, чтобы опять не заночевать в лесу. В животе сосало, хотелось есть, но бежал и бежал вперёд. Неожиданно остановился. На мели увидел лодку. Привязанная верёвкой к пеньку на берегу, она слегка качалась на волнах, труся бортом о камень, который выпирал из скалы. Двинулся дальше, оглянулся, снова остановился. Лодка притягивала внимание, не мог отвести от неё взгляда. Дёрнул за веревку - ещё больше заколыхалась. Только оттолкнуться от берега, и река сама понесет её, как тот плот с рулевым... Так быстро, что и лошадьми не догонишь. Чужая лодка... Нет, он вернет её, привяжет к этому пеньку, только купит лекарства для мамы, чтобы она выздоровела... В одно мгновение вскочил в лодку, дёрнул веревку, и - только замелькали берега перед глазами Ивана.

Весело и спокойно сразу стало у Ваньки на душе. На лодке, которая летит быстро, как птица, он догонит упущенное время. Жалел, что вчера не попалась ему такая лодка. Где бы уже мог быть. Течение прибивало лодку то к одному, то к другому берегу. Горы остались лишь с одной, правой стороны реки, а с другой - равнина, поле с почерневшей от дождей стернёй и одинокими копнами еще не вывезенного хлеба. Глядя на них, Ваня неожиданно увидел путь, да-да - путь, к которому он так хотел добраться. Лодка ему помогла, в одно мгновение долетел. Самого пути не видел - узнавал его по машинам, которые одна за другой вылетали из-за горизонта и сразу сползали в долину. Радовался: еще немного, и доберется до берега... Но лодка вдруг остановилась, как будто под водой её что-то задержало. Крутанулась в одну сторону, потом в другую и закружилась так, как волчок на столе. Ваня быстро, быстро заработал веслом, но лодка лишь сильнее крутилась. От долгого кручения закружилась голова. Берег рядом, а добраться нельзя. И путь... Уже добежал бы до него...

Позади посреди течения неожиданно появился плот. Тот, который Ваня ждал и не дождался. Увидев перед собой лодку, рулевой закричал:

- Эй... Эй, берегись...

Ваня снова заработал веслом. Напрасно. Лодка кружилась на месте. А плот приближался. Ваня видел, как заработал гребец, пытаясь повернуть плот, как подскочили к нему ещё двое на помощь. Плот взял вправо, а потом снова сполз к середине реки и помчался на лодку. Ване казалось, гора надвигается на него, падает и у него нет сил, чтобы убежать от неё. Поднявшись во весь рост, закричал:

- Мамочка... Спасите, мамочка...

Только эхо, будто насмехаясь над несчастьем, отозвалось издали: мамка... спасайте...

Ничего не мог понять Ваня. Он лежит на кровати, хотя всегда спит на лавочке... Может, это материнская кровать, а она перешла на лавочку? Или с Юленькой поменялся - у неё тоже такая металлическая кровать? Только маленькая, на ней бы он не поместился. Моргал глазами и ничего не мог понять. Комната какая-то незнакомая. Стол, накрытый белой скатертью, на нём вазочка с цветами. Тихо и пусто. Нет, не пусто. Вон кто-то в голубом платочке. Узнал: тётя Лена, их соседка. Как раз хорошо, что её увидел, спросит о лекарствах для мамы. Может, та аптекарша не знает, только она. Даст ему лекарства, и он отнесёт своей маме. Пока она не спряталась, надо позвать. Сделал попытку подняться с подушки, а голова закружилась, и перед глазами всё потемнело. Но все же глухо позвал:

- Тётя...

- Что, Ванечка? - наклонилась тётя Лена над постелью, - Тебе что-то болит?

- Голова. - Снова перед глазами потемнело. Опять хотел встать, но не мог. Казалось Ванечке, что кто-то его держит, всё его тело спутано веревками. Застонал: - Пустите... Мне в Ужгород надо. Маме лекарства...

- Успокойся, Ванька, успокойся... - Опять до сознания дошёл голос тети Елены. Затих, открыл глаза. Вспомнил, как закружила его лодка в водовороте, как быстрина бросила на него плот. В дверях ещё кто-то появился. И его узнал: фельдшер Антон Фёдорович, это же он приходил к его маме и выписал тот рецепт... Следил за фельдшером глазами, пока тот приближался. Остановился над кроватью, улыбнулся, будто что-то хочет спросить. Нет, он его лучше спросит, Ваня:

- Мама... Лекарства надо...

- Твоя мама в Ужгороде, Иван.

- В Ужгороде?

- Да. На самолёте повезли. Прилетел за ней.

На самолёте. А он ей так и не нашёл лекарств... Ничего, найдёт маму в Ужгороде, придёт к ней... Или пусть она придёт... А это кто? Юленька, его маленькая сестричка... Маленькая... А он большой, взрослый... Юленька рассказывает:

- Я тётю Елену слушаю... Дала мне бублик... Он сладкий... Вот попробуй.

- Юленька суёт Ване в рот бублик, а он отворачивается. Бублика ему совсем не хочется, съел бы лучше токань с брынзой или пляцок со шкварками...

В окно виднеется улица, дом снизу вверх оббит драницей. На камине на одной ноге жестяной петух, их дом... Маму забрали, и теперь они с Юленькой у тёти Елены... Память прояснялась. Постепенно всё вспомнилось Ване: как отправился он на рассвете в путешествие, чтобы принести из Ужгорода лекарства, как встретился в горах с медведем, а потом сел на чужую лодку и поплыл по реке... Ждёт мать лекарств, а он не принёс их... Тоска сжала сердце, обильным дождём полились из глаз слёзы. Уже чувствовал себя не взрослым, а совсем таким, как Юленька, даже ещё меньше...