Поражение гроссмейстера

Скрипка Страдивари

Мог бы и не убирать в комнате - зачем? Ведь для того и берёт Варвару, чтобы послужила ему на старые дни. Только пусть знает, что он - порядочный человек, не какое-то там ничтожество. Уберёт, чтобы вошла и увидела, что ему надо. Не много: уют, всегда чистое бельё и само собой - еда. Чтобы не ходил, как всё это время, с котелками в столовую... По локоть закатал рукава, подошёл к двери и оттуда взглянул на комнату, как будто хотел примериться, за что сначала взяться. Только нет - как всегда, как делал это каждый день, осматривал свой достаток. С удовольствием, с какой-то трепетной радостью, что даже слезились глаза, говорил себе мысленно: ни у кого такого нет, ни у кого... Не одну комнату - дом целый можно обставить. Вещи как будто улыбались, и к каждой хотелось подойти, погладить, сказать ласковое слово. Вот музыкальный уголок - старый Бехеровский рояль, который и сквозь густую пыль сверкает лаком. Сверху на нём в раскрытой коробке перламутровый аккордеон, а на стене в ряд две скрипки, одна из которых Страдивариса, гавайская гитара и... балалайка, самая любимая его. В балалайке его отрада, всегда берёт в руки, когда сходит на сердце печаль... Давно небелёные стены завешаны картинами, над которыми вьётся чёрная паутина.

Потянул по потолку метлой, глаза запорошил мел. Под кровать подсунул щербатый горшок, накрытый картонкой. За окном повернул к солнцу ряд нарезанной мелкими лоскутками картошки - пусть сушится. А потом с тряпкой в руках вышел на лестницу. Чуть не забыл... Несколько раз плюнул на грязную медную табличку, прибитую к двери, и со всей силы начал тереть её тряпкой. Медь заблестела, и скоро на ней можно было прочитать: «Кондратий Фёдорович Решётников». И больше ничего. Читайте, люди, и догадывайтесь, кто он, Кондратий Фёдорович, - врач, инженер, адвокат? Кто его знает, только видно, не простой человек, коли при входе такая визитка. Так думал и сам Кондратий Фёдорович: не простой он человек, не простой...

После всего ещё дунул на медь. Полюбовался, как она вдруг покрылась сизой туманной пленкой, и ещё раз протёр. Как зеркало, в котором отразился длинный, загнутый пузырьком, с небольшой бородавкой на кончике нос Кондратия Фёдоровича, большие, как вареницы, уши. Остался доволен и собой, и своей работой. Перегнувшись через перила, взглянул на ступеньки вниз - может, она уже идёт, Варвара? Представил, как поднимется на площадку и ей сразу бросится в глаза визитка... Не сразу позвонит, несколько минут полюбуется ею, а потом... Только не поспешит открывать, выдержит минутку, другую... Сразу всё поставит на место. С женщинами нужно строго. Лишь иногда, один раз в жизни поблажка, чтобы ждала её, чтобы от того была счастливой. Хоть не на своём опыте, а убедился в этом. Не один год прожил на свете, видел всяких людей, всякого семейного счастья насмотрелся...

Внизу лишь скрипнула дверь и больше ничего - тихо. Закрылся в комнате. Будет выглядывать в окно. Увидит: всегда ходит с той стороны, где сберегательная касса... Протиснулся за письменный стол и прильнул к окну. Должен увидеть, как будет идти. По походке, по тому, будет ли идти быстро или, наоборот, медленно - поймёт, что думает, будет ли служить ему верой и правдой или просто хочется ей погреться на его богатстве... Поймёт сразу, как только увидит... После того, своей первой женитьбы, думал, что всю жизнь проживёт один. А теперь видит, что нельзя. Кто-то должен быть в доме, потому что всё может случиться. По ночам задыхается, разные страшилки лезут в голову... Мог бы кого угодно взять. Вдов и одиноких женщин в городе много. Но остановился на Варваре. Она больше всего ему подходит. Задумался и не заметил, как возле витрины сберкассы с вывешенной в ней таблицей выигрышей по лотерейным билетам, остановилась женщина, держа над головой полосатый зонтик для защиты от солнца. Может, она, Варвара? Женщина открыла лицо - нет, не она... Чуть не обознался... Будет служить, потому что почти спасает её. При других обстоятельствах, может бы, и не согласилась, не пошла. Поэтому поспешил... Как всегда, тогда шёл с котелками в столовую за реку. Дешевле и повар знакомый: обязательно вместо одного черпака два вольёт... До столовой можно по улице, а он через скверик - не так солнце печёт и посидеть можно, отдохнуть... Сидела на его лавочке, той, где он всегда останавливается. Попросил:

- Позвольте, мадам?

Отвернулась и закрыла глаза платком. Через минуту услышал, что шмыгает носом - плачет. Подвинулся ближе, прислушиваясь. Не ошибся. Видел в руках мокрый платочек. Немолодая женщина, думал, оплакивает кого-то из родных. Сочувственно спросил:

- У вас горе?

- Горе... Горе... - И захныкала так, что прохожие начали оглядываться. Постарался успокоить:

- Не надо, мадам. Слезами горю не поможешь. Перестаньте.

Будто и вправду поняв, что слёзы ни к чему, - затихла. Начала рассказывать. Приехала к дочери, да не поладила с зятем. Выгнали из дома, и теперь не знает, куда ей податься, одной, старой... Прервав рассказ, спросил:

- Как вас называть, мадам?

- Варварой зовут.

- А я, - слегка приподнялся, - Кондратий Фёдорович... Только не Рылеев... Решётников... Будем знакомы, мадам.

- Будем.

- Я помогу, коли захотите.

Знал, где сдаются комнаты, сопроводил, а на другой день навестил: мол, как устроились. Чтобы было чем развлечься, принёс с собой сшивку журнала «Нива» за 1909 год. Положил на стол, развернул первую страницу, с которой смотрела молодая красавица в свадебной фате. У её ног витали ангелы, держа в руках «Ниву». Вдвоём рассматривали иллюстрации. Внимание привлёк портрет бородатого деда с палицей в руках и в почти современной шляпе с подогнутыми полями, граф Салиас де Турнемир... Придержал рукой страницу, не давая Варваре пролистать дальше:

- Романист. «Братья Орловы», «Манжажа», «Владимирские монахи»... Не читали?

- Не помню.

- А я читал... читал... читал... Вальтер Скотт - слава России... А теперь забыли.

- Всё забывается.

- Нет, мадам, не говорите... Не всё. Я многое помню.

- Значит, хорошая память.

- Дело не в памяти.

- В чём же?

- Я бы вам объяснил, мадам. Только это политика. А политикой я не занимаюсь. С семнадцатого года.

Политикой не занимались - пили чай, крепкий русский чай, только не из самовара, как бы хотелось Кондратию Фёдоровичу, а из чайника. Так и начал заходить - по вечерам, на стакан чая.

Через неделю, возможно, через две после того первого вечера и решил. Испугался. Ночью вдруг начал задыхаться: не хватало воздуха, на грудь как будто кто-то положил огромный камень. Казалось - наступает конец... Со временем стало легче, отдышался, успокоился. Только заснуть уже не мог. Не мог отвлечь от себя мысли о том, что неожиданно смерть может его застать в постели. Никто не будет знать. Долго-долго будет лежать, пока зловонием не наполнится весь дом, и только тогда люди выломают дверь...

Не этого боялся, не смерти - вечных людей на свете нет, к каждому придёт последний час. Горько было от сознания того, что он один, одинокий, в большом многотысячном городе нет у него ни одного приятеля, ни одного близкого человека, чтобы погоревал, узнав о его смерти, провёл в последний путь... Провёл, как человека. Ведь он - человек... Не хочет, чтобы его облили хлоркой и неизвестно где закопали...

Вот тогда и решил, что кто-то должен быть дома, кого-то надо взять к себе. Усыновить ребёнка? Нет, не в силах уже о ком-то заботиться. За ним самим уход нужен. Решил, что лучший выход - это жениться. Остановил свой выбор на Варваре. Он спас её из беды, и она будет служить ему верно, как тот пёс, которого вырвали из будки живодёра... Только не торопился, ещё несколько дней колебался, раздумывая, пока снова не начал задыхаться по ночам. Утром купил у цветочницы на углу букетик гвоздик, завернул взятой в столовой салфеткой и... увидел соперника. Из-за угла увидел, как с Варварой у порога разговаривает лысый старичок, раз за разом обтирающий вспотевший лоб. Мысль погнала с опережением - может, опоздал пока обдумывал? Только не позволит ему, не позволит, имеет на Варвару большее право! Старичок уже распрощался. Встретившись на дороге, смерили друг друга презрительными взглядами. Держа за спиной цветы, допытывался:

- Кто такой?

- Кто?

- Этот лысый.

- Просто знакомый.

- Пусть не ходит сюда.

- Почему?

- А вот... Держи... - Пока Варвара ставила букетик в воду, обдумывал, что и как будет говорить... Нет, не сказал, что за ним нужен уход. Об этом потом. Повёл себя деликатно; мол, оба старые, одинокие, почему бы не соединить жизнь? Чтобы доживать век вместе. Вдвоём легче. Две пенсии вместе. У него квартира и всё, что нужно. Никогда не была у него? Тем лучше, приятно удивится... Так и хочет, чтобы удивилась. Живёт в самом центре, напротив сберкассы. На третьем этаже, но этажи низкие, можно смело считать - на втором. Очень удобно. Вход прямо с лестницы. Ничего не надо нести, только то, что имеет Варвара при себе... Говорил, а она, склонив голову, молчала. И сам замолчал, ожидая, что ему ответит. Молчание. Думал, что не поняла его, опять начал о том, что им, двум одиноким, надо вместе. Спросила:

- Серьёзно? Не шутка...

- Не шутка, Варвара... Завтра и приходи. Жду - хорошо?

- Хорошо.

Чтобы не забыла, оставил на столе визитную картонку - точнейшую копию медной пластинки на двери, только на визитке под именем ещё и адрес.

Согласилась, сказала: хорошо... Значит, придёт, не обманет... Зазвенели на столе часы, за ними вторые, и третьи в шкафу, за плотно закрытой дверью. Глухо... Уже час ждёт, а Варвары нет. Улыбался: женщины, они такие, любят, чтобы их ждали... Ничего, подождёт... Ещё час подождет, потому что знает: не легко так сразу сложиться и решиться... Пусть размышляет, ему спешить некуда... В комнате прибрался, накрыл на стол, нашёл даже бутылку старого вина, сохранившегося с тех, давних времён... Закуски маловато, но присмотрелся: Варвара много не ест, не так, как Ота...

Ота... Так и звалась Ота. Отилия. Было это после семнадцатого, в том году, когда перестал заниматься политикой. Понял, что ни к чему, что надо тише, незаметнее. Как та маленькая щепка среди бурного моря, которая сколько её не поднимают волны, сколько не бросают в пучину, - всё время на воде, качается взад-вперёд и ей ничего. Хуже тем, кто не повинуется, кто становится наперекор волнам. Бывало, что попадал и к белым, и к красным - никто не задел, потому что всем его служба нужна: станционный телеграфист... Иногда возникала мысль - никому в этом не признавался, только втайне себе - сорвать банк и, набив кошельки золотом, убежать за границу, в солнечную Ниццу... Не осмелился. А потом было поздно. Так и остался станционным телеграфистом. Отилию встретил тоже так случайно, как Варвару. Встретил случайно, а знал с детства, даже приходилась дальней родственницей. Когда всё затихло и наступил мир, ездил в Москву, чтобы забрать новое телеграфное оборудование для станции. На Арбате сошлись лицо в лицо:

- Отилия...

- Кондратий... Жив?

- Живой.

Рад встрече, видел, и она, Отилия, рада. Потому что свои... Пригласил к себе в отель. Рассказывал Отилии о том, как выжил. Сам слушал. Только не понимал: говорит Отилия правду или шутит? Смеясь, рассказывала что будто бы вышла замуж за комиссара, но в первую ночь, только легли спать, вызвали его в комендатуру и уже больше домой не вернулся... Так, мол, и не узнала, что такое комиссарская любовь... Отилия... Сидела в глубоком кресле, заложив ногу на ногу. Бесстыжая и соблазнительная. Не выдержал, кровь ударила в лицо: комиссар не вкусил любви, он вкусит... Вывернулась, дав громкую пощечину:

- Ну, ну...

- Отилия, поедем со мной, поженимся...

- О, это другое дело.

Через неделю были дома. Он надеялся, что Отилия будет ему благодарна. Нет, хотела, чтобы во всём повиновался ей. Всё мог стерпеть, лишь одно нет - никогда не могла наесться. Всё, что было в доме, вынесла на базар, меняя на хлеб. Всё проела. Боялся, что придёт время, и его съест. Живьём. Или променяет на базаре на продукты, как какую-то ненужную вещь. Нервничал, по ночам просыпался, кричал. Проклинал судьбу, которая свела его с Отилией. Со страхом наблюдал, как с каждым днём пустеет дом... Не выдержал, оставил всё и уехал. Убежал, чтобы не могла и найти... Больше с тех пор не женился. Зачем - чтобы объедали его, разоряли? Самым большим утешением стали вещи, которые скупал, снося и свозя в дом. Холостяковал, обходя женщин дальней дорогой. Только изредка, когда волновалась кровь, выходил на улицу, стоял в подворотне, ожидая, не встретится ли кто. Жил ещё одно время со станционной уборщицей. За то, что ничего у него не требовала. А больше - нет, женщин не знал. И не хотел знать. Никогда ему не приходило в голову, что надо бы иметь ребёнка. Любил вещи, с которыми любил разговаривать, как с друзьями, рассказывая им о своих сокровенных желаниях. им верил, на них полагался - не объедят, как чуть не объела Отилия, не предадут. Бессловесные друзья, с ними жил, ими утешался... Если бы хотел, то о каждой вещи мог бы написать целую историю. Вот хотя бы та скрипка Страдивари на стене.

Было это ещё тогда, когда жил с Дарьей - станционной уборщицей. Не молодая, суровая женщина, она неизвестно почему привязалась к нему. Возможно, жалела его одиночество, потому что и сама одинока. А может, видела в нём «господина» и испытывала удовольствие, что знается с ним. Кто знает. Никогда не расспрашивал Дарью, кто она, откуда, имеет ли где-то родственников. Приходил, пил чай, а потом ложился в постель. Рано вставал, наскоро съедал завтрак, который успевала приготовить Дарья, и на работу. А у Дарьи в деревне жил брат. Пришёл он к сестре в гости, принёс на продажу скрипку. В революцию, когда жгли барское имение и потом делили помещичье имущество, досталась ему скрипка. Только зачем она в доме? Повёз в город продать. Кондратий Фёдорович сразу понял - не простая скрипка. Спросил, сколько бы хотел за неё. Ответил: кто его знает, сколько дадут, может, рублей пять... Не торговался, вытащил из кармана деньги, положил на стол. А сам не пошёл - побежал со скрипкой домой. Никому не показывал своей покупки. Нашел каталог скрипок Страдивари и там определил: одна из них... У специалистов потом приценился: дороже золота... Висит на стене, радует глаз. А иногда слушает, как играет. Бывает такое время, особенно тогда, когда весна переходит в лето и на улице начинается гроза - сама звенит. На улице непогода, шугает ветер, гремит гром, а в комнате тоскливо звенит скрипка, как будто чья-то невидимая рука касается её струн... Скрипка Страдивари, купленная за пять рублей, - разве не интересная история?

А рояль Беккера? За бесценок купил, как и скрипку. Только за те часы, которые отбивали время в шкафу, заплатил дорого. Очень хотелось иметь. Зато марка какая - оригинал «Павел Буре». Ни у кого не осталось. «Павел Буре»... Часы совсем круглые, как лук. С хвостиком, к которому прикреплена золотая цепочка. Часы и вместе музыкальная шкатулка. Каждый час открывается окошко, архангел Гавриил высовывает в него свою золотую трубу... Колокол и трубный глас - всё вместе... В голодный год, в тридцать третьем. За золотые царские монеты. Сам бы мог обменять их в торгсине на муку, а отдал за часы. А тот перламутровый аккордеон из Германии привёз. Служил во время войны в интендантстве - трофейный... Вещи, вещи... Набрал их за свой век много.

Опять забили часы на стене, и «Павел Буре» в шкафу подал голос. Устал стоять у окна, сердился: что она себе думает, Варвара? Сколько он её должен ждать? Ведь придёт, обязательно придёт. Что ей остаётся делать? Два интеллигентных человека вкупе - разве плохо? Простой телеграфист, а не меньше знает, чем она, учительница. В гимназии раньше не так учили, как теперь: и греческий, и латынь... Всё помнит, а Варвара забыла. А, может, в их пансионате не так и спрашивали, как у них в гимназии? Конечно, женский род, им на уме одно... В молодости... А старость придёт - уже не до любви... Варвара... Моложе лет на десять, проживёт дольше... Оставит ей всё: эту комнату, вещи, которые всю жизнь были лучшими его друзьями. Ни разу ничего не попросили, ни разу не предали... Жаль, конечно, всего. Жаль жизни... Но что сделаешь - семьдесят и сердечные спазмы по ночам. Все умирают, и он должен умереть... Умрёт и всё оставит Варваре. За то, что присмотрит в последние дни, побеспокоится, проведёт в последний путь. Напишет завещание и возьмет с неё клятву, что всё сделает, как запишет... Будет лежать, как человек. Вербу, плакучую иву пусть посадит над могилой. Чтобы разрослась, опустила ветви вниз и плакала. Есть такие ивы, которые всегда плачут, даже в самую сухую пору капают. А под ивой - чёрный гранитный камень. Портрет и под ним надпись: Кондратий Фёдорович... Кто он и что он, когда родился, когда отошёл из этого мира... Подробно ещё не продумал, что надо написать на каменной плите, но подумает, ещё успеет подумать... Конечно, за уход, за памятник, который поставит его на могиле, платит Варваре дорого. Но что должен делать - ни семьи, ни друзей - никого. Не выйдет на улицу и не скажет: вот мой дом, люди, всё ваше, берите...

Нет, уже устоять не мог, примостился за письменным столом, на котором среди множества разнообразных чернильниц и статуэток лежала кучка белой, чистой бумаги. Может, пока есть время, составит себе эпитафию? Нарисовал плиту, перечеркнул ее несколькими линиями. Написал сверху: «Кондратий Фёдорович»... Задумался: не мешало бы выбить на камне семейный герб. Как-никак, а всё-таки дворянин... При жизни никому не признался, после смерти пусть знают... Варвара сделает. Рисовал по памяти герб, который украшал когда-то веранду в их доме: чёрная ласточка с фиалкой в клюве на белом фоне... Рассказывали, что дед - уездный судья - первый нарисовал его, а потом дал сделать барельеф... Кто его знает, что имел тот дед в виду, сам бы придумал другой герб, но на смерть и этот годится: чёрная ласточка с цветком в клюве... Без конца, разными буквами выписывал свое имя, а дальше ничего не мог придумать. Склонив голову на бумагу, задремал.

Проснулся, потому что услышал: кто-то звонит. «Варвара», - мелькнуло в голове, - «пришла!». Открыл дверь, а на лестнице пусто. Снова закрылся в комнате, заходил между креслами и стульями, между торшерами разных форм и фасонов и разнообразными подставками для цветов, на которых не стояло ни одного вазона... Не понимал, что случилось, почему Варвара не приходит, ведь договорились. Неожиданно мелькнула мысль: может, тот, лысый старичок? Соперник... Разве только он один на свете? Наверное, сделал предложение, и она пошла к нему... А чем он лучше? Может, богаче? Нет, нет - такого добра ни у кого нет. Уже ненавидел того, лысого. Размышлял: чем приворожил её? Разве он, Кондратий Фёдорович, не был вежлив, как самый элегантный кавалер? Называл старым хорошим словом - мадам, целовал руку... Ещё не знал, что сделает предложение, а хотел понравиться, мол, хоть и старый, а чувства молодые.

Бегал по комнате, всё время наталкиваясь на вещи, выпиравшие из каждого угла, и в душе всё сильнее и сильнее кипела ненависть к сопернику, отбившему у него Варвару, Только не знал, что делать, чем помочь себе, чтобы возвратить Варвару... Должна быть с ним. Должна присмотреть за ним до смерти, потому что сам не может, страшно, каждую ночь ложится спать с мыслью, что уже не проснётся, не встанет... Решил, что лучше всего, коли сам убедится во всём. Найдёт Варвару всё равно, где бы она ни была, и спросит: почему изменила ему, пусть прямо ответит... А таки изменила. Иначе и нельзя сказать - только изменила.

Сбежал по ступенькам на улицу, заглядывая то в одну, то в другую сторону. Может, уже подходит, и он её встретит? Не видно. Пошёл навстречу, внимательно осматривая каждую женщину, которая встречалась ему на дороге, словно во всякой хотел видеть Варвару.

Нет, чужие, незнакомые... В скверике за мостом присел на скамейку, где впервые увидел Варвару и познакомился с ней. Мимо пробежал лысый старичок. Узнал - оглянулся, но не остановился, исчез за углом. Кондратий Фёдорович вскочил за ним, но когда выбежал на улицу, старичок исчез, будто в воду канул. Вернулся на скамейку, чтобы немного утихомирилось волнение. Почти не моргая глазами, засмотрелся на двух девочек, которые куда-то несли сосновый венок, оплетённый чёрной траурной лентой... Кто-то отошёл из этой жизни, а он ещё жив и о живой думает. Ему надо вернуть Варвару, а если и не вернуть, то спросить, почему она изменила ему, почему обманула... Ведь столько надежд возлагал, почти по-юношески любил! Совсем так, как когда-то в гимназии любил Отилию... От волнения разболелась голова, дрожали ноги, трудно было встать. Но всё же пересилил себя, медленно пошёл к выходу из скверика. Вот и дом, где нашёл Варваре комнату. Старый особняк с резной верандой... Совсем, как дворянское гнездо... Увидел хозяйку, спускавшуюся по ступенькам во двор, поднял шляпу:

- Что, Варвара Павловна дома?

Подняла глаза, пытливо посмотрела, как будто не поняла, что он спросил, спохватилась, ответила:

- Дома... Только...

- Что, только?

- Мертва. Преставилась утром.

Преставилась... Испуганными глазами смотрел на хозяйку. Не может быть. Пошутила, наверное, ведь Варвара на десять лет моложе, ей ещё жить и жить. Своё имущество ей решил оставить. Словно холодным вихрем начало обвевать Кондратия Фёдоровича со всех сторон. Преставилась... Господи боже, что же это? - мелькнуло в голове... Хозяйка настежь распахнула дверь, будто предлагая, чтобы он посмотрел сам... Ноги так дрожали, что едва преодолел ступеньки. Вошёл в знакомую комнату, в которой не раз бывал... Варвара... Лежала под белой простынёй, сложив руки на груди. У изголовья - свеча. Позвал, как будто хотел пробудить:

- Варвара...

Дымила свеча, шкворчал расплавленный воск, стекая на влажную тарелку,... На столе развёрнутая «Нива». Сочувственно смотрел с картины граф Салиас де Турнемир... Перевернул страницу, глаза впились в строчку стихотворения:

Привет тебе, привет прощальный

Шлю в эту ночь!

А я всё тот же усталый гость

Земли чужой...

Не стал дочитывать, только взглянул на подпись: Блок... Александр Блок. Повторил про себя: «А я всё тот же гость усталый земли чужой...» Свеча догорала, воск плавился, растекался по тарелке, превращаясь сразу в твёрдую скорлупу... Задул огарок, чтобы не дымил. Ещё раз бросил взгляд на мёртвую в кровати и тихо вышел из комнаты...

У подъезда стояли девочки с венком, которых видел в скверике. Со свитком чёрного крепа в руках перебежал улицу лысый старичок... Соперник. Обошёл его сбоку. В душе уже не было ненависти, но встречаться с ним не хотел. Мысленно спрашивал: «Варвара, зачем так?» Чувство было такое, будто она не оправдала его надежд, подвела, обманула... Хотел, чтобы провела его в последний путь, установила на могилу чёрную гранитную плиту. Только ей мог довериться, а теперь что? Кого возьмёт к себе в дом? Кому нужен? Старый, немощный... Даже добро, богатство никого не соблазнит... Никому он не нужен, как не нужна ему скрипку Страдивари и уникальные часы знаменитой фирмы «Павел Буре»... Ничего не нужно.

Еле выполз на третий этаж. Заглянул на медную табличку на двери, насмешливо заговорил про себя: Кондратий Фёдорович... Кондратий Фёдорович... Не Рылеев, нет - Решётников... Тот, далёкий Кондратий оставил след на земле, навеки... А он? Ни знака. Прогудел по миру... Не людей, - вещи лучшими своими друзьями имел... Так без людей, с вещами и умрёт... И следа не останется, никто не будет ходить на могилу... Варвару не жалел, жалел себя, что остался обманутым...

В комнате не хватало воздуха. На всю ширь распахнул окно. Опираясь руками на подоконник, смотрел на улицу, но ничего не видел. Перед глазами плыл туман. В этом мареве вдруг возникла уборщица со станции - Дарья... Показалось, послышался её голос, будто упрекала: «Ты что, Кондратий, забыл меня? Почему не придёшь, не наведаешься? Чай на столе и кровать раскрыта.» Хотел ответить: «Я сейчас приду, Дарья... Сейчас...» Только опомнился. Куда пойдёт? Долго надеялась на него, потом оставила всё и уехала в село к брату... Слышал, что замуж вышла... А от Отилии он сам сбежал, сбежал, потому что побоялся, что объест его... Много ела... Да ведь в голодное время все много едят, все не могут наесться... Разве сам такой не был? Нет, сам никогда не голодал, царские пятёрки в торгсине на муку менял... Отилия... Оставил и сбежал. А жена, законная, венчанная в церкви жена... Могли бы жить до сих пор, если бы не пожалел вещей. Не человека, нет, а вещей. Теперь поедет, найдёт Отилию и вернёт. Скажет: «Я оставил тебя, а теперь прошу - вернись. Будешь есть сколько захочешь. Ничего не пожалею - бери, продавай, что хочешь делай - ведь мне уже ничего не надо»... В мыслях уже ехал, приближался к тому домику, где когда-то имели с Отилией квартиру... Только вдруг понял, что никуда он не поедет. Сил не хватит, не осмелится отправиться в дальнюю дорогу. И кто знает, что случилось с ней? Или, оставшись одна, умерла в тот голодный год, или нашла себе другого комиссара, который её, видно, любил, - и сейчас забавляет внуков, рассказывая им о далёком прошлом? Никогда не думал, что будет жалеть об Отилии, а теперь это пришло, через много лет... «Всё тот же гость усталый земли чужой», - всплыла в уме строка из блоковского стихотворения. Таки в самом деле - уставший гость на земле... Только не земля чужая, а он чужой... Уставший и чужой... Всему миру чужой. И Варваре... Потому что, если бы не чужой - пришла бы к нему. Напрасно убрал комнату, хотел удивить своим богатством, всем, что теснится вокруг, не давая дышать... Предпочла лучше умереть. И теперь его, чужого, кто проведёт в последний путь? Кто склонит со скорбью голову, вспоминая его?

Снял со стены балалайку, провел пальцем по струнам, проверяя строй, а потом со всей силы скребнул дебелыми чёрными ногтями. Струны жалобно застонали, а потом засмеялись, повторяя: «Балалаечник... Обманутый балалаечник...» Ударил балалайкой об пол, и она разлетелась на мелкие кусочки. Это не успокоило. Всё вокруг бил, крушил, ломал... Сбросил со стола чернильницы, так что ковёр на полу сразу захрустел, топтал ногами фарфоровые фигурки. Бил кулаком по зеркальной крышке рояля. Срывал со стен картины. Был, как невменяемый. Сам не понимал, что делает. Тяжело дышал, жадно глотая воздух... Восстал против вещей, которым служил всю жизнь, забыв о том, что надо служить людям. Поднимал руки вверх - казалось, что с его руками поднимается вверх ещё много рук: сухие, все в синих прожилках - Варварины, упитанные, как лопаты - Дарьи, пушистые - Отилии... Множество рук, и все они бьют и молотят. Помогают ему освободиться из плена, избавиться от рабства. Под кроватью ударил ногой горшок, накрытый картонкой. И тогда обессиленный упал в кресло. Повёл вокруг глазами. Только скрипка Страдивари осталась одиноко висеть на стене. И её уничтожит. Хрупкая и нежная, сразу переломится. Поднялся, чтобы добраться до скрипки, но не сделал и шага. Совсем бессильный упал и не мог пошевелиться, а глаза не отводил от скрипки. Не жалел её, тянул к ней руки, чтобы разбить, а не мог подняться. Горько рыдал, спрашивая себя: почему очнулся только теперь?

Вечерело. В раскрытое окно врывался свежий ветер, носился по комнате. Он, вероятно, своей невидимой рукой коснулся струн, потому что одинокая скрипка на стене зазвенела... Скрипка Страдивари. Она тоже, видно, освободилась из плена.

Над притихшей комнатой лилась странная песня о ещё более странной человеческой жизни.