Порождения тьмы

– Вампиры существуют, – доктор Озрик Миллуорд обвел слушателей сумрачным взглядом, в котором читалось яростное стремление убедить в своей правоте. – Я видел их. В этом городе, на этих улицах, в просвещённом и прогрессивном 1913 году. Разве в это так трудно поверить?

Он смахнул с высокого лба прядь тронутых сединой иссиня-чёрных волос и расправил пальцы, покрытые пятнами от чернил и ляписа.

– Все цивилизации в начале своего пути знали о них, об этих мужчинах и женщинах, которые продлевают свое существование после смерти тем, что пьют кровь живых людей. Веками они выходили на улицы Лондона в ночные часы, когда спят закон и разум.

– Да, но если всё так, как вы говорите, – леди Сейвник скормила своему пекинесу кусочек крекера, щедро намазанный страсбургским паштетом, – почему мы ничего не слышим об обескровленных трупах в переулках?

Лидия Эшер могла бы ответить на этот вопрос, но предпочла промолчать. И не только потому, что вампиры лондонского гнезда знали, кто она такая и где её можно найти – перед тем, как перейти к вампирам, доктор Миллуорд (чей мощный баритон положил конец всем прочим разговорам в гостиной) пятнадцать минут распространялся о неких «эманациях» женской репродуктивной системы, которые не позволяют женскому мозгу ни усвоить логические принципы, ни развить «мужскую интуицию», без чего невозможно заниматься медициной либо юриспруденцией. Она положила в чашку ещё один кусочек сахара и посмотрела на свою кузину Эмили, которая в противоположном конце комнаты застенчиво принимала от Теренса Винтерсона тарелку с бисквитами.

Поскольку тётушка Изабелла попросила сопроводить Эмили на чай к леди Брайтвелл именно ради этой встречи – отец Винтерсона был баронетом с ежегодным доходом в десять тысяч, – Лидия сочла, что уходить им ещё рано.

– Вампиры – природное явление, – настаивал доктор Миллуорд. – Их существование подтверждается множеством свидетельств, вполне понятных тем, чей разум открыт…

– То же самое можно сказать и о привидениях! – запротестовала леди Оттмур, оторвавшись от созерцания весенних нарядов на Парк-Лейн, куда выходили окна гостиной. – Вы ведь не станете убеждать нас, будто Анна Болейн в самом деле бродит по лондонскому Тауэру, держа подмышкой свою голову?

– Но я видела привидение! – юная леди Кентакр едва не подпрыгнула на обтянутом полосатым атласом стуле. – На прошлой неделе мадам Ровена призвала дух Марии-Антуанетты. Я видела её собственными глазами!

Миллуорд отшатнулся, словно молодая дама выплеснула ему под ноги ведро помоев.

– Чушь! – рявкнул он. – При чём тут все эти женские глупости, хрустальные шары и играющие на гармошке таинственные белые фигуры! Я говорю о существах, которые убивают во тьме…

– И превращают своих жертв в себе подобных, – добавил Эдвард Сибери, секретарь доктора Миллуорда (неоплачиваемый) и близкий друг лорда Колвича. В его тёмных глазах читались обеспокоенность и печаль.

– Есть многое на свете, друг Горацио, – согласился лорд Колвич, – что и не снилось нашим мудрецам, ну и всё в таком духе.

Он глубокомысленно кивнул, будто оценивая, достаточно ли оригинальным был его ответ, и вновь обратил взор на блюдо с огуречными сэндвичами, тминными кексами и икрой, которое держал перед ним лакей. Тётя Изабелла надеялась, что этот высокий, крепко сложенный молодой эстет (его отец был графом Кроссфордом) обратит внимание на Эмили, но неделю назад лорд Колвич сделал предложение дочери американского миллионера. Тётя Лавиния заметила, что его светлость в любом случае больше интересуется Нэдом Сибери, чем кем-либо из девушек нынешнего «сезона». «Можно подумать, что лорд Кроссфорд сочтёт Эмили подходящей парой своему сыну, – фыркнула Лавиния. – У Ричарда (брата Лавинии, мужа Изабеллы, отца Эмили и единственного дяди Лидии со стороны матери) всего шесть тысяч в год…».

Второго мая Лидия получила письмо, в котором тётя сообщала обо всех этих событиях, вызвавших у неё приступ ишиаса, и требовала, чтобы Лидия отправилась в Лондон в качестве сопровождающей для Эмили, готовящейся к новому наступлению на брачном рынке. «Наверное, тебе нечем занять себя, пока твой муж за границей…»

Никто из её тетушек никогда не называл Джеймса Эшера по имени, на протяжении двенадцати лет оставаясь в заблуждении, что если они не будут обращать внимания на столь презренное существо, как преподаватель фольклора и филологии в оксфордском Новом колледже, он рано или поздно исчезнет.

– Мне очень жаль, – сказала леди Брайтвелл, когда Лидия и Эмили собрались уходить. Её светлость повернулась в сторону гостиной, где доктор Миллуорд разглагольствовал о таких обязательных для охотника за вампирами качествах, как мужество и целеустремленность, и тем самым делал невозможными любые другие разговоры. – Его привел Ноэль…

Лидия проследила за её взглядом, но из-за близорукости Ноэль Редимеер, лорд Колвич, казался ей большим размытым силуэтом в роскошном зелено-жёлтом жилете; рядом с ним, поддерживая оживлённую беседу, возвышалась изящная фигура, которая могла быть только Нэдом Сибери. После ухода Эмили доктор Миллуорд вцепился в единственного незанятого мужчину в комнате – им оказался злосчастный мистер Винтерсон, – и теперь в подробностях описывал ему процесс изготовления серебряных пуль на съёмной квартире.

– Не хочется никого обидеть, но этот скучный профессор и бедняжка Нэд, который следует за ним по пятам… Представляете, он до сих пор носит итонский галстук, хотя служит клерком в какой-то юридической конторе!

Садясь тем вечером в поезд в Оксфорд, Лидия больше думала о том, как ей закончить статью для «Британского медицинского журнала» о возможном использовании в медицине недавно открытого элемента, получившего название «радий», и при этом найти время и отвезти Эмили на примерку платья, в котором та должна была ехать ко двору, чем о немёртвых существах, разгуливающих по улицам Лондона в ночные часы, когда спят закон и разум.

Вопреки настойчивому требованию тётки, она отказалась ехать в оперу с дядей Ричардом – виконтом Хальфдином – и его семьёй, а так как именно она оплачивала придворный наряд Эмили, тете Изабелле пришлось придержать язык. Но субботний бал-маскарад в Уиклифф-хаусе пропустить никак нельзя – в конце концов, там будет мистер Винтерсон, внушающий большие надежды. На тётю Лавинию, которая в этот сезон вывозила одну из своих дочерей, положиться было нельзя (тётя Гарриет, которая со своим мужем-адвокатом удобно устроилась в Мейда-Вейл, вообще не рассматривалась). Лидии оставалось лишь надеяться, что ишиас тёти Изабеллы быстро пройдёт, но, как заметила после обеда тётя Лавиния, раньше болезнь всегда затягивалась: «Попомни мои слова, милочка, она не поправится до конца сезона, и тогда, если Эмили повезёт, её мать припишет себе все заслуги, если же до конца августа помолвка не состоится, виновата будешь ты».

Лидия закрыла глаза и откинулась на обитую плюшем мягкую спинку сиденья – по счастью, в купе первого класса она ехала одна. В волшебных сумерках весеннего вечера проплывали огни Дидкота. После чая с тётушками у нее мучительно разболелась голова.

Лидия сбежала из их мира в семнадцать лет, чтобы поступить в Оксфорд – к ярости богатого отца, лишившего её наследства, – и несколько лет назад она порвала бы полученную от тёти Изабеллы записку, нимало не заботясь о судьбе Эмили.

Но в январе 1912 года, семнадцать месяцев назад, Лидия сама стала матерью. И хотя она не собиралась вступать в ряды ослеплённых любовью родителей, для которых первые шаги их ребёнка интереснее изучения гормонов гипофиза, всё же теперь она понимала тётку лучше, чем когда-либо прежде. И, что ещё удивительней (отметила она с отстранённым любопытством), сейчас она предвкушала возможность поиграть с дочерью в бирюльки почти с тем же нетерпением, как и возвращение к работе над статьей. Очень на неё не похоже.

Неужели доктор Миллуорд (который недавно в статье, опубликованной в «Журнале британского фольклора», назвал Джейми «слепым и бесплодным софистом») был прав, заявляя, что запущенные беременностью гормональные изменения влияют на процессы, происходящие в женском мозге?

При этом его понимание вампиров было далеко от реальности. С тех пор как в 1907 году (том самом, когда Джеймса шантажом вынудили работать на лондонское гнездо) она впервые увидела вампира, ей четыре раза доводилось общаться с немёртвыми по разным поводам, и она подозревала, что доктор Миллуорд, при всей его образованности, ни разу в жизни не говорил с вампирами. Шесть лет назад Джеймс Эшер, несмотря на свое увлечение фольклором и филологией, не верил в вампиров точно так же, как не верил в то, что луна сделана из молодого сыра, и Миллуорд с уничтожающей критикой обрушился на его монографию о происхождении некоторых балканских поверий, связанных с неупокоенными мертвецами. За деревьями замелькали огни Оксфорда, и Лидия решила, что позже вечером, когда придёт время писать Джеймсу в Венецию, она упомянет об этой встрече. Его повеселит и бахвальство Миллуорда, и гнев потрясённого ученого, которого сравнили с модной шарлатанкой-спиритуалисткой…

По-прежнему размышляя о немёртвых, она вышла из поезда и сразу же поняла, что что-то случилось. Элен, которая служила у неё горничной ещё в то время, когда Лидия жила в родительском доме в Уиллоби, никогда не приходила на вокзал встречать поезда. В тех случаях, когда Лидия ездила в Лондон одна (совершенно благопристойное поведение, как не уставала она напоминать своим тётушкам и прочим знакомым со старомодными взглядами), её встречал Джеймс на нанятом кэбе – экипажа у Эшеров не было. Если Джеймса не было в Оксфорде, вместо него на вокзале её ждал Мик Белл, садовник. Но когда Лидия, слегка прищурившись, оглядела платформу в поисках силуэта, по форме и расцветке похожего на Мика (она не имела ни малейшего желания надевать очки там, где её видят посторонние), то увидела, что к ней, расталкивая расходящихся пассажиров, бежит не только Мик, но и Элен, а также горничная Бетти, миссис Брок (няня Миранды) и, что самое невероятное, женщина, похожая на их кухарку, миссис Граймс, а вслед за ней – посудомойка Тилли.

Миссис Граймс? У Лидии похолодело в груди. Многолетняя привычка обходиться без «фонарей», как выражались девочки в школе, приучила её почти безошибочно распознавать людей по походке. И на этот раз она угадала верно – к ней бежала миссис Граймс. Но почему она здесь?

Они бы никогда не оставили Миранду с одной только Нэн…

Руки и ноги вдруг заледенели.

Нет.

Она бросилась им навстречу, задыхаясь от страха и волнения, и лишь чудом ни с кем не столкнулась.

– Что случилось?

– Клянусь, мэм, я не знаю! Я был в саду, так что в дом никто не мог войти…

О, господи…

Дурнота. Потрясение. Ужас.

– Мисс Лидия, я принесла им ужин в семь часов…

– Мы все были на кухне, мэм, и я даже представить не могу, как кто-то мог забраться в дом…

– Что случилось? – Лидия подавила желание схватить кухарку за плечо и отвесить ей оплеуху.

Не может быть…

Высокая горничная с заплаканным лицом протянула ей сложенный лист бумаги:

– Это лежало на её подушке, мэм.

Записку скрепляла печать красного воска с изображением женщины, сажающей дерево, – Лидия держала листок у самых глаз, поэтому видела все мелкие детали, выхваченные светом газовых фонарей. Печать была сломана. Слуги уже прочли послание.

Джейми работал со старинными рукописями, и благодаря ему Лидия знала (помимо всего прочего), как выглядит почерк шестнадцатого века.

Мадам,

Ваша дочь и служанка живы и здоровы, им не причинят вреда. Но мне необходимо поговорить с вами, и чем быстрее, тем лучше.

Гриппен

Ледяной страх превратился в жгучий ослепляющий гнев.

Гриппен.

Хозяин Лондона. Он умер в 1555 году, а в 1666 стал правителем и прародителем лондонских вампиров.

Лидия смяла записку, и затвердевший воск врезался в ладонь подобно ребру монеты. Где-то в глубине души, где ещё сохранялось спокойствие, она понимала, что Джеймс не по своей воле познакомился с лондонским гнездом и его зловещим хозяином. Но все же на мгновение она возненавидела не только Гриппена – того человека, то существо, ходячий труп, чья рука выводила буквы, – но и Джеймса.

Шесть лет назад лондонские вампиры разыскали Джеймса, и к тому времени, как сделка подошла к концу, они оба настолько приблизились к смерти, что ощутили прикосновение кончиков её крыльев.

Гриппен…

Её била дрожь, словно майский вечер сменился вдруг морозной зимой.

– Мик, пожалуйста, заберите мои вещи.

Джеймс посмеялся бы над ней, если бы узнал, что ради нескольких часов в Лондоне она взяла с собой саквояж, куда уложила рисовую пудру, румяна, тушь, ананасовую воду, розовую воду и глицерин, шелковую шаль, шерстяную шаль, сменные туфли, три номера «Ланцета» и статью Кюри «О новом радиоактивном веществе…», а к нему ещё бутылки лимонада и минеральной воды и две огромные шляпные коробки, но всё дело в том, сказала бы она ему, что сам он вполне привлекателен на вид, поэтому ему не надо прилагать дополнительных усилий, чтобы пристойно выглядеть. К тому же людей мало интересует внешность мужчин.

Она стояла, сминая бумагу в тугой комок, и дрожала, словно в лихорадке. Он забрал Миранду. Её дочь.

Раньше она не понимала, почему кричат женщины в пьесах и романах. Теперь поняла.

Когда Джеймс выполнил задание, ради которого его и наняли, вампиры пообещали, что не тронут ни его самого, ни его близких. Якобы обычное благоразумие с их стороны. «Вы можете преследовать нас долго и безуспешно, хотя вам, разумеется, придется вложить в это дело всю свою душу… Охотиться за нами – всё равно что охотиться за дымом…».

Но Лидия знала, что они где-то рядом.

«Он забрал мою дочь».

От гнева и страха у неё перехватило дыхание.

– Кто он такой, мисс Лидия? – шёпотом спросила Элен. – Как этому Гриппену удалось войти в дом? Бетти поднималась в детскую всего за час до того…

– Никто, – Лидия сделала глубокий вдох. – Забудьте это имя. Никогда больше не вспоминайте о нём. Мик…

К ней подошел нагруженный сумками и шляпными коробками садовник.

– Пожалуйста, отвезите Элен и всех остальных домой. Я хочу пройтись.

– Но это невозможно, мэм! – Мик, которому едва исполнился двадцать один год, пришел в ужас. – Здесь добрых три четверти мили, а сейчас уже почти одиннадцать…

– Только не в этих туфлях, мисс Лидия! – запротестовала Элен. – Они не годятся…

«Кажется, я сейчас закричу».

– Езжайте домой! Пожалуйста, – ей с трудом удалось сдержаться. – Со мной ничего не случится, я пойду через центр города, где мне вряд ли встретится кто-нибудь, кроме студентов.

А ещё мужчина, который убил тридцать тысяч человек и выпил их кровь, чтобы продлить свое существование.

Если ей повезет.

– Не в этом дело, мисс Лидия. Что сказала бы ваша матушка или ваши тёти, если бы я позволила вам одной выйти в город…

С дрожью в голосе (она понимала, что ждёт Элен или того из слуг, кто всё-таки пойдёт с ней) Лидия произнесла:

– Пожалуйста, сделайте так, как я прошу. Мне нужно побыть на свежем воздухе.

Чтобы убедить их, пришлось потратить десять минут. Глядя вслед уходящим слугам, Лидия с холодной отстранённостью подумала, что любая из её тётушек тут же уволила бы их. Господи, только бы они не вздумали проследить за ней…

Сердце колотилось так, что трудно было дышать. Задыхаясь, она дошла до конца платформы, достала из сумочки серебряный футляр и надела очки с толстыми круглыми стёклами, в которых не показывалась никому, кроме Джеймса. Лучше уж быть слепой скелетиной (как прозвали её девочки в закрытой школе для юных леди, возглавляемой мадам Шаппеделен), чем лупоглазым чучелом (ещё одно её прозвище из тех же времен). Что же касается скелетины, то тут всё решали деньги и хороший портной.

Она всмотрелась в темноту, куда не проникал свет станционных газовых фонарей. Здесь была конечная поезда, который отходил от Паддингтона в 9:50 вечера и стоял последним в расписании. Пока вагоны под пыхтение паровоза медленно уползали на боковой путь, все кэбы, ждавшие на покрытой гравием площадке между двумя городскими станциями, исчезли, словно по волшебству. Кондитерские и газетные киоски на Хит-Бридж-стрит закрылись на ночь. Лидию окружала непроницаемая тьма, похожая на чистое кобальтовое стекло. Даже буйные студенты либо отправились спать, либо предпочитали не выходить за пределы паутины из улочек и переулков дальше к востоку. Каблуки её туфель тихо постукивали по камням моста, запахи реки вызывали чувство ностальгии, ивы вустерских предместий в свете звезд сливались в единое темное пятно.

Элен была права – эти туфли совсем не годились для прогулки…

Джеймс, да и не только он, говорил ей, что так можно найти вампира. Она не сомневалась, что Гриппен, оставив ей записку в колыбели Миранды, ждет от неё именно этого. Ждет, что она выйдет на «прогулку», как выражались сами вампиры.

Вот уже шесть лет она носила полдюжины серебряных цепочек, скрывая их под модными высокими воротниками изысканных платьев. Такого количества металла хватило бы, чтобы обжечь вампиру рот – и дать ей время убежать, закричать, вырваться из цепких рук. Джеймс тоже носил такие цепочки поверх старых шрамов от укусов на шее и запястьях.

Её переполнял ужас, но он не шел ни в какое сравнение с чистым обжигающим гневом, от которого, казалось, у неё дыбом вставали волосы.

Он забрал Нэн…

Юная нянька, в чьи обязанности входило менять подгузники, выливать воду после купания и подавать миссис Брок вечерний чай, была ровесницей Эмили. Семнадцать лет, милое личико, немногословность и неизменная благожелательность. Лидия припомнила, что тяжёлые неприятные обязанности няньки, сопровождаемые распоряжениями от суровой миссис Брок, стали для девушки первой оплачиваемой работой.

Он бы не забрал Нэн, если бы не надо было ухаживать за Мирандой.

Если с головы бедняжки упадет хотя бы один волос…

Слёзы душили её. Слёзы страха, не столько за себя, сколько за дочь. Слёзы сожаления и вины перед компаньонкой, которую четыре года назад убил вампир.

Если он только тронет её…

Если он осмелится тронуть Миранду…

Черт бы побрал Джейми с его Венецией!

Туман стелился над рекой, размывая очертания ив.

И уж точно дело не в филологии. Болгария, Сербия, Черногория и прочие балканские страны воевали между собой с прошлой весны, и Джеймс постоянно получал письма из министерства иностранных дел, откуда он уволился после завершения англо-бурских войн, не в силах бороться с отвращением. Сразу после получения эти письма отправлялись в камин. Затем он неожиданно спросил, будет ли она возражать, если он поедет в Венецию. На встречу фольклористов и лингвистов.

На противоположном конце моста стоял мужчина, чей силуэт проступал на фоне пронизанного звездным светом тумана.

Вампир…

Лондонский вампир. Он убивал людей уже тогда, когда королева Елизавета ещё не взошла на трон.

Он стоял неподвижно, и лишь глаза отражали далекий свет станционных фонарей, подобно глазам животных.

Это он.

Подгоняемая яростью, она ускорила шаги.

От его одежды пахло застарелой кровью.

Но Лидии было всё равно. Она отвесила ему пощечину.

– Верните её! Чертов вы ублюдок, верните мою дочь!

Она помнила, что вампиры могут влиять на человеческий разум и притуплять восприятие, но сейчас злость вытеснила это знание. Когда он схватил её и прижал к себе в железном объятии, она словно забыла на мгновение, как сопротивляться или кричать. Он с силой, до боли, стиснул ей пальцы; одной рукой удерживая её за талию, Гриппен прижал Лидию спиной к парапету моста, заставив прогнуться назад. Изрытое оспинами лицо оказалось всего в нескольких дюймах от неё; когда он заговорил, её обдало запахом крови.

– Благодари судьбу за то, что ты мне срочно нужна, мисси, а то бы я сейчас ушёл и дал бы тебе неделю-другую подумать, стоит ли обзывать грязными словами того, у кого в руках твое отродье.

Он ещё сильнее сжал ей пальцы, заставив вскрикнуть, и ухмыльнулся. В свете далеких фонарей блеснули клыки. Затем он отшвырнул её от себя, как ребенок в приступе буйства отбрасывает прочь игрушку. От удара о камни моста у неё перехватило дыхание, и она едва сдержалась, чтобы не разрыдаться, как сдерживалась много лет назад, когда няня порола её. Нет уж, она не покажет ему, как ей больно.

При падении с неё слетели очки. Рядом с парапетом она заметила круглые линзы, отражающие звёздный свет, и потянулась за ними. Каким-то чудом стёкла не разбились.

– Вы правы, сэр, – выдавила она. – Мне не следовало этого говорить.

Именно так она отвечала няне и мачехе, и ни та, ни другая так и не заметили, что её слова были лишь констатацией факта и не содержали ни намека на извинение.

Вампир и не подумал подать ей руку, чтобы помочь подняться. Лидия осторожно встала, цепляясь за парапет.

Он был высоким, одного роста с Джейми. Полускрытое сумраком чувственное мясистое лицо с толстой нижней губой, над которой выступали клыки, и приплюснутым кривым носом с торчащими чёрными волосками вызывало ужас. Джеймс говорил, что Гриппен был врачом в Лондоне шестнадцатого века, так что, вполне возможно, он начал убивать людей задолго до того, как присоединился к немёртвым. Как и прочих встреченных ею вампиров, его отличала неподвижность, и дело было не только в том, что он не дышал. Словно он все время был рядом и ждал, когда жертва подойдет поближе.

Лидия знала, что он может повлиять на сознание людей, и те не заметят его, если только не будут специально искать. Может наслать сонливость и рассеянность. Или обмануть разум, скрыв свое истинное обличье.

Явив вместо него образ красивого, вызывающего доверие человека, с которым люди без колебаний пойдут в тёмный переулок.

Иногда вампиры так и поступали.

Она прерывисто вдохнула.

– И для чего же я вам нужна, сэр?

Чтоб ты сгнил и вечность горел в аду под собственные вопли.

Он скрестил на груди крепкие руки:

– Мне говорили, что ты умеешь выслеживать бессмертных в их логовах.

Произносимые хриплым низким голосом слова вызывали в памяти речь американцев. Джеймс упоминал и об этой особенности, которую подметил при встрече с Гриппеном шесть лет назад. Очевидно, в шестнадцатом веке все жители южной Англии говорили с такими носовыми гласными и назальным «р».

Лидия сделала ещё один глубокий вдох. И «да» и «нет» были одинаково опасным ответом. Не станешь же говорить вампиру, что в самом деле можешь узнать его домашний адрес.

Ему что-то нужно. Он не убьет её, потому что ему что-то нужно.

Господи, дай мне справиться с этим.

– Не всегда, – наконец соврала она. – Кого я должна найти?

– Его зовут Дамиан Загорец. Черногорец или серб, в общем, из южан. Сейчас он в Лондоне.

– У него логово в Лондоне? Или вы только видели его там?

– Если бы я знал, то не стал бы ломиться в твою дверь, мисси. Я его даже не видел – я, которому известно имя последнего нищего с пристани. Он спрятался, и хорошо спрятался. Я хочу знать, где.

Он шагнул к ней. Сложением он напоминал быка и казался ещё больше в своем старомодном вечернем костюме – сюртуке, потрепанной шляпе с низкой тульей и тёмном галстуке под высоким воротником. Перчаток на нём не было, и она видела утолщённые длинные когти на его пальцах так же ясно, как до этого видела его клыки и неестественный блеск глаз, отражающих свет. Наверное, с ней что-то было не так, иначе почему бы ещё она, стоя перед этим существом, которое убило тысячи человек и похитило её дочь, и для которого убить её было не сложнее, чем сорвать цветок, задумалась о клеточном строении его когтей, а также о том, есть ли сходство между препарированным глазом вампира (проводить эту операцию пришлось бы при искусственном освещении) и кошки.

Эти руки схватили Миранду.

Держали её дитя…

Её снова охватила дрожь.

– Порою он убивает по два-три человека за ночь, – продолжил вампир. – Полиция начинает что-то подозревать. В Уйатчепеле и доках уже ходят слухи. Скоро народ начнет искать убийц. Мне этого не надо, – уголок мясистой губы приподнялся, открывая длинный блестящий клык. – Я ему покажу, кто в Лондоне хозяин.

– Когда он прибыл в Лондон?

– На Сретение. Я почуял его на пристани в Сити, и с тех пор начались убийства. Тогда я впервые услышал звуки его имени.

– От кого? – заинтересованно спросила Лидия. – Если его никто не видел…

– От тех, кому знать не положено! – он схватил её за предплечье, заставив всхлипнуть от боли, и встряхнул, словно пьяница ребёнка. – Я видел этот город ещё тогда, когда он был размером с вагонное депо на станции Паддингтон, я знаю тут каждую щель, канаву и погреб. Но этого паршивца я даже краем глаза не видел. Я хочу знать, где он прячется и кто его прячет.

– Но если вы не можете его найти…

В нос ей уперся узловатый палец с длинным холодным когтём:

– Мне нужен список всех его убежищ. Список всех лёжек, всех шкафов, в которых он хранит свою одежду, всех подвалов, где он переодевается – вот что мне от тебя нужно. Ты туда не суёшься и не рассказываешь об этих местах ни одной душе, ни живой, ни мёртвой. Только мне. Отпишешься в «Таймс» в разделе частных объявлений под именем Грейвс, иначе никогда больше не увидишь свою соплячку живой.

– Пожалуйста! – Лидия схватила его за запястье. – Клянусь, я сделаю всё, что вы хотите, но верните мне её. Я…

Она осеклась. Гриппена не было. С чувством сродни тому, которое бывает после пробуждения, она осознала, что он исчез некоторое время назад. Она промёрзла до костей и смертельно устала.

Лидия шла по Оксфорду подобно призраку в городе мертвых, не замечая ничего в окружающем её безмолвии. Закрытые витрины магазинов, мощёный тротуар Джордж-стрит, тёмные фронтоны и приземистая башня колледжа Баллиоль никак не отражались в её сознании.

Миранда.

Ребёнок, о котором она никогда не думала. Ребёнок, которого она не хотела даже в своем воображении – до тех пор, пока после восьми лет брака с Джеймсом не поняла, что беременна; вначале она испытала лишь сильное удивление да любопытство, вызванное возможностью на себе наблюдать физиологические изменения в женской нервной системе (есть ли что-либо подобное в мужском организме?). А затем её осенило: это другой человек. Она носит в себе другого человека.

Познания в медицине никак не подготовили её разум к этой мысли, и когда в конце первого триместра у нее произошёл выкидыш, она была совершенно подавлена и опустошена. Словно захлопнулась дверь, закрылись врата, навеки отрезав её от наполненного чудесами пути. Второй выкидыш в сентябре 1910 года стал ещё худшим испытанием, словно бог, в которого она не слишком-то верила, давал ей понять, что её нескладное тело не в силах выносить ребенка. Очкастая скелетина, пучеглазое пугало… Настоящие леди не задают таких вопросов, девушкам из приличных семей подобные мысли даже в голову не приходят…

Затем, через четырнадцать месяцев, родилась Миранда.

Её чудесная рыжеволосая девочка.

В высоких старых домах на Холиуэлл-стрит горел свет. Лидии пришлось собрать все силы, чтобы пройти последние пятьдесят футов до входной двери – это оказалась куда сложнее, чем подойти к хозяину лондонских вампиров и отвесить ему пощёчину. Слуги обожали Миранду, и Лидии казалось, что она сломается, едва только услышит от кого-нибудь из них имя дочери. Но строгое воспитание, вбитое в неё няней и тётушками, сделало своё дело. Когда слуги столпились вокруг неё в прихожей (не глупи, Лидия, пять человек – это ещё не толпа), она сумела взять за руки Элен и утешить миссис Граймс:

– Пожалуйста, сейчас мне нужно побыть одной… Да, я говорила с мистером Гриппеном… Позже я всё вам расскажу… Нет, не надо идти в полицию… Да, он заверил меня, что Миранда и Нэн в безопасности…

Лживый мерзавец.

– Пожалуйста, мне нужно остаться одной. Миссис Граймс, прошу вас, приготовьте чай. Да, всё будет в порядке.

Миссис Брок, обычно такая суровая и сдержанная, безутешно рыдала, и от её слез разрывалось сердце.

Лидия зажгла свечу от газового светильника в прихожей и поднялась в кабинет, неся перед собой подсвечник. Через распахнутые окна лился волшебный весенний воздух. Чай у леди Брайтвелл, обед с тётушкой Изабеллой, послеобеденное обсуждение придворного платья Эмили… она не понимала, с кем это происходило и почему она помнит все события дня.

Девчушка на вокзале Паддингтон, которая за гроши играла на скрипке, улыбнулась ей, когда Лидия бросила в кружку шиллинг. Есть ли неё мать?

Знает ли Гриппен, как её зовут?

Лидия зажгла газовый светильник и масляные лампы над изящным бюро восемнадцатого века и несколько мгновений сидела, переводя дыхание.

Золочёные бронзовые часы на каминной полке пробили без четверти час. Почта закрыта. Ничего, совершенно ничего не произойдёт до утра, а впереди у неё целая ночь, которую надо пережить.

Гриппен был в её доме. Разум упорно возвращался к одним и тем же мыслям, подобно окоченевшим пальцам, которые могут ухватить лишь некоторые предметы. Должно быть, он усыпил слуг. Такое под силу некоторым вампирам – старым, опытным, переполненным психической энергией, которую они поглощают при каждом убийстве.

Вампиры. Ходячие трупы, выпивающие жизнь вместе с кровью. Повелители иллюзий, проникающие в чужие сны.

Если бы она не вышла замуж за Джеймса…

Но она сама понимала, что глупо так думать. Не выйди она замуж за Джеймса… трудно даже представить, на что тогда была бы похожа её жизнь. Она бы всё равно не была счастлива, хоть с вампирами, хоть без них.

Гриппен был в её доме. В зелёной жестяной коробке под кроватью она по-прежнему хранила плетёнки чеснока с веточками аконита и засохшими цветами боярышника. Надо бы их достать и развесить по окнам, подобно какой-нибудь безумной героине дешёвого романа ужасов…

И запереть дверь спальни, на которую Джеймс – за немалые деньги – поставил ручку и петли из чистого серебра.

Ритуалы и предостережения, с которыми доктор Миллуорд надоедал всем, кто неосторожно оказался рядом с ним и вынужден был выслушивать, как сам доктор не ложится спать без чесночного ожерелья на шее (от его одежды несло чесноком) и трижды в неделю по ночам, при свете луны, практикуется в стрельбе серебряными пулями по движущимся мишеням.

Что заставляет нас верить им? Почему мы так уверены, что рано или поздно не случится что-нибудь в этом роде?

Конечно же, мы верим им…

Она вспомнила ещё одного вампира, однажды сказавшего ей: «Мы так охотимся».

Ей хотелось опустить голову на стол и заплакать.

Вместо этого она принялась рыться в ящиках, забитых счетами от портных, образцами шёлка, зарисовками человеческих почек, страницами трех недописанных статей о воздействии витаминов на эндокринную систему («Надеюсь, ты публикуешься под псевдонимом!» – заявила ей тётя Гарриет за обедом), листовками о праве голоса для женщин, полученными от её подруги Джосетты Бейерли, и приглашениями на приёмы, куда она должна была сопровождать Эмили. Наконец она обнаружила два бланка для телеграмм.

На одном она написала адрес венецианской гостиницы, в которой остановился Джеймс. И пусть только попробует уехать оттуда в какое-нибудь тайное место на Балканах!

Джеймс, немедленно возвращайся. Гриппен совершил нечто ужасное.

Даже простого изложения фактов хватило бы, чтобы он терзался все те три дня, которые займёт у него дорога в Оксфорд. Имени Гриппена (и её настойчивой просьбы немедленно вернуться домой) будет достаточно, чтобы он понял – дело срочное.

Она долго смотрела на второй жёлтый листок, прежде чем написать на нём хоть слово. Потом обнаружила рядом с собой кружку чая и два приготовленных миссис Брок печенья, но никак не могла вспомнить, когда Элен приходила в комнату или выходила из неё. Настолько глубоко она погрузилась в мысли о немёртвых.

Ходячие трупы, которые пьют кровь живых. Поглощают психическую энергию, выделяющуюся в момент смерти.

Существа, которые могут использовать эту энергию, чтобы скрыть от людей свои клыки, когти и кошачьи блестящие глаза. Которые внушают людям доверие, заставляют их верить обещаниям, вызывают в них невероятную страсть…

Которые могут видеть чужие сны и во сне очаровывать людей своими обманами.

Которые выходят на улицы Лондона в ночные часы, когда спят закон и разум.

Гриппен стал вампиром в 1555 году. Даже если в неделю он довольствовался одной жертвой, к настоящему времени он убил восемнадцать тысяч человек – показатель смертности при наводнении или землетрясении. Невозможно доверять тому, кто способен на подобное кровопролитие.

Нельзя доверять.

Разумом она понимала это.

Но спустя некоторое время вывела на втором бланке: «Пожалуйста, приезжайте. Вы нужны мне».

Она свернула листок и надписала адрес:

Дону Симону Исидро

Площадь Тринита-деи-Монти, 2

Рим

Он был в её доме.

Во сне она видела его – массивную тень с покрытым оспинами лицом – на кухне. Миссис Граймс и Тилли обмякли в беспамятстве за вычищенным столом, между ними – поднос с вечерним чаем. Бутерброды, вчерашний коричный кекс, подогретый, чтобы сделать его более аппетитным…

Когда он поднимается по лестнице, в его зрачках отражаются язычки газа.

Тяжёлая рука с ногтями, похожими на грязные когти, ложится на ручку двери в детскую.

Нет…

Миссис Брок спит на старом полосатом честерфилдском диване, который раньше принадлежал дяде Амброзу, на коленях у неё – крохотное платье с незаконченной вышивкой. Нэн… пухленькая, светлокожая, на лице – выражение грустной нежности, говорящее о ребёнке, любимом и утраченном в том прошлом, которого не должно бы быть у семнадцатилетней няньки… Нэн на стуле рядом с белой колыбелькой.

Миранда – маленькая рыжеволосая болотная фея на яркой белизне подушки, ресницы длинными чёрными перышками лежат на матовых щёчках с лёгким румянцем.

Гриппен останавливается рядом с колыбелькой…

НЕТ…

Он протягивает руки с длинными ногтями, и малышка просыпается…

НЕТ!!!

Задыхаясь, Лидия проснулась и услышала, как часы наверху в коридоре пробили три часа.

Масляная лампа погасла. Газовые светильники едва горели.

Он был в её доме…

Но как он выбрался отсюда? Лидия встала и надела очки. Перекинул несчастную Нэн через плечо, как мешок с зерном, и зажал Миранду подмышкой? Или ему пришлось возвращаться сюда?

Она нахмурилась.

Пронести Нэн на руках по улицам Оксфорда не получилось бы.

У него был сообщник.

Страх и отчаяние улеглись, разум обрел холодную отстраненность. Перед ней стояла требующая решения задача вроде тех, с которыми ей приходилось иметь дело в медицине.

Солнце село незадолго до девяти часов. После этого небо ещё почти час оставалось светлым.

Её поезд прибыл почти в одиннадцать, затем, когда она увидела Гриппена на мосту, станционные часы пробили половину двенадцатого.

Живые сообщники.

Настольные лампы погасли. Она взяла подсвечник со стола Джейми, зажгла свечу от газового светильника и поднялась в детскую. В голубом свете ночника перед ней предстали пустая кроватка, большой чёрно-белый игрушечный медведь и элегантная кукла, которую звали миссис Маргаритка; её высокомерное фарфоровое личико венчали золотисто-пшеничные косы, уложенные Мирандой в невероятную причёску собственного изобретения.

Наверняка живые. Ему надо было вывезти Миранду из Оксфорда и вернуться для встречи с Лидией самое позднее через полтора часа.

«Гладка дорога мертвецам^[1]», как сказал Леноре её демонический возлюбленный, но даже мёртвые не могут одновременно находиться в двух местах.

Живые сообщники, которые будут присматривать за Нэн и Мирандой после восхода.

Лидия вышла в темноту коридора, рукой прикрывая огонёк свечи.

Поезда, направлявшиеся в Лондон или такие пересадочные пункты, как Ноттингем, отходили из Оксфорда не позднее десяти часов вечера. Повозка с лошадью? Знает ли вампир из шестнадцатого века, как вести автомобиль? Они могли скрыться где угодно… Но, как заметил однажды Джеймс, выслушивая излияния кузена Ричи о безумно интересной книге, которую тот читал, на самом деле удерживать человека можно только при наличии средств и времени, особенно если вы хотите, чтобы ваш пленник был жив и здоров: «На чердаке его не спрячешь (в книге кузена Ричи предполагалось, что именно так поступают немецкие агенты в Лондоне). Слуги будут болтать».

Если бы Гриппен не хотел, чтобы Миранда была жива и здорова, он бы не стал похищать Нэн.

Вампиры умеют сливаться с тенями и прятаться за иллюзиями, но их человеческие союзники сделаны из плоти и крови.

Немного успокоившись, она спустилась в свою комнату, зажгла ночник, сняла очки, забралась на кровать поверх покрывал и лежала так без сна, глядя на пятно янтарного света на потолке, до тех пор, пока не забрезжил рассвет.

Лондонская контора мистера Полибия Тизла располагалась на Олд-стрит, недалеко от железнодорожных путей. Лидия обнаружила его адрес в записной книжке Джеймса. Кирпичное здание с гладким фасадом выглядело просто ужасно, кабинет Тизла на втором этаже соседствовал с помещениями дантиста, бухгалтера и изготовителя искусственных зубов. Сам Тизл был почти ровесником Джеймса и, как и Джеймс, производил впечатление немного неуверенного человека, на которого в толпе никто не обращает внимания. Но что-то подсказывало Лидии, что он, как и Джеймс, видел больше, чем можно было предположить по его внешности, и она порадовалась, что не назвала своего настоящего имени и связалась с ним через адрес до востребования.

– Как мне сказал мистер Грант, у вас есть сотрудники, которые умеют работать с информацией из открытых источников.

Под именем Джона Гранта Джеймс выполнял задания департамента на территории Англии – когда он ещё работал на департамент. Тизл кивнул:

– Именно так, миссис Кюри, – голос у него был под стать внешности, тихий и незапоминающийся.

– Меня интересуют судовые записи, – продолжила она, решив, что уплаченные шесть фунтов освобождают её от обязанности объяснять, зачем ей понадобилась эта информация. – Приезжий, скорее всего, с Балкан, с ящиком или очень большим саквояжем – больше четырёх с половиной футов в длину и весом не меньше ста пятидесяти фунтов. Скорее всего, в конце января.

Он черкнул что-то в блокноте. Расстояние в четыре фута было слишком большим, чтобы Лидия могла рассмотреть, что именно.

– Мне нужны имена и все адреса, которые вам удастся найти. И, боюсь, это срочно. Я буду крайне благодарна, если вы привлечёте к работе несколько человек.

– Отлично, мэм, – можно было подумать, что он принял заказ на чай и печенье в кафе. – Вы ведь понимаете, что количество адресов может достичь нескольких сотен?

– Да, разумеется. Если часть таких чемоданов поступила через приёмочные конторы, меня интересуют конечные пункты назначения. Вам понадобятся деньги на дополнительные расходы?

Она потянулась к потёртой кожаной сумочке, которую вместе с неприглядной шляпкой и старомодным ситцевым платьем позаимствовала у миссис Граймс, и почувствовала его оценивающий взгляд. Что его насторожило? Готовность заплатить сверх оговоренной суммы в сочетании с протёртыми на локтях рукавами? Слишком новые туфли?

Или он привык к клиентам, которые приходят к нему в кабинет с просьбой раздобыть информацию о судовых записях или перемещениях людей и называют при этом адреса до востребования и вымышленные имена?

– Пока нам хватит, мэм. Я пришлю вам счёт в конце недели, – он поднялся и проводил её до двери. – Гробы вас тоже интересуют?

Оставалось лишь надеяться, что он не заметил, как она вздрогнула.

– В гробу можно перевести много всего, мэм, и таможенники вряд ли станут его проверять. Особенно если владелец положил туда дохлую курицу, прежде чем выехать из дома. Прошу извинить меня, мэм.

– Да, и гробы тоже.

Ей даже в голову не пришло, что балканский вампир может поступить настолько очевидным образом, но в самом деле, кто станет проверять гробы?

Разве что охотники на вампиров.

– Отлично, мэм, – мистер Тизл открыл дверь.

Спускаясь в дымную жару лондонского утра, она отчаянно надеялась, что из-за её заказа беднягу не убьют.

Короткая поездка на кэбе привела её на Броуд-стрит, где находилась контора ещё одного частного сыскного агента из записной книжки Джеймса. Генри Маккленнан оказался толстым шотландцем, проворным и суетливым; высоким, на удивление чистым голосом он заверил её, что за 6 футов 7 шиллингов двое из его сотрудников к полудню прибудут в Сомерсет-хаус, чтобы выяснить, не унаследовал ли кто-нибудь по завещанию указанные в списке объекты, начиная с 1907 года.

Если Гриппен знал, что она может отслеживать вампиров по находящейся у них в собственности недвижимости, с тех пор он наверняка нашёл для своего имущества фиктивных владельцев.

Шагая по прогретому тротуару к гостинице Женского союза воздержания на Блумфилд-стрит, она обдумывала ситуацию.

Вампиры не снимают жильё в аренду. Разве можно так рисковать, если даже слабый лучик солнца способен воспламенить их бледные хрупкие тела?

Им нужен – необходим – полный контроль над прилегающей территорией. Неудивительно, что одна мысль об обозлённых и настороженных докерах заставила нервничать Лайонела Гриппена.

Так кто же прячет этого Загорца?

Тем утром, едва рассвело, она осмотрела полоску земли за домом в поисках следов от колес. Щель (так называли это место, слишком широкое для проулка и слишком узкое для двора) вела к конюшням, кухням и внутренним службам Нового колледжа, поэтому днём по ней постоянно сновали повозки, но всё же Лидии удалось различить следы четырехколёсного экипажа, стоявшего здесь ночью – по крайней мере, так ей показалось. Толку от этой находки было мало, к тому же Гриппен всё равно узнал бы, вздумай она бегать по Оксфорду с расспросами, не нанимал ли кто-нибудь вчера карету. Зато Лидия в очередной раз уверилась, что он привлёк на помощь живых сообщников, а не вампиров. С тех пор, как Хорис Блейдон уничтожил лондонское гнездо, хозяин Лондона наверняка создал новых птенцов…

«Пожалуй, мне следует разузнать, кто же они», – подумала она, забирая ключ от номера в гостинице, где она остановилась под чужим именем. Гриппен вполне мог записать недвижимость на своих отпрысков.

Поскольку горничной при ней не было, Лидии пришлось потрудиться, прежде чем она сняла позаимствованное у миссис Граймс платье, облачилась в изысканный салатовый костюм от Пату, уложила волосы, припудрилась, нанесла едва заметный слой румян, слегка подкрасила ресницы и брови (не настолько, чтобы вызвать замечание со стороны тёти Изабеллы) и попыталась представить, как же ей продержаться следующие двадцать четыре часа.

Именно столько времени пройдет, прежде чем появится первая информация от нанятых сыщиков. До возвращения Джейми времени оставалось в два-три раза больше, при условии, что он был в Венеции в тот день, когда должен был получить телеграмму. Вернуться в Оксфорд означало для неё сходить с ума от беспокойства и непрошеных догадок, озвучиваемых слугами. Если же она заявит, что заболела, весть о её недомогании немедленно распространится среди всех членов семьи (и неминуемо вызовет подозрение в притворстве, якобы из нежелания выполнять свои общественные обязанности); хуже того, тётя Изабелла может примчаться в Оксфорд вместе со своим ишиасом, чтобы поскорее поставить племянницу на ноги. Изабелла считала, что Лидия слишком потакает своим слугам, и эта убеждённость могла привести к расспросам, после которых последовало бы обращение в полицию.

Надевая шляпку, Лидия подумала, что было бы неплохо узнать, известно ли отпрыскам Гриппена о том, что он привлёк её к поискам этого Загорца, и одобряют ли они вмешательство смертной в их дела.

А также (она заперла за собою дверь и начала спускаться по потёртым ступеням) насколько сильна власть Гриппена над ними и сумеет ли он помешать им, если они решат убить её до того, как она отыщет и спасет Миранду.

К счастью, тётя Изабелла была слишком занята, чтобы заметить бледность племянницы и следы бессонной ночи у неё под глазами. Едва Лидия в полдень вошла в двери особняка Хальфдинов, как тучная невысокая темноволосая женщина, на которой когда-то женился её дядя (сейчас она восседала в великолепном плетёном инвалидном кресле в окружении лакея, горничной и вымотанной сиделки-ирландки), обрушила на неё список всех тех принадлежностей, без которых Эмили не сможет обойтись при дворе, а за завтраком, совершенно не замечая, что племянница ничего не ест, перечислила целый ряд достойных джентльменов, которые, как ожидалось, воскресным вечером посетят маскарад леди Бинни, не забыв упомянуть о состоянии их родителей.

– Меня заверили, что у Фредди Фарнсуорта, наследника лорда Варвеля, годовой доход составляет две тысячи, а в целом у их семьи не меньше десяти тысяч… Лоуренс Рокленд немного староват, но у Роклендов по меньшей мере четверть миллиона в ценных бумагах. Твоя тётя Лавиния предупредила меня, чтобы я не обольщалась насчет Клиффорда – ему нужна состоятельная наследница… Какая жалость, что молодого Колвича подцепила эта американка! У неё ужаснейшее произношение – лично я считаю, что хороший швейцарский пансионат ничем не заменишь…

Лидия с содроганием припомнила время, проведённое в хорошем швейцарском пансионате. Кузина Эмили промолчала, прекрасно понимая, что вся эта суета скорее связана с настойчивым желанием матери доказать, что её дочь «достойна», чем с желаниями самой Эмили. Высокая и стройная, как и большинство Хальфдинов, Эмили унаследовала от матери желтоватый цвет лица. Лидия подумала, не стоит ли заказать ей платье в оттенках слоновой кости вместо белоснежного атласа, которым так восторгалась тётушка.

«В конце концов, плачу за него я», – отметила она про себя. Ещё один семейный долг, своего рода расплата за то, что её мать «предала свой род», крайне удачно выйдя замуж.

– …вся внутренняя отделка из мрамора разных цветов! – воскликнула тётя Гарриет, опуская вилку для рыбы. – В жизни не слышала о такой вульгарности!

Даже став женой юриста, она оставалась дочерью виконта и в мельчайших деталях знала, что вульгарно, а что – нет.

– Хотя я даже вообразить не могу, как Кроссфорды вынудили Колвича сделать девушке предложение. Ноэль всегда питал такую привязанность к своему другу…

– Когда речь идет о трех миллионах долларов, тянуть никто не будет, – возразила тётя Изабелла, чей брак с Ричардом, лордом Хальфдином, состоялся скорее благодаря её приданому, чем отсутствующей родовитости. – Чарльз, вода остыла! Вам ведь известно, что говорит доктор Филдинг о влиянии холодной воды на печень! Право же… думаю, что леди Мэри Уиклифф без долгих уговоров согласилась представить девушку ко двору… Ах, да, она же теперь леди Мэри Бинни!

– Бедняжка леди Мэй, – вздохнула тётя Гарриет. – Выйти замуж за этого ужасного человека! Поговаривают, что её отец окончательно разорился, из-за чего особняк Уиклиффов едва не выставили на продажу…

«Гриппен не может держать их в Лондоне, – подумала Лидия. – Сомневаюсь, что можно незаметно спрятать похищенного ребёнка… разве что одурманить её…».

Господи, только бы не наркотик.

За восемь месяцев учебы в лондонской благотворительной больнице Лидия прекрасно усвоила, как проще всего заставить замолчать маленького ребёнка.

Только бы с Нэн ничего не произошло…

Она попыталась изгнать из памяти образ Маргарет Поттон, компаньонки, чьё мертвое обескровленное тело она обнаружила на высокой резной кровати в Константинополе. Известно ли тому – или той, – кто скрывает Миранду, что деньги поступают от вампира? И что вампиры привыкли тщательно убирать за собой, чтобы не выдать тайну своего существования?

– Не то чтобы приглашение что-то изменило для этой американки – как там её, мисс Армистед? – пока её ужасный отец ходит за ней по пятам, чтобы «как следует закончить это дело».

– Вот уж точно, дело, – фыркнула Изабелла. – Лидия, я слышала, что платье ей заказали у Уорта, так что, быть может, нам тоже следует обратиться к нему…

Если Гриппен в течение первого часа был вместе со своим сообщником, они могли сесть на поезд, и никто бы ничего не заметил.

– Я бы не хотела видеть Колвича мужем одной из своих дочерей, пусть даже он – наследник Кроссфорда, – чопорно изрекла тётя Гарриет. – Сбежать в Париж ради рисования, стать преданным учеником этого упыря Миллуорда… Урания Оттмур рассказывала, что вчера вечером он был в гостях у Андромахи Брайтвелл и вёл себя просто отвратительно! Потратить все средства на старые непонятные книги…

– Ту их часть, которую не потратил на анашу, – добавила тётя Изабелла, стремясь поскорее забыть о своих планах выдать Эмили за виконта. – И я уверена, что твоим дочерям не стоит опасаться предложения от сына графа Кроссфорда.

Гарриет приподняла аристократические брови:

– Не тогда, когда на кону состояние, как у Тита Армистеда.

Она потыкала вилкой кусок холодной говядины и в дальнейшем обращала на него внимания не больше, чем на громкую отрыжку в церкви. Насколько помнила Лидия, все дочери лорда Хафльдина, включая её собственную мать, выглядели так, словно питались исключительно лунным светом и лесной земляникой, что давало им основание считать полноватую жену брата и всю её семью с их гончарным производством неприлично толстыми.

– Остаётся лишь сожалеть о тех ухищрениях, на которые идут некоторые матери, лишь бы заполучить титул, нимало не интересуясь человеком, к которому этот титул прилагается.

Изабелла залилась ярким румянцем.

Гриппен богат. Джейми как-то сказал, что хозяин вампиров создаёт птенцов в том числе и затем, чтобы завладеть их поместьями… обеспечить убежища и безопасность, приходящую вместе с деньгами. И даже самое скромное вложение, как он однажды заметил, через три с половиной сотни лет принесёт огромные проценты.

При наличии средств можно заплатить охраннику, который будет присматривать за женщиной и ребенком, не задавая лишних вопросов. Точно так же, как сама Лидия заплатила за адреса незнакомых ей людей, которые в прошлом декабре въехали в Англию, везя с собой большие чемоданы.

Ох, Миранда, прости меня.

Она думала о дочери… Где она? На чердаке? В подвале? Нэн никогда не бросит свою маленькую подопечную, но Лидия легко могла представить, как нянька пытается сбежать вместе с ребенком, и при одной мысли об этом внутри у неё все холодело.

Спуститься по сливной трубе, пройти по крыше, неся Миранду на руках…

ПРЕКРАТИ СЕЙЧАС ЖЕ! С ними все в порядке. С ними все будет в порядке…

– …хорошо, Лидия, дорогая?

Тётя Изабелла выжидающе смотрела на неё.

– Я попытаюсь, – ответила Лидия, не имея ни малейшего понятия, на что она только что согласилась.

– Великолепно! – просияла тётя Изабелла. – Я поставлю в известность тётю Лавинию. Но если вы хотите попасть к Уорту до двух, вам уже пора выезжать.

Каким-то чудом Лидия пережила день. Вернувшись в гостиницу на Блумфилд-стрит и переодевшись («Что бы сказала твоя матушка, если бы узнала, что её дочь разъезжает в наёмном экипаже», – посетовала тётя Гарриет при расставании), она дошла до ближайшего коммерческого отеля на площади Финсбери (его она выбрала в качестве одного из трёх адресов до востребования), мысленно благодаря Джеймса за обучение тому, что в департаменте обтекаемо называли «ремеслом». Там её ждали две телеграммы от Элен, отправленные в полдень и в три часа дня.

Никаких сообщений от Джеймса. Ничего из Рима.

Она написала Элен, что останется в Лондоне на ночь, и попросила переслать на этот же адрес чистое бельё, сливовый прогулочный костюм (или сейчас уже не подходящее время для тёмно-фиолетовых расцветок?), абрикосово-чёрный костюм от Пакен^[2] (лучше уж перестраховаться), абрикосового цвета бархатную шляпку с перьями цапли, чёрную соломенную шляпку с белыми цветами (кажется, она неплохо сочетается со сливовыми оттенками), чёрные замшевые туфли со шнуровкой, туфли-лодочки на широком каблуке, чёрные туфли-лодочки со вставками цвета слоновой кости, флакон розовой воды с глицерином, четыре пары белых чулок и белые лайковые перчатки (не слишком ли много всего?).

В привокзальной христианской гостинице на противоположной стороне площади она забрала первую часть судовых записей от мистера Тизла и письмо от мистера Маккленнана с перечнем вампирских убежищ, сменивших владельца после 1907 года. Пакеты были не слишком толстыми, но Лидия заподозрила, что эту ночь она проведёт без сна.

Далее её ждал обед у тёти Лавинии – которую лондонское высшее общество знало как леди Писхолл, – а затем поездка в оперу, и всё это в честь помолвки лорда Колвича и американской наследницы (леди Кроссфорд когда-то училась в одной школе с тётей Лавинией, и они до сих пор оставались близкими подругами). Лидии пришлось одолжить платье у Эмили, что вызвало долгие споры с тётей Изабеллой («Только не это, оно для бала у Кроссфордов на следующей неделе… О нет, и не розовый шёлк, леди Варвель наверняка будет в опере – не то чтобы она могла отличить Энрико Карузо от Робинзона Крузо, – и она обязательно узнает это платье на венецианском завтраке^[3], который устраивает у себя в понедельник…»).

Лидия подумывала, не сослаться ли ей на несуществующую головную боль, чтобы избежать обязательного ужина в «Савойе». «Информация, которую прислали детективы, даст мне хотя бы имена», – размышляла она, смывая пудру, румяна, тушь и подводку и устраиваясь перед засиженным мухами гостиничным зеркалом, чтобы снова наложить макияж.

Если вампиры живут достаточно долго, им приходится менять имена. Они завещают собственность самим себе, чтобы власти ничего не заподозрили, обнаружив некоего мистера Брауна ста пятидесяти лет от роду. Или же передают имущество хозяину, который создал их и обладает над ними властью, едва ли понятной смертным.

Милая моя, я найду тебя…

Направляясь в тряском кэбе к тёте Лавинии, Лидия вспомнила свой первый и единственный Сезон в 1899 году, ещё до того, как отец со скандалом выгнал её из дома, обнаружив, что она подала документы – и поступила – в оксфордский Соммервиль-колледж, чтобы изучать медицину. Тогда экипаж в ярком свете дня вёз её по улицам Лондона к площади Беркли, а она сидела, едва дыша от волнения, облачённая в настоящее произведение искусства от Уорта.

Что ж, сейчас у неё хотя бы есть возможность в одиночестве и тишине побыть в кэбе, пусть даже в окружении неприятных запахов, вместо того чтобы выслушивать наставления мачехи и тёти Фэйт, которые не замолкали ни на минуту.

Ты уже имела дело с вампирами и выжила.

Джейми, где ты?

Дейкерс, дворецкий тёти Лавинии, с поклоном принял её (позаимствованное) пальто и со свободой человека, знавшего её с раннего детства, спросил:

– Вы ведь никогда раньше не приезжали в таком экипаже, миссис Эшер? Её светлость будет поражена.

– Только если ей кто-нибудь об этом расскажет, – ответила Лидия и сунула ему в руку полкроны.

Не меняя выражения лица, он провел её по изгибающейся овалом лестнице, распахнул двери гостиной и объявил:

– Миссис Эшер!

– О, вот и ты, дорогая.

Её невысокая, идеально сложённая мачеха с нервной грацией повернулась к ней от мужчины во фраке, чью мощную фигуру – менгир из Стоунхенджа, облачённый в чёрное и белое, – Лидия не узнала. Протягивая в приветствии руки, в шуршании тёмно-синего крепдешина, который выгодно оттенял её изящную бледную красоту, Валентина Уиллоби поспешила навстречу единственной дочери своего покойного мужа. Наклоняясь, чтобы поцеловать её в щеку, Лидия ощутила себя верзилой шести футов роста с неуклюже торчащими локтями и коленками – как и всегда в её присутствии. Широкое бриллиантовое колье, плотно охватившее её белую шею, раньше принадлежало матери Лидии: вторая жена отца, без сомнения, надела его лишь для того, чтобы рассердить падчерицу, которую она до сих пор (ошибочно) считала лишённой наследства… а также чтобы подразнить её тётушек.

Но, как заметила за завтраком Изабелла, Валентина всех знает, а значит, надо поддерживать с ней хорошие отношения, хотя бы ради того, чтобы Эмили смогла найти подходящую пару.

– Миссис Эшер, – Валентина произнесла её имя с тем же выражением, с которым прикоснулась бы к дохлой мыши. – Позвольте мне представить мистера Армистеда из Денвера, Колорадо. Мистер Армистед – моя дорогая дочь. Уверена, что мне нет нужды сообщать тебе, Лидия, о помолвке его очаровательной дочери с лордом Колвичем. Об их любви говорит весь город!

– Главное, что Сиси счастлива, – проворчал мужчина, чей голос напоминал шорох потревоженного на дне колодца гравия. – Никак не пойму, с чего бы все наши девицы так и норовят выскочить за англичанина или ещё кого только потому, что у него перед именем стоит «сэр» или «лорд».

Вблизи Лидия рассмотрела его волосы с проседью, сломанный нос и упрямый рот.

– Всё равно что картины, которые тут покупаешь. За портрет женщины с птичкой просят шесть тысяч долларов, хотя в Нью-Йорке такой можно заказать за две сотни, да ещё он будет ярче и оживит комнату.

В это мгновение к ним под шелест юбок подошла Сесилия Армистед (невеста стоимостью три миллиона долларов), чтобы в восторженных восклицаниях поведать, как ей понравился прекрасный лондонский дом лорда Писхолла.

– Великолепный камин в большой гостиной… Папа, можно в нашем новом доме сделать такой же? Папа, – она тщательно выделила ударением второй слог, словно гувернантка научила её, что такое произношение кажется более изысканным, так же, как учили в свое время Лидию, – купил для меня и Ноэля самый восхитительный дом! Такой древний, что он почти превратился в развалины!

В восхищении от открывающихся перспектив она сложила перед собой ладони.

– Мне нравятся развалины, а вам? – она улыбнулась Лидии, блеснув тёмными, как у испанки, глазами на сливочно-нежном овальном личике. – Но в Америке их нет! Когда мы осматривали старый монастырь под Лидсом, я попросила папеньку… папа, – поправилась она, – вернуться туда после наступления темноты, чтобы можно было увидеть это место при свете луны…

– Я привез тебя за три тысячи миль не для того, чтобы ты схватила простуду, – рыкнул папа. – К тому же той ночью никакой луны не было. Но…

Он наставил на неё палец, как полицейскую дубинку:

– Одно твоё слово, радость моя, и я пошлю туда человека, который сфотографирует каждый квадратный дюйм этих развалин, а потом я отстрою точно такие же в Ньюпорте. У нас в Ньюпорте летний дом, – сообщил он Лидии, когда Сиси принялась с восторгом описывать льдисто-голубое атласное платье Эмили. – Он обошёлся мне в миллион восемьсот, зато ничем не уступает особнякам Асторов и Бервиндов.

Ещё больше о летнем доме в Ньюпорте, а также о лондонском особняке, который Армистед купил своей дочери и её будущему мужу, Лидия выслушала за обедом, так как её посадили между американским миллионером и его деловым партнером, таким же богатым, к тому же недавно возведенным в рыцарское достоинство сэром Альфредом Бинни.

– Что до меня… что касается меня, – поправился сэр Альфред, – то я готов расцеловать дверной молоток дома, починка которого обойдется всего в два раза дороже, чем покупка, прям… совсем как у вас с домом Доллаби. Видели б вы особняк до того, как я его купил! Оттуда половину пришлось выкинуть, прежде чем там стало можно жить – масляные лампы, одна уборная, даже ванной нет, тьфу ты! Эй, вы там, плесните-ка мне ещё этого вина, пока не унесли. Ну, за счастье молодых!

Через стол Лидия увидела, как поморщилась давняя подруга её матери, леди Мэри, в девичестве Уиклифф, а теперь Бинни.

– И мне говорили, что тот участок в Шотландии, который старый Кроссфорд дарит Колвичу к свадьбе, ещё хуже. Пусть там и правда водятся куропатки, вот только крыша провалилась, башня рассыпается на куски…

Лидия на мгновение прикрыла глаза, борясь с мучительной головой болью и почти непереносимым желанием стукнуть сэра Альфреда канделябром по голове.

На другом конце стола виконт Колвич, чья бутоньерка из ландышей плохо подходила к его массивной фигуре ростом в шесть футов, в хмуром молчании выслушивал Сиси Армистед, которая оживлённо рассказывала о двух английских дамах, повстречавших в садах Версаля призрак Марии-Антуанетты:

– Не просто привидение, нет! Они словно перенеслись в прошлое! Когда они вернулись туда через год, оказалось, что дорожки, которые они запомнили, выглядят совсем не так, и обе они узнали встреченную женщину – она сидела и рисовала перед Малым Трианоном – по портрету королевы…

Колвич бросил умоляющий взгляд на сидевшего в отдалении Нэда Сибери, которого явно пригласили только затем, чтобы набрать нужное число гостей после того, как Джулия Твайт неожиданно привела с собой компаньонку, миссис Беллуэзер. Лидия почти чувствовала, как встретились их взгляды.

Экипажи для поездки в оперу заказали на восемь часов, и сэр Альфред позаботился сообщить всем, что он бывал в опере в Милане и Париже.

При первой же возможности Лидия удалилась в небольшую гардеробную рядом с женской уборной, намереваясь прилечь – она знала, что в комнате имеется кушетка, – и подождать, пока её болезненное состояние не «обнаружит» следующий вошедший в комнату человек (хотелось бы, чтобы это была не Валентина). Но там она наткнулась на Сиси Армистед, которая заталкивала папиросную бумагу в носки слишком больших для неё туфель.

– Пожалуйста, не сердитесь на папу, – девушка подняла голову на звук открывшейся двери. – Он у нас этакий необработанный алмаз. Но он разбирается в живописи и старинных рукописях…

У Лидии создалось впечатление, что американец разбирается скорее в стоимости картин, инкунабул и средневековых манускриптов, но она лишь ответила:

– Вы правы.

Мисс Армистед, хотя и унаследовала от отца некоторую массивность, была очаровательной девушкой со смуглой кожей, полученной от матери-перуанки, и нежным приятным голосом, которому не мог повредить даже проскальзывающий американский акцент. Для своих лет (девятнадцать, как сказал её отец) и положения дебютантки она одевалась слишком пышно: помимо бордового шёлкового платья с низким вырезом, на ней красовались серьги с крупными сверкающими камнями, бриллиантовые браслеты поверх перчаток, бриллиантовая тиара (Лидия заметила, с каким осуждением смотрели на неё тётя Лавиния и мачеха), три нити очень крупного жемчуга, спускавшиеся почти до талии, и плотно охватывающее шею ожерелье с бриллиантами и жемчугами, рядом с которым меркли драгоценности Валентины Уиллоби.

Лидия почти слышала, как тётя Лавиния говорит леди Сейвник: «В первый сезон девушке лучше всего довольствоваться одной ниткой жемчуга…».

– Я так благодарна сэру Альфреду и леди Мэри за их помощь и поддержку, – немного застенчиво добавила Сиси. – Мы встретились с ним и леди Мэри в Париже до того, как прибыть сюда. Леди Мэри… да чтоб тебе!

Часть её пышных локонов зацепилась за ожерелье.

– Ох!

Попытка освободить волосы привела к тому, что ожерелье соскользнуло на пол.

– Ненавижу эту застёжку! Рано или поздно я его потеряю, и тогда отец будет в ярости.

«И я его понимаю», – подумала Лидия, поднимая тяжёлое украшение, стоившее никак не меньше девятисот гиней.

– Позвольте помочь вам, – она подошла поближе, чтобы надеть ожерелье девушке на шею.

И даже без очков заметила справа от горла, сразу над яремной веной, два небольших свежих прокола, похожих на укус какого-нибудь животного.

На мгновение ей показалось, что это не более чем игра её воображения.

Но Эмили, которая в это время вошла в комнату со словами: «Сиси, у тебя найдется сигарета? После того, как я два часа подряд выслушивала Нэда Сибери, я вполне заслужила…» – вдруг остановилась и спросила:

– Сиси, что у тебя с шеей?

И Сесилия прикрыла ранку рукой и ответила:

– Небольшое недоразумение с булавкой.

И на губах её появилась мечтательная улыбка.

Гриппен?

В окно стучал поздний мелкий дождь. Часы церкви Всех Святых на противоположной стороне улицы пробили час ночи.

Или один из его птенцов?

Что мне делать?

Лидия невидяще смотрела на лежащую перед ней аккуратную стопку исписанных листов. 12 января, «Императрица Жозефина», порт отправления – Бордо, Матис Барриер с семьей из Бордо, два кофра 2 на 2 на 5,5 футов, вес 275 фунтов. То же судно, Оттокар Дусик из Праги, кофр 2 на 17 на 4 фута, 200 фунтов. 13 января, «Докса», порт отправления – Афины, Христофор Антокольский из Киева, сопровождает гроб отца. 12 января, «Сирена», порт отправления – Венеция, Наталия Ватареску из Софии с горничной, 3 пароходных кофра 2 на 2 на 4 фута, 250 фунтов, 28 на 17 на 50 дюймов, 220 фунтов, 28 на 22 на 3,5 дюйма, вес 250 фунтов…

К кому мне обратиться, что сказать?

Выражение глаз мисс Армистед было ей знакомо. Девушку очаровал вампир. Наполнил её сны образами томного байронического странника, прошедшего сквозь века и сложившего свое сердце (которого, как он думал, у него уже давно нет) к ногам смертной девы, надеясь на спасение. Четыре года назад такая судьба постигла Маргарет Поттон, компаньонку Лидии.

Быть может, сам соблазнитель посмеивался тайком над её полной и безоговорочной капитуляцией, наслаждаясь способностью дурачить людей.

Лидия вздрогнула и поплотнее завернулась в гостиничное одеяло.

Людовико Бертоло из Софии с лакеем, 15 января, порт отправления – Шербур, судно «Королева Марго», кофр 28 на 18 на 6 футов, вес 300 фунтов. Фуад аль-Вахид из Каира, 17 января, прибыл на судне «Георг Великий» из Бордо, сопровождает гроб брата…

Чаще всего вампиры питались людьми, пропажа которых никого не заинтересует. Подметальщиками, беспризорниками, нищими из работных домов или стариками, заночевавшими в закоулках Ист-Энда.

Но ни человек, ни вампир не довольствуется только хлебом. Охота за пьяницами, шлюхами и безнадежно опустившимся сбродом не представляла никакого интереса.

А вампиры, которых впереди ждала вечность (так ей сказал Джейми, который неплохо знал их), очень часто и легко впадали в скуку.

Ей казалось, что голова вот-вот лопнет.

Сиси ни за что не признается.

Если демоническим возлюбленным Сиси был Гриппен или один из его отпрысков, то Лидия почти наверняка обречет Миранду и Нэн на смерть своими расспросами и поисками наугад.

Возможно, и себя тоже.

И Сиси.

Осмелятся ли вампиры убить дочь американского миллионера?

Гриппен не стал бы. Такой поступок в тысячу раз опасней, чем убийство двух-трех нищих за ночь.

Но все его птенцы стали вампирами каких-то шесть лет назад. Неизвестно, кто они и какой властью над ними он обладает.

К концу вечера тётя Лавиния ненавязчиво попыталась прервать общение между Лидией и молодой американкой, чтобы завязавшаяся дружба с Сиси (Лидия поняла это без слов) не дала Армистеду и его развязному партнеру Бинни повода думать, будто их приняли в общество Хальфдинов и Писхоллов.

Господи, прости меня за то, что я не отвела Сиси в сторону и не потребовала рассказать, что происходит. Не предупредила её, не сказала…

Не сказала что?

Шу-лейн 5-7, завещание Уильяма Бойля, Ньюэм-стрит, на имя Фрэнсиса Хьютона, Прист-роу, ноябрь 1907 года. Белл-ярд 10, июнь 1908 года, завещание Козимо Грейвса, Руд-лейн, на имя Бартоломью Бэрроу, Роуз-стрит. По тому же завещанию недвижимость по адресу Роуз-стрит 2 отошла Дафне Скруби, Пэриш-стрит, недвижимость по адресу Хослидаун-стрит 13-17 – Николасу Барджеру, Руд-лейн. Недвижимость по адресу Розмари-лейн 29 по дарственной от декабря 1909 года перешла от виконта Воксхилла к Николасу Барджеру, Руд-лейн…

Господь всемогущий, только не Джеффри Воксхилл! Отец хотел, чтобы я вышла за него замуж!

Охота ради развлечения длится долго. Вампиры могут неделями и месяцами очаровывать жертву… Если бы всё зашло настолько далеко, Сиси не выглядела бы такой здоровой…

Нельзя допустить, чтобы она снова с ним встретилась! Но Лидия уже понимала, что без этого не обойтись. Издалека, из депо на Ливерпуль-стрит, донёсся лязг, встревожив темноту спящего города; вонь горящего в лампе керосина смешивалась с острым запахом сушёного чеснока, вязанки которого висели на окне.

Надо было повесить их в детской Миранды.

Озрик Миллуорд (как сообщила Валентина, сопровождая слова звенящим серебристым смехом) защитил таким образом окна в небольшой квартире, которую он снимал в Кенсингтоне на деньги, выплачиваемые ему родственниками жены. «Честно говоря, до сих пор не могу понять, как бедняжка смогла прожить с ним так долго! Она приходится кузиной Гонории Сейвник… сейчас живёт в Довиле… Надеюсь, твой муж не прибивает подковы над дверью и не посыпает пороги солью?»

Снова донёсся приглушенный бой часов.

Лидия открыла глаза. Села. Дождь прекратился, лампа погасла. За окном что-то двигалось.

Какая-то летающая тварь колотилась в окно.

Лидия надела очки и встала.

Она подошла к окну. Длинные рыжие волосы, ранее уложенные на затылке, рассыпались по спине, бежево-розовый шелк одолженного у племянницы платья мягко зашелестел, нашептывая ароматные тайны.

Там, за окном, маячило какое-то существо, маленькое и бледное. Светло-жёлтые глаза вспыхивали, отражая свет.

Это сон?

Со странным ощущением, будто всё это происходит не с ней, Лидия сняла с карниза плетёнки чеснока и аконита. Сиси тоже видела во сне что-то подобное? Что она должна подойти к окну, открыть его и впустить того, кто белым пятном повис в воздухе?

Она тоже слышала в сознании его шепот?

Несколько мгновений Лидия простояла, держа в руках высохшие цветы и всматриваясь во тьму. Затем отнесла плетёнки в самый дальний угол комнаты, завалила их подушками, вернулась к окну и распахнула створки.

Протянула руки навстречу ночному мраку.

Существо село ей на запястье – белый богомол длиной с половину её ладони. Наклонило голову с жёлтыми глазами, чтобы рассмотреть её. Цепляясь за кожу четырьмя лапками, прошлось по руке, при этом две передние лапки богомол на манер кентавра держал под грудью, из-за чего казалось, будто он и в самом деле собирается читать «Отче наш» над насекомыми, которых приготовился убить.

Лидия внесла его в комнату и опустила на угол стола, куда не дотягивались отблески света от уличных фонарей. Ей по-прежнему казалось, что всё это происходит не наяву.

Богомол исчез, и теперь у стола стоял мужчина. Он был молод и худощав, с длинными волосами, припыленным лунным светом рассыпавшимися по плечам, и глазами цвета шампанского, в которых, совсем как у кота, отражались тусклые блики.

На восковой скуле и горле виднелись шрамы, словно от оставленных бритвой ран.

Он произнес «Сударыня», и поскольку всё происходило во сне, Лидия шагнула к нему, оказавшись в его объятиях.

Тело под одеждой было холодным, а державшие её руки по крепости не уступали китовому усу и стальному канату. Обнимать его было все равно что обнимать скелет в костюме за две сотни гиней.

– Шшшш, – он нежно провел пальцем по её лицу, вытирая слезы. Она вдруг осознала, что плачет и никак не может остановиться. – Шшш, всё будет хорошо, сударыня.

Касающийся кожи острый ноготь ощущался почти как кончик кинжала. Сейчас она могла только цепляться за этого мужчину, боясь проснуться и потерять его до того, как у неё закончатся слезы.

– Он забрал мою дочь, – выдохнула она в конце концов. – Гриппен забрал мою дочь.

При звуке этих слов будто лопнул сдавливающий грудь стальной обруч. Ей больше не нужно было молчать, выглядеть сильной и объяснять, в чем дело.

Дон Симон Христиан Морадо де ла Кадена-Исидро понял.

Он произнес по-испански всего одно слово, которое, как подумала Лидия, вогнало бы в краску даже моряка. Затем спросил:

– Чего он от вас хочет?

Он снова усадил её на стул и закутал в одеяло. Затем боком приткнулся на край стола и сложил на коленях узкие длинные кисти рук. На одном пальце поблескивало золотое кольцо-печатка, почти стершееся со временем.

– В городе появился незнакомый вампир.

Она сняла очки, потёрла глаза. Снова надела очки. Дон Симон видел её в куда худшем состоянии, чем просто очкастое пугало, к тому же сейчас они все равно во сне. – Вы получили мою телеграмму?

– После пробуждения. Службы в Риме работают отвратительно.

– Когда вы прибудете в Англию?

– Завтра ночью. Die Todten reiten schnell^[4], как сказал Бюргер. Одно из немногих преимуществ, которые мне удалось обнаружить в посмертном существовании. Он хочет, чтобы вы нашли этого чужака?

Человек нахмурился бы, сведя брови над переносицей, но лишь едва заметная тень мелькнула в жёлтых глазах с тускло-серыми проблесками.

– Он сказал, что сам он этого сделать не может. Гриппен говорит, он или серб, или черногорец по имени Захорец… Симон, прошу вас, не могли бы вы прежде всего узнать, жива ли Миранда? С ней её нянька, Гриппен похитил их обеих.

– В таком случае я бы сказал, что у них есть все шансы уцелеть.

– Но она может быть в опасности. Напуганная, голодная, замерзшая, одна в темноте… И они могли убить бедняжку Нэн…

– Нэн?

– Нэн Уэллит, нянька, – Лидия снова вытерла глаза и надела очки. – Ей всего семнадцать. Одному господу известно, что с ней произойдет – с ними обеими, – если она решится бежать. Или если их сторож вдруг запаникует.

– Если бы Лайонел Гриппен нанял в качестве сторожа меня, – заметил Исидро, – я бы приложил все усилия к тому, чтобы не запаниковать.

Внешне сидевший перед ней молодой мужчина оставался таким же, как и в момент своей смерти в 1555 году, когда ему было немногим больше двадцати. В последний раз Лидия видела его наяву в ноябре прошлого года в Пекине, а шрамы на его лице, которые Исидро получил в битве с хозяином Константинополя, стараясь защитить её, по-прежнему казались такими же свежими, как и четыре года назад. Сколько же должно пройти времени, чтобы вампирская плоть полностью исцелилась? Он мог скрыть шрамы от людей, хотя, как подозревала Лидия, их всё равно можно было увидеть в зеркале.

Вот бы ей научиться так скрывать очки.

Наверное, он убил почти столько же человек, сколько и Гриппен. Выпил энергию их смерти, чтобы поддержать собственную власть над восприятием живых людей.

Убийца, чудовище, ходячий труп.

Она взяла его за руку:

– Пожалуйста.

– Я сделаю всё, что вам угодно, сударыня, – в его шелестящем голосе по-прежнему слышались отголоски кастильского диалекта шестнадцатого столетия. – На таком расстоянии, поскольку я не знаком ни с вашей дочерью, ни с девушкой, я не могу прикоснуться к их разуму. К тому же я готов поспорить, что Лайонел предвидел ваше обращение ко мне – хотя, насколько мне известно, он не знает, где я скрываюсь, – и поэтому поместил их под землю. Земная толща приглушает наши чувства. Именно поэтому, как мне кажется, он не может самостоятельно выследить чужака. Лондон – старый город, к тому же построенный на глинистом берегу. Под его улицами бегут подземные реки, а текущая вода сбивает восприятие. Глубоко под нынешними дворцами лежат древние склепы, под которыми проходят римские катакомбы. Чужак, чей разум Лайонелу не знаком, легко может затаиться на некоторое время.

– С начала февраля, как сказал Гриппен. Но Гриппену ведь уже приходилось иметь дело с чужаками.

– Раньше чужаки показывались сразу после прибытия и прохаживались по ночным улицам, чтобы встретиться с ним и попросить разрешения на охоту. Насколько я могу судить, сейчас все обстоит по-другому.

Лидия покачала головой:

– Гриппен говорит, что он убивает каждую ночь, иногда по два-три раза…

– Вот как? – на этот раз вампир всё же приподнял брови.

– По словам Гриппена, в полиции и, хуже того, среди окрестных жителей зреют недовольство и напряжение.

– Охотно верю. Среди бессмертных есть те, кто убивал бы по два-три раза за ночь, будь это в их власти, и большинство из нас выходило бы на охоту каждую ночь, если бы представилась такая возможность. Но возможности нет. Не опускаясь до вульгарного каламбура, скажу, что яблоком раздора между хозяевами и их отпрысками чаще всего становится попытка мастера удержать своих подопечных от слишком быстрого опустошения их охотничьих угодий, из-за чего смертные могли бы узнать о существовании гнезда. Странно, что наш незнакомец, находясь в чужом городе с могущественным хозяином, убивает таким образом. Что же он делает, если ему нужно столько смертей?

Он окинул взглядом поблекшие обои с цветочным узором и узкую кровать.

– А где же Джеймс? Насколько я понимаю, вы в Лондоне…

– Да, в гостинице Женского христанского союза воздержания на Блумфилд-стрит. Джеймс на конференции филологов в Венеции, с лекциями по балканским диалектам. Я отправила ему телеграмму этим утром, – ей казалось, что с тех пор прошла уже неделя. – Тогда же я телеграфировала вам, но ответа до сих пор нет. Наверное, он покинул Венецию и отправился… куда-нибудь ещё, – закончила она дрогнувшим голосом.

Другая женщина заподозрила бы уехавшего мужа в нарушении брачных обетов, Лидию же обуревали другие страхи. Джеймс часто повторял, что из департамента не уходят: дело ведь не в том, какую работу ты для них выполняешь. Дело в тебе самом.

С октября, по словам Джейми и её подруги Джосетты Бейерли, на Балканах снова начались военные действия: небольшие страны, отколовшиеся от Османской империи во время предыдущей войны в мае, набросились на этого слабеющего гиганта (а также друг на друга, как сказал Джейми) в попытке захватить новые территории. Так как три страны действовали при поддержке России, можно было опасаться (как сказал Джейми), что Россия втянется в войну с турками, которые обратятся к своим союзникам-немцам, после чего Россия обратится к союзным ей французам, которые вот уже сорок лет только и ждут повода напасть на Германию и вернуть себе земли, утраченные в последнюю войну… При этом Германия бьет копытом, как скакун на старте, выискивая любой предлог, чтобы обрушиться на Францию в надежде на быструю победу и захват французских владений в Индокитае, Африке и на далёких тихоокеанских островах.

Европа сейчас напоминает пороховую бочку, сказал ей Джейми, прежде чем отправиться в Венецию. Не хватает только искры.

Может быть, именно поэтому Джеймс и уехал. Венеция находится недалеко от охваченных войной территорий.

– Вы уже пытались найти этого невидимого нарушителя?

– Я наняла сыщиков и велела им пересмотреть судовые записи, начиная с конца января. Думаю, он бежал из Черногории, когда начались бои. Если мне удастся найти имя – или имена, – я займусь документами из бюро регистрации земельных участков, хотя, конечно же, он мог обойтись и без регистрации…

– Никогда этого не делал.

– На самом деле мне нужны банковские выписки. Скорее всего, Захорец воспользуется услугами банка ««Барклайс»», поскольку у них есть отделения в Бухаресте и Софии. Не знаю, удастся ли Джеймсу получить эти сведения у своих прежних коллег из департамента.

– Возможно, я сумею помочь. Не хотелось бы, чтобы прежние коллеги Джеймса, при всех их несомненных достоинствах, обратили внимание на нашего нарушителя. Никто не знает, как они поступят с такого рода знанием и куда их заведут розыски.

Лидия посмотрела на него широко распахнутыми глазами:

– Вы в самом деле можете это сделать?

– Уж не думаете ли вы, что подобные вещи мне недоступны?

Ответом ему стал отведённый в сторону взгляд и покрывшиеся румянцем щеки, которым внезапная надежда вернула краски.

– Ещё что-нибудь, миледи?

Она долго колебалась, и сердце её билось быстро-быстро (будь он проклят, но он прекрасно слышал этот стук), поэтому он спросил повторно со всей возможной мягкостью:

– Ещё что-нибудь?

– Банк Англии, – едва слышно прошептала Лидия.

После этих слов всё замерло – так замерзает вода, обретая неподвижность. С улицы донеслась и вскоре оборвалась пьяная песня.

– Захорец скорее обратится в банк «Барклайс».

– Не Захорец. Гриппен, – она вновь посмотрела на Исидро. – Там он держал деньги в 1907. Я не собираюсь делать глупостей, – добавила она с нотками вызова. – Но мне нужно знать, где они. Миранда и Нэн. Нужно знать, что с ними всё в порядке. Скорее всего, за ними присматривают живые помощники, а не его птенцы…

– Боже избави. Там, где дело касается создания потомства, Лайонел ведет себя как глупец. Ни я, ни он сам не доверились бы никому из его выводка.

– Тем больше у меня причин найти их. И мне нужны имена его птенцов, чтобы я не тратила времени на ложные следы. И ещё, – добавила она несколько неуверенно. – Есть одна девушка. Американка. Дочь миллионера. Какой-то вампир пытается соблазнить её. Охотится на неё, – она снова встретилась с ним взглядом. – Когда-то вы рассказывали мне, что именно так вампиры охотятся ради развлечения.

Сейчас в её голосе звучало обвинение, будто она надеялась услышать в ответ, что сам он никогда не играл в эти обманные игры. Ужины с шампанским, прогулки по набережной. Вампирские чары, под воздействием которых жертва считает, что встречается с живым человеком, и не замечает заостренных ногтей и длинных зубов…

Найти себе случайную жертву в самом начале ночи, чтобы не оголодать внезапно и не собрать жатву до того, как вызреет порочно-сладкий букет любви, предательства и трагедии. Но вдыхать при этом запах крови, запах доверия, которому вскоре суждено быть преданным.

Вы тоже так делали?

Его глаза были непроницаемыми омутами, полными серы и соли. Я таков, каков я есть. Как вы думаете, что я делал?

Она первой отвела взгляд.

– Но Гриппен ничего не должен знать о том, что мне стало что-то известно о его птенцах. Даже о том, что я проявляю к ним интерес. К тому же он сам может охотиться за девушкой.

– Он отличается непоследовательностью, – в тихом голосе прозвучало пренебрежение. – К тому же протестант от макушки до пят.

Исидро подошел к окну. Хотя в настоящем Лондоне – там, где улицы полны сажи и горя, где ждут представления ко двору, а маленькие девочки играют на скрипке ради нескольких пенни, – ущербная луна уже давно сошла с небосвода, здесь, во сне, всё было залито лунным светом.

– Если он хочет уничтожить этого чеха…

– Он не говорил, что хочет его уничтожить, – ответила Лидия. – Он просил меня найти убежища и логова этого Загорца. Вообще-то, он настаивал, чтобы сама я туда не входила.

– Даже так? – Исидро наклонил голову. – Любопытно. Очень любопытно.

– Что мне делать?

– Следите за каждым своим шагом, сударыня, – он снова повернулся к ней, протягивая длинные и холодные, как сама смерть, пальцы. – Помните, что птенцы Лайонела ненавидят его – это чувство довольно часто возникает между хозяевами и теми, кого они увлекли в мир ночи, как только новоявленные вампиры понимают, что на самом деле значит быть рабом. Ненависть заставляет их с недоверием относиться ко всем его занятиям, поэтому в лучшем случае они будут следить за вами, в особенности если эта девушка и в самом деле намечена ими в качестве жертвы. Я вскоре буду рядом с вами.

Лидия вздрогнула и снова закуталась в одеяло. Это ВЫ увлекли Джеймса в мир ночи. Если бы не вы, Миранда сейчас спокойно спала бы в своей постели, а я – в своей.

Когда она не взяла протянутую ей руку, Исидро подошел к ней и коснулся ладонью её щёки:

– Сударыня, я прошу вас о прощении.

Лидия ответила, не глядя на него:

– Не знаю, смогу ли я дать его вам.

– Я понимаю. Пошлите домой за вещами, принадлежащими вашей дочери и служанке. Сомневаюсь, что даже так мне удастся отыскать их, но я всё же попытаюсь. Я сознаю, что частично в случившемся есть и моя вина, и уже поэтому готов сделать всё возможное, чтобы исправить причинённый вред.

Стараясь сдержать дрожь в голосе, Лидия выговорила:

– Не уверена, что у вас получится.

– Я тоже, – ответил вампир. – Поэтому всё, что я могу вам предложить, – это готовность погибнуть при попытке.

Она проснулась в предрассветном сумраке, по-прежнему сидя за шатким столом, одетая в шёлковое вечернее платье кузины, которое совсем не защищало от холода, под стоны трамваев, хриплый бой часов на церкви Всех Святых и внезапный стук, с которым мальчишка-коридорный уронил ей под дверь пару туфель.

Два дня Лидия прожила с ощущением, словно она находится во сне – или, точнее, в нескольких снах, перемещаясь между ними в разъезжающих по Хай-Холборн кэбах.

Шесть лет назад, когда дон Симон Исидро шантажом вынудил её мужа заняться поисками охотника на вампиров (куда более удачливого, чем Озрик Миллуорд), ей пришлось скрываться в Лондоне, и тогда она из любопытства попыталась прочесть самую известную из книг о вампирах – «Дракулу» Брэма Стокера. Сам дон Симон нелестно отзывался об этом произведении, которое Лидия сочла непригодным для чтения, но в то время мало что могло заинтересовать её сильнее хорошо написанной истории болезни. Тем не менее, один эпизод ей запомнился. Джонатан Харкер, герой романа, оказавшийся пленником в замке Дракулы, видит из окна женщину, чье дитя похитил граф-вампир – она стучит в ворота и кричит: «Изверг, верни мне моего ребёнка!»

Ужасно мелодраматично («Если Дракула и три его жены существовали за счет избытка населения в небольшой горной деревушке, – заметил Симон, – сомневаюсь, что он отдал бы женщину волкам на съедение»), но теперь эта сцена снова и снова преследовала её во сне.

Изверг, верни мне моего ребёнка!

Если бы она знала, где стоит гроб Лайонела Гриппена, то, наверное, первые две ночи она провела бы в том месте, колотя кулаками по стенам и крича: «Изверг, верни мне моего ребёнка!»

И там бы её убили призванные им двуногие волки, с отчаянием подумала она, точно так же, как их четвероногие собратья разделались с несчастной трансильванской крестьянкой.

Полибий Тизл знал, о чём говорил, когда предупреждал её о большом количестве путешественников, прибывших в Лондон в конце января с чемоданом, в котором поместилось бы тело человека. Лидия терпеливо отделила одиночек (кто стал бы подвергать свою семью опасности, вовлекая её в подобное мероприятие?) от тех, кто путешествовал с семьёй (и какой вампир доверился бы сразу трём-четырём человекам, среди которых есть и дети?), затем отсортировала их по порту отбытия: Афины, Триест, Бордо, Шербур, Амстердам. Она искала знакомые имена. Мало кому хватает сообразительности (так сказал Джеймс) избавиться от превосходно сработанных документов, как только в них исчезнет нужда; у людей возникает искушение пользоваться ими снова и снова. Пропажа дочери показала ей, с какой лёгкостью вампиры находят себе помощников среди людей – кого-нибудь вроде безнадёжного безумца Рэнфилда из «Дракулы» или её несчастной компаньонки Маргарет Поттон, погибшей в Константинополе…

Или Джейми.

Или её самой.

Интересно, кто помог Исидро выехать из Рима? И что станет с ним или с ней, как только они достигнут Лондона?

Днём кто-то должен присматривать за Мирандой и Нэн.

Ей же нужно заняться списками. В итальянской бакалейной лавке на Вормвуд-стрит Лидия купила жестяной чайник и кружку и теперь в предрассветные часы то и дело заваривала чай на крохотной печи у себя в номере. В десять она спускалась на первый этаж, чтобы умыться, переодевалась в позаимствованное у миссис Граймс ситцевое платье и шла проверять почту на площадь Финсбери. «Если Гриппен понятия не имеет, где скрывается Загорец, то откуда мне знать, не обнаружил ли тот, что его пытаются выследить?» Неудивительно, что от такой жизни бедный Джейми едва не лишился рассудка.

Её гостиничный номер напоминал одновременно казарму и монастырскую келью: столик из сосновых досок, единственный расшатанный стул, на дальнем краю стола выстроились в ряд чайник, кружка и полотняный мешочек с чаем. В запертом шкафу лежали высохшие, тихо похрустывающие плетёнки чеснока и аконита, а сваленные в беспорядке платья, чулки, перчатки, записки и шляпки почти погребли под собой узкую кровать, на которой она спала… и видела сны.

Здесь протекала часть её жизни. Настоящая, значимая часть.

В субботу, в час дня, Лидия облачилась в присланное Элен элегантное платье, уложила волосы, нарумянилась, подкрасила ресницы, подрисовала брови, нанесла косметический крем «Рекамье» и рисовую пудру, смочила руки розовой водой с глицерином, надушилась (ваниль и сандаловое дерево, аромат, давным-давно составленный для неё по заказу отца парижским парфюмерным домом Убиган) и в кэбе отправилась в Хальфдин-хаус. Одна мысль о бале-маскараде, где леди Сейвник станет жаловаться на поведение прислуги, а тётя Лавиния – на поведение Валентины Уиллоби, а в это время музыканты будут фальшиво исполнять модную мелодию из очередного ревю, действовала на Лидию почти так же, как угроза провести ночь прикованной к стене подземелья, полного призраков, подействовала бы на героиню какого-нибудь романа; хотя в подземелье она смогла бы почитать. Но за обедом у тёти Лавинии она случайно услышала, что Тит Армистед с дочерью остановились у Бинни в Уиклифф-хаусе.

Если ей повезет, этим вечером она узнает имя вампира, обольстившего Сиси.

– Не понимаю, что ты нашла в этой вульгарной девчонке, – фыркнула тётя Изабелла.

Когда с чаем было покончено, её личная горничная разложила в поражающей своим великолепием Жёлтой гостиной полдюжины маскарадных костюмов.

– Её «превосходная» гувернантка так и не избавила свою подопечную от простонародного выговора… Чарльз, принесите воды, мне пора принимать таблетки… И ты видела, как она носит эти платья! Наряд от Пуаре, в котором она была вчера, смотрелся на ней банным халатом. А её причёска…

Валентина слегка шевельнула затянутой в перчатку рукой, но это жест таил в себе больше яда, чем целая яма с кобрами:

– Она американка. Обожаю эту ааарию, – она мастерски воспроизвела носовые гласные Сиси. – Ту часть, где поется да-да-ди-да-ДАААА-да…

И она прижала руки к груди, передразнивая девушку.

– По крайней мере, она не притворяется, что без ума от тех частей, которые ей не нравятся, даже если все вокруг восхищаются мистером Карузо, – возразила Лидия.

Валентина, которая решила остаться на ланч, покровительственно улыбнулась:

– Тебя ведь никогда не привлекала музыка, дорогая? А надетые днём драгоценности… Неудивительно, что её отец расставил по всему Уиклифф-хаусу детективов. Ты же не собираешься пойти в этом на бал?

Лидия отпрянула от зелёного бархатного дублета, бывшего частью костюма девы Мэриан.

– Этот воротник только подчеркнёт твои плечи, – мачеха покачала головой и вновь обратила взгляд огромных голубых глаз на Изабеллу. – Урания Оттмур сказала мне, что костюм мисс Армистед стоил двести гиней, не считая драгоценностей, и что её отец заплатил и за костюм для Ноэля. Каким он был милым ребёнком!

Она грустно вздохнула и добавила с притворным сожалением:

– Но вы ведь не знали его семью… Сейчас он в тысячу раз привлекательней, чем до отъезда на континент, но сколько ещё это продлится? Лидия, душа моя, ты ведь видела его вчера за ужином? Насколько я знаю, привычку к опиуму очень сложно побороть.

«Совсем не так сложно, как тягу к вампиру», – подумала Лидия и вздрогнула, осознав, как быстро пришла ей в голову мысль «Симон не такой».

Без сомнения, Сиси, если её как следует расспросить, сказала бы то же самое о существе из своих снов.

– Двести гиней! – Эмили понизила голос, выходя вместе с Лидией из кареты («Отправиться в Уиклифф-хаус в автомобиле?») во дворе перед барочным особняком на Куин-стрит. – Это же больше, чем стоило мое придворное платье, верно? То есть…

При упоминании денег она покраснела и поспешила по алой ковровой дорожке к освещённой двери. Младший лакей дяди Ричарда следовал за ними по пятам, неся в руках принадлежащий Эмили щит с головой Медузы Горгоны и копьё с серебряным наконечником.

– То есть, это же очень дорого!

Из дверного проема лился яркий электрический свет, разгоняя промозглый сумрак весеннего вечера.

– Похоже, её отец хочет, чтобы у неё было все самое лучшее.

Девушка едва слышно вздохнула:

– Как и мама, – такое неподобающее почтительной дочери признание далось ей с некоторым трудом. – Не только чтобы было самое лучшее, но и чтобы все видели, что это – лучшее.

– Например, выдать её замуж за сына графа, – согласилась Лидия, отдавая накидку лакею в костюме восемнадцатого столетия. – Валентина сказала правду? Об опиуме?

– Так утверждает Джулия, – скрывающий волосы шлем из папье-маше и жёлто-голубые пеплос и гимантий придали стройной фигурке Эмили неожиданное достоинство. – Я знаю, что до поездки на континент он выглядел просто ужасно – толстый, с рыхлым лицом и заплывшими глазками. Из Парижа он вернулся более энергичным, и теперь с ним можно поговорить о чём-то помимо его мигреней, пусть даже это будут таинственные древние цивилизации где-нибудь в Антарктиде и вампиры, собирающиеся захватить Англию. Тебе не кажется, что сэр Альфред здесь всё изуродовал?

Она окинула взглядом залитое слепящим электрическим светом фойе. Через открытую дверь швейцарской Лидия заметила двух крупных мужчин в костюмах по американской моде – «детективов», о которых говорила Валентина. Они сидели на табуретках и курили. Неужели Тит Армистед в самом деле думает, что балу угрожают анархисты?

– Я бывала здесь до того, как леди Мэй, – она употребила семейное прозвище старой подруги своей матери, – вышла замуж за мистера Бинни… сэра Альфреда. Да, дом разваливался на глазах, но было в нём что-то… не знаю. Что-то настоящее.

Даже без очков (которые плохо смотрелись бы в сочетании с изящными складками кремового атласного платья времён Реставрации) Лидия видела, что её подопечная права. Овальный холл в основании широкой двойной лестницы теперь больше всего походил на гостиничный коридор, потёртый мрамор его полов скрывался под бордовыми с золотом аксминстерскими коврами^[5], а оттенки «подновлённых» стен заставляли вспомнить последний каталог «Либерти». Леди Мэри Уиклифф училась в школе вместе со всеми пятью дочерями виконта Хальфдина, второй – и самой красивой – из которых была мать Лидии. Смутно, как давно забытый сон, Лидия вспомнила, как её приводили в старый ветхий особняк, и она бродила между накрытой чехлами мебелью, пока её мать и тётушки пили чай со своей подругой в одной из нескольких всё ещё обитаемых комнат. И теперь она, как и Эмили, с грустью и беспокойством смотрела на произошедшие перемены, оплаченные деньгами угольного барона леди Мэй.

Сиси Армистед, облачённая в придворное французское платье по моде последних лет Старого режима (которое обошлось её отцу в двести гиней), уже была наверху, в бальной зале, и флиртовала с лордом Колвичем с такими ужимками, за которые Лидию лишили бы ужина и отправили бы спать, пусть даже бал давался в её честь и собрал восемь сотен гостей. В отличие от пятничного вечера, сейчас виконт выглядел оживлённым и охотно отвечал на заигрывания, всем свои видом демонстрируя удовольствие. Припомнив несчастного толстяка, которого она в течение последних двенадцати лет время от времени встречала на приёмах у своих тётушек, Лидия мысленно согласилась с Эмили. Когда она подошла поближе, чтобы поздороваться, то отметила (насколько позволяло отсутствие очков), что даже в напудренном парике и кружевах высокий хорошо сложённый мужчина не выглядит изнеженным, а его манеры значительно улучшились.

– Люди не понимают доктора Миллуорда, – сказал он, когда Лидия упомянула его возвращение из Парижа. – Особенно мои родители, бедняги.

Он бросил взгляд в другой конец заполненной гостями залы, где стояли граф и графиня в безупречных вечерних костюмах.

– Они постоянно спрашивают меня, уж не Миллуорд ли настаивает на переезде в Доллаби-хаус… тот особняк, который нам с Сиси купил мистер Армистед… до того, как там закончится ремонт, – он нежно улыбнулся своей невесте. – Будто и представить нельзя, что кто-то захочет жить в собственном доме.

– Я обязательно спрошу папеньку, не может ли он купить мне и этот особняк тоже, – Сиси обвела рукой зеркала, заменившие деревянные панели эпохи рококо, и высокие потолки, ангелы и богини на которых тоже не избежали «подновления». – Сэр Альфред сказал, что его надо снести и построить на его месте квартиры. Папа считает, что это было бы здорово… отлично, а мне вот жаль этот дом, а вам? Поэтому сэр Альфред и не стал наводить порядок в саду. Вы бывали в лабиринте?

– Когда-то я там играла, – Лидия слабо улыбнулась, вспомнив, как она в возрасте пяти лет изображала храбрую исследовательницу.

– Правда? – юная американка прижала руки к груди тем самым движением, которое передразнивала Валентина. – Там в середине есть маленький храм, вы знаете? Он выглядит так романтично, совсем как волшебная дверь, ведущая в иные миры… Сейчас он разрушен, и я бы не хотела, чтобы его восстанавливали…

– Ерунда, ерунда! – к ним присоединился наряженный китайским мандарином сэр Альфред. – Если уж я решу оставить этот дом, то все придется ремонтировать – поставить там новую статую… подстричь изгороди, замостить дорожки, соорудить перила… Но тут недвижимость стоит столько…

– Ох, сэр Альфред, но он же волшебный! – настойчиво повторила Сиси, поворачиваясь, чтобы взять Лидию за руку. – Знаете, миссис Эшер …

– Прошу вас, зовите меня Лидия.

Тётя Лавиния, в наряде Снежной Королевы возвышавшаяся над фуршетным столиком, бросила в её сторону убийственный взгляд.

Сиси просияла:

– Знаете, Лидия, мне кажется, что в моих комнатах – во-он там, – она веером указала на высокие окна и видневшееся за узкой полоской сада крыло здания, – обитают призраки. Не злые, – быстро добавила она. – Призраки разлучённых влюблённых, наверное. Иногда я вижу их во сне. В будуаре рядом с моей спальней висит портрет темноволосой девушки с лилией. Никто не знает, кто она, но у неё такие грустные глаза…

– Дешёвка, – Тит Армистед возник за спиной своего партнёра. По крайней мере, ему хватило вкуса ограничиться простым вечерним костюмом. – Вроде как это Кенель, но мой бухгалтер уверяет, что ничего подобного. Да и потом, Ноэль сказал, что Кенеля никто не купит. Смышленый парень этот Ноэль, – добавил он, неуклюже кланяясь Лидии. – Разбирается в искусстве, и вообще…

Интересно, этому суровому мрачному американцу приходилось видеть своего предполагаемого зятя в менее удачные дни, когда тот неделями не одевался и не брился, возясь с красками или сравнивая начертания букв в рассыпающихся от времени списках «Молота ведьм»?

К ним подошла Эмили в сопровождении Джулия Твайт, и Лидия едва успела представить их до того, как её саму окликнула Валентина (которая изумительно выглядела в прелестном камзоле и лосинах девы Мэриан, как с негодованием отметила Лидия, собиравшаяся надеть этот костюм). Начались танцы, в дальнем углу залы подали закуски на льду – охлаждённую икру, спаржу, сэндвичи с огурцами, перепелиные яйца, устриц и котлеты из омара. Лидия снова бросила взгляд в окно, на противоположное крыло здания за тёмным садом, и вспомнила, в какой именно из спален висит поблёкший портрет девушки с лилией и грустными глазами.

А также что в это крыло из сада может войти кто угодно, оставшись незамеченным.

Рано или поздно она найдёт его имя.

И адрес, чтобы можно было встретиться с ним.

Она бы…

Бальная зала находилась на главном этаже южного крыла Уиклифф-хауса – «этаже для благородных», где располагались лучшие комнаты для приёмов, над нижним этажом с его кабинетами и столовой. У американских гостей сэра Альфреда эти названия, должно быть, вызывали нескончаемое замешательство, подумала Лидия, когда, незаметно выскользнув из залы, шла к чёрной лестнице: американцы называли главный этаж вторым, а сэр Альфред, как и все англичане и европейцы, считал его первым. Она подобрала тяжёлые юбки, прижав их к ногам, и поспешила вниз. Встречные лакеи вежливо её не замечали, предположив, что она ищет дамскую туалетную комнату.

Наверняка первое, что сэр Альфред сделал, завладев величественным особняком обедневшей семьи своей жены, – это устроил несколько ванных комнат. В те дни, когда Лидия ребёнком играла среди пыльных чехлов, ничего подобного здесь не было. Даже благородные господа пользовались уборными в конце сада – разумеется, отдельными для членов семьи и тех немногих слуг, которые ещё оставались после того, как седьмой граф Пенкальдер проиграл почти всё свое состояние в 1848 году.

Покинув особняк, Лидия первым делом вынула из кармана серебряный футляр с очками. Выходящую в сад террасу перед домом, напоминающим по форме вытянутую букву П, на время превратили в подобие кафе, где ещё один оркестр играл всё ту же модную песенку, а электрические гирлянды освещали дюжину столиков вокруг фуршетной стойки. Из-за сияния ламп, смешанного со струящимися из окон бальной залы потоками света, в узкой заросшей колоннаде между стеной здания и лабиринтом было светло как днём. Как заметила Сиси, садом последние лет пятьдесят никто не занимался: розы густо заплели арки перекрытий, присыпанную гравием дорожку покрывал ковёр опавшей листвы. Лидии потребовалось несколько минут, чтобы найти южный проход в двенадцатифутовой живой изгороди; затем, когда она вошла в лабиринт – разросшаяся зелень поглощала почти весь свет, – ей пришлось чуть ли не наощупь прокладывать себе путь, ориентируясь скорее по шороху камней под ногами, чем по едва заметным проёмам в листве в местах поворотов.

Но сам лабиринт был несложным – даже в пять лет она быстро разгадала его загадку, – а ширина его не превышала дюжины ярдов. Лидия выскользнула из северного прохода в нескольких футах от двери, которая вела в оранжерею. Северное крыло здания пристроили при четвёртом графе Пенкальдере (как позже ей сказала леди Мэй), чтобы поселить там его мать и сестер, которым не нравился его образ жизни: девушка с грустными глазами была одной из любовниц графа. Из бальной залы было видно, что в этой части дома свет не горит. Скорее всего, всех слуг (и даже детективов) созвали, чтобы приготовить поздний ужин для гостей.

В кармане она нащупала жестяной коробок спичек и отмычки, которые всегда носила с собой по настоянию Джеймса (он так и не избавился от шпионских привычек), но дверь в оранжерею оказалась открытой. Лидия поднялась по чёрной лестнице на верхний этаж, где было чуть светлее из-за потоков света, которые обрушивались на сад снаружи. Поочерёдно открывая двери, она принюхивалась к запахам.

Табак и кожа означали спальню мистера Армистеда, успокаивающие запахи старой книжной пыли и чернил – библиотеку. В передней части крыла, там, где оно смыкалось с главным зданием, располагались общие комнаты: огромная, похожая на пещеру гостиная, за ней – более скромный салон и кабинет. Гостевые покои встретили её слабыми ароматами сухих духов и натёртых графитом решёток. Наверное, детективов поселили отдельно, на нижнем этаже. Ни один лондонский дворецкий, даже если он состоит на службе у сэра Альфреда, не потерпел бы их в своих владениях.

Спальню Сиси она нашла по запахам душистого талька, застарелого сигаретного дыма и духов «Жики» от Герлена. За спальней обнаружился будуар, в темноте которого смутным бледным пятном проступало изображение очаровательной любовницы четвёртого графа. Прежде чем зажечь спичку, Лидия опустила тяжёлые портьеры.

У одного окна стоял письменный стол, у второго – туалетный столик размером с кухонную плиту. Как и во всем доме, в комнате было проведено электричество, но на столе Сиси горделиво возвышался большой фигурный канделябр с оплывшими свечами. Лидия поднесла спичку к одной из них, затем в шорохе тяжёлых юбок опустилась в невысокое кресло и выдвинула ящики, надеясь, что обнаружит в них больше порядка, чем в своём собственном секретере.

В одном из ящиков нашлись нетронутые канцелярские принадлежности: печатные бланки для писем с адресом Уиклифф-хауса, а также адресами в Ньюпорте, Род-Айленд, и Денвере, Колорадо, и ручка, которой ни разу не пользовались; остальные ящики пустовали. Беспорядок царил в туалетном столике – старые пуховки, расчёски, накладки, шиньоны, крем для лица, духи, пудра для волос…

Мужской носовой платок.

И блокнот в сафьяновой обложке, засунутый под стопку модных женских журналов. Видимо, Сиси собиралась записывать в него все нужные ей адреса, но забросила это занятие задолго до того, как они с отцом в ноябре покинули Италию и направились в Париж. Визитки, обрывки писчей бумаги, исписанные старые бальные карточки между девственно чистыми страницами… Лидия быстро пролистала их, подумывая, не забрать ли ей весь блокнот.

Наверное, Сиси обвинит в пропаже горничную?

Затем её пальцы нащупали клочок бумаги, больше всего похожий на обрывок прокладного листа из старой книги. Людовико Бертоло, гостиница «Сесиль», Стрэнд, Лондон.

Людовико Бертоло прибыл в Лондон пятнадцатого января из Шербура в сопровождении лакея и трёх единиц багажа, одной из которых был чемодан длиной шесть футов, весивший почти три сотни фунтов.

Хотелось бы ей знать, что случилось с лакеем.

К этому времени он уже должен был съехать из «Сесили»…

Лидия вложила обрывок бумаги между страницами и засунула блокнот назад в ящик. Подошла к окну и задула свечу – запах воска расплылся в темноте музыкальной нотой. Постаралась вернуть портьеры в прежнее положение. Направилась к двери, и…

И услышала легчайший шорох поворачиваемой ручки.

Под дверью не было полоски света. Кто бы там ни был, он находился в полной темноте.

И видел в темноте.

Лидия помнила, что где-то слева от неё стоял большой шкаф, но времени не оставалось. Она шагнула назад к окну, спряталась за гардиной и скорчилась у самого пола, чувствуя, как корсет немилосердно давит на тазовые кости.

Он вошёл в комнату, и до неё донесся слабый запах крови.

О, господи…

Он почувствует запах её духов.

И запах крови в её венах.

Он тихо прикрыл дверь.

– Ну и кто у нас здесь?

Как и у Исидро, голос у него был едва ли громче шёпота. Более глубокий, чем у испанца, подобный чёрному бархату; в нём едва ощущался акцент выходца из Центральной Европы. Лидию охватила сонливость, словно её погребли под грудами розовых лепестков. Чувственность. Желание целовать этого мужчину, ощущать на себе его губы…

– Я знаю, что вы прячетесь, красавица…

– Вы не можете знать, красива я или нет, – сухо ответила Лидия, вставая. – Вы меня не видели.

В слабом свете, сочившемся из окна, пред ней предстало тёмное божество. Бледное лицо над чёрным гладким плащом, который укрывал его от подбородка до пят, тёмные растрепанные кудри.

– В лунном свете все женщины прекрасны, – мягко возразил он.

Если он прикоснётся к серебру у неё на шее или запястьях, то поймет, что она знает его истинную сущность.

– Чепуха, – резко ответила Лидия. – И потом, это не лунный свет, а электричество. Вы говорите совсем как Берти, а я уже сыта им по горло.

– Берти? – он словно бы случайно встал между ней и дверью.

Сердце у неё колотилось так, что она едва сохраняла способность мыслить.

– Берти Маусмайр, – она притворно вздохнула. – Доверьте Берти организовать свидание и можете быть уверены, что он заблудится, едва выйдя с террасы. Он безнадёжен. А теперь Ричард, должно быть, уже ищет меня, и…

Он внезапно оказался рядом с ней – вампиры умеют двигаться почти незаметно, – и взял её за руку повыше локтя. Сквозь толстый атлас рукава его прикосновение ощущалось как электрическое тепло, как ошеломляющий признак его близости. Как необходимость.

– А вы так жаждете любви, что вынуждены искать её в обществе всяких Берти?

Его глаза скрывала тень, но Лидия знала, что они голубые. Теперь её разум обволакивала тягучая медовая истома, пришедшая на смену искрам. Почувствовать вкус его поцелуев…

С ЭТИМИ зубами?

– Не глупите, – выдохнула Лидия, старательно подражая своей давно почившей нянюшке и надеясь, что голос у неё не дрожит. Наверное, он решит, что эта дрожь вызвана страстью…

И так оно и было. Безрассудное, переполняющее желание познать то, что Джейми никогда не мог дать ей (но ОН сможет), чего она не испытывала ни с одним мужчиной…

Она освободила руку, и он не стал удерживать её. Это было соблазнение, игра, которую так любят вампиры.

Игра, в которую он вовлек Сиси.

Или нет.

Решится ли он убить сейчас, во время бала?

В доме почти тысяча гостей, он сможет спрятать её тело, и никто не заметит, что она пропала…

– Никогда не понимала, что побуждает людей целоваться с незнакомцами.

Он уперся руками в стену по обе стороны от её плеч, не касаясь её, но всё же лишив возможности двигаться. Она чувствовала жар его тела и понимала, что это значит: он сыт.

В Лондоне кто-то умер. Два, а то и три убийства за ночь, как сказал Гриппен.

– В таком случае, не согласитесь ли вы расширить кругозор? – он погладил её по щеке. Его лицо, едва видимое в темноте, казалось утомлённым и немного грустным – лицо человека, в жизни которого случилось что-то ужасное. – Почему вас так страшит вкус мечты? Вы боитесь, что не сможете удержаться и последуете за ней?

По ковру коридора прошелестели чьи-то шаги. Будь вампир котом, сейчас он отвел бы назад одно ухо. Лидия воспользовалась этим мгновением, чтобы отпрянуть от него и открыть дверь в спальню. Голос Сиси в темноте был едва различим, как запах свечного воска: