После Чернобыля

СТЕНА В ГРУНТЕ

Это было одно из наиболее сложных сооружений в комплексе защитных мер. Оно называлось “водонепроницаемая завеса", или “стена-локализатор”.

Через три недели после аварии стало очевидно, что реактор в грунт не провалится. Однако подземные воды все-таки неизбежно загрязнятся радионуклидами с поверхности земли, которые постепенно просачиваются в грунт. Фильтрация идет также из загрязненного пруда-охладителя, из поврежденных при аварии реакторных систем. Необходимы срочные меры.

— Вызвал нас первый замминистра Минэнерго СССТ С.И. Садовский: “Идите к шахтерам на четвертый блок, у них какая-то течь, просят выполнить водопонижение”, — вспоминает прораб Днепровского управления “Гидроспецстроя” А.Б. Соболевский. — Мы пошли искать Министра угольной промышленности Щадова, который в это время, говорят, находился в Чернобыле. Но не нашли. Отправились к специалистам Гидропроекта, там ответили: “Чья вода, не знаем, может, грунтовая, а может — нет. Ждите команды”. Действительно, кабельные каналы четвертого энергоблока затопило при тушении пожара, насосы инженерных сетей водопонижения нс работали, а грунтовые воды высоки. Но самое интересное было потом. Замминистра С.И. Садовский вызвал Н.В. Дмитриева, и тут началось такое... Мы получили задание выполнить за короткий срок 12 км “стены в грунте”...

Невысоко над правым берегом р. Припять разместилась площадка АЭС. С севера она лишь на 1-2 км отстоит от поймы реки.

Предстояло уберечь от загрязненных грунтовых вод р.Припять, а также воспрепятствовать их перетоку на территории прощадки АЭС из верхнего четвертичного горизонта в более низкий, бучакско-каневский. А для этого выстроить стену на пути грунтовых вод. Предусматривалось, что загрязненные грунтовые воны на территории АЭС будут удерживаться временно, а затем удаляться и очищаться. Но это — лишь общее решение.

У идеи “стены наоборот”, то есть вглубь земли, были противники. Они сомневались: да, стена предотвращает сток грунтовых вод в р.Припять, но создает подпор этих вод на территории станции. А потому подземные воды могут излиться над поверхностью заграждения.

— Сооружение стенок в грунте вообще традиционно при строительстве атомных станций во многих странах мира. Если б у нас их строили одновременно с ЧАЭС, в конечном итоге обошлось бы дешевле, — мнение члена-корреспондента АН Украины Э.М. Соботовича. Но в действительности не во всех случаях такая стена необходима.

Поиск решений о судьбе подземных вод в районе ЧАЭС в иннституте Гидропроект начался после первых же сообщений об аварии. Были привлечены специалисты Союзгидроспецстроя, его института Гидроспецпроект, Минводхоза, ВСЕГИНГЕО, Института геохимии АН СССР, Киевского университета, Госкомгидромета и др. Специалисты и ученые предлагали свои решения, которые затем обсуждались в Минэнерго СССР, Совете Министров СССР, Политбюро ЦК КПСС и в Правительственной комиссии по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС. Но независимо от их решений украинские власти и партийные руководители настаивали на сооружении этой “защитной” стены. Затем Гидроспецпроект разработал проектную документацию по подземным защитам на площадке АЭС, г.Припять и прилегающей территории, а Союзгидроводхоз — по пруду-охладителю. По ходу дела вносили коррективы.

— Исходные данные о площадке и гидрогеологических условиях выдавал институт Гидропроект им. Жука и ПГО “Севукргеология”; строительные расчеты выполнил Гидроспецпроект, с учетом результатов математического моделирования, проведенного в институте ВСЕГИНГЕО, — вспоминает заместитель главного инженера Гидроспецпроекта Л.И. Малышев, — С нами работали киевские гидрогеологи и другие специалисты. Предложений было несколько, каждое рассматривало Правительственная комиссия. Поначалу стену в грунте решили построить вокруг ЧАЭС. Этот план предусматривал 30 км такой завесы на глубину до 35 м, то есть до водоупорного слоя. В этот период в нашей стране были недостаточно соответствующего строительного оборудования. Однако это препятствие не считалось нерешаемым: надо, значит купим. Если в “резервуаре” скопится слишком много жидкости, ее откачают по скважинам и отправят в очистные сооружения. Другой вопрос, целесообразно ли создавать почти замкнутый резервуар?

Ученые АН УССР предлагали строить еще одну стену в грунте, по контуру пруда-охладителя, вода в котором была также загрязнена радионуклидами. Однако специалисты Гидроспецпроекта доказали: 20 км стены достаточно, чтобы оградить АЭС от прудов-охладителей. Затем было принято предложение института Гидропроект о сооружении около пруда дренажной системы, что и сделали строители Минводхоза.

Слово геологам. Наиболее поздние четвертичные отложения там простираются до глубины 100 м. Они сложены песками, суглинками, глинами и даже местами заторфованы. Фильтрационные потоки от главного корпуса направляются на юго-восток, к системе водопонижения на площадке третьей очереди станции, а так же на север, к р.Припять. Притом естественные уклоны ничтожно малы, всего 0,001-0,009 м. По расчетам распределение радиационных загрязнений по глубине фильтрационного потока, скорее всего, окажется незначительным, поскольку по плотности инфильтрационная вода существенно должна отличаться от грунтовой, а диффузия там малоинтенсивна. К тому же пески и суглинки должны в некоторой степени адсорбировать в себя радионуклиды из воды. Во всяком случае, радиоактивные загрязнения не должны проникать глубоко.

И ученые оказались правы: несколько проб грунтовых вод четвертичного горизонта на площадке АЭС в июне-июле 1986 г. оказались радиоактивно чистыми.

Институт Гидроспецпроект промоделировал 31 вариант различных комбинаций природного режима свободной фильтрации грунтовых вод, зарегулированной защитными сооружениями: со сплошной противофильтрационной стеной в грунте, с прерываемой, с дренажами. В конце концов, фильтрационную обстановку на площадке АЭС к моменту аварии определили как спокойную и не имеющую тенденций к быстрому распространению загрязнения в грунтовых водах. Зона аварии на площадке АЭС простирается на глубину 6 м, притом фильтрация вод идет со скоростью 0,1-0,6 м/сут, хотя по краям площадки АЭС потоки несколько ускоряются. Подсчитали, что грунтовые воды от очага наибольшего загрязнения на поверхности площадки АЭС до реки будут идти около 12 лет, а до системы водопонижения III очереди станции (пятый-шестой энергоблоки) — около 2 лет.

Однако построенная до аварии система водопонижения III очереди должна работать, иначе уровень грунтовых вод на площадке повысится сам собой, а градиенты и скорости фильтрации в сторону реки возрастут.

Местные геологические условия технически стену в грунте построить, безусловно, позволяют. Известен опыт отечественный и зарубежный — выкапывают траншеи различной конфигурации, заполняют глинистыми растворами (суспензиями), чаще всего на основе бентонитовых глин. Когда траншея готова, раствор вытесняют, то есть заменяют бетоном, сборными элементами, глиной или смесями глины с цементом. Но можно оставить и бентонит или глину. Таким образом, в фунте формируют несущие конструкции или противофильтрационные завесы, строят фундаменты, тоннели мелкого заложения, колодцы и другие подземные сооружения. Например, способ “стена в грунте” широко применяют при строительстве станций и тоннелей метрополитена неглубокого заложения и других сложных сооружений. Используют отечественное и импортное оборудование, все — циклического действия. Имеют его и многие подразделения “Гидроспецстроя”.

При дальнейших расчетах выяснилось, что если подземную стену сооружать не на всю длину вокруг всей территории станции, включая и еще недостроенные сооружения III очереди, а лишь по внешнему контуру собственно площадки АЭС с ее четырьмя энергоблоками, то ее длина сократится вшестеро. На том поначалу и остановились. В дальнейшем же пришли к выводу, что достаточно проложить стену на длину 2,5 км, не замыкая ее в окружность. Время подтвердило правильность последних расчетов.

На участках пересечения стены с отводящим и подводящим каналами решили оставить окна, а в порядке компенсации потерь грунтовых вод — пробурить несколько лишних дренажных скважин. Составили и “Регламент эксплуатации системы перехвата загрязненных подземных вод на промплощадке АЭС”, который затем был выдан дирекции ЧАЭС. Стена отделит пруд-охладитель и промплощадку от станции, и этого будет достаточно.

До какой глубины строить стену? Ясно, что она должна нижней частью упираться в водонепроницаемый слой. Чтобы уточнить его уровень, через каждые 50 метров по оси трассы начали бурить разведочные скважины. Но в дальнейшем от них отказались, поскольку состав пород становился виден по мере рытья строительной траншеи.

Итак, стена в грунте, по проекту, углублена на 29-32 м, то есть на один метр ниже уровня относительного водоупора — киевских мергелистых глин. Ширина — 0,6 м. Заполнять стену решили комовой глиной. Ее брали в Чистогаловском месторождении, имевшем ледниковое, моренное происхождение. Но предварительно проверили качество глины на опытном участке.

— Кому поручить строительство? 29 или 30 мая замминистра Минэнерго СССР Корсун, начальник “Гидроспецстроя” Дмитриев, главный инженер его Днепровского управления Запорожец и конструктор отечественной машины СВД-500 Шеймблюм предстали перед тогдашним председателем Правительственной комиссии. Корсун рассказал о строительной фирме “Гидроспецстрой”, ее популярности и о намерении 15 июня запустить первую землеройную машину, которая в то время по частям прибывала из Казахстана, от места ее последнего применения.

Нa это Воронин ответил, что его не интересует, какие фирмы будут работать. “Вы — Минэнерго — произвели первый в стране атомный взрыв. Поэтому какими средствами вы будете ликвидировать последствия — ваше дело”. В то время вина Минэнерго еще провозглашалась как единственно вероятная, и реакция Воронина была бы понятной, если бы не маленькая деталь: Л.М. Воронин в течение нескольких последних лет возглавлял в Минэнерго Главниипроект, хотя не имел прямого отношения к атомной тематике, то есть на этом совещании собрались коллеги из одной отрасли, а не просто глава Правительственной комиссии с подчиненными.

Обсудили подготовленный в Минэнерго график начала работ, о котором прежде уже было рассказано на Правительственной комиссии. Учли радиационную обстановку.

— С творческих позиций организация огромной работы по сооружению стены в грунте была наиболее интересной, — мнение Главного инженера “Гидроспецстроя” М.Н. Розина. — Раньше в таких масштабах и в таком темпе подобные работы мы не выполняли. В Чернобыль были привлечены практически все наши управления: Энерговысотспецстрой, Волгодонское, Волжское, Камское, Днепровское, Закавказское, Узбекское, Таджикское и Московское. Другие спецуправления должны были направить квалифицированных специалистов. Каждое имело свой фронт работ, отвечало за его качество. Нам в помощь были прикомандированы два военных полка.

Всего было занято 1400 человек, из них 600 были специалистами основных профессий из “Гидроспецстроя”. Работали круглосуточно, в 4 смены по 6 часов каждая. Руководил работами оперативный штаб объединения во главе с его начальником Н.В. Дмитриевым. Располагался он тогда в здании бывшего профтехучилища в г.Чернобыле.

Передо мной текст приказа Н.В. Дмитриева от 2 июня 1986 г.: “С целью безусловного выполнения специальных ремонтных работ, порученных ВО “Гидроспецстрой” на Чернобыльской АЭС приказываю: поручить МСУ “Энерговысотспецстрой” (Брудный) выполнение обязанностей генеральной субподрядной организации. Организовать в его составе оперативный отдел с местоположением в г.Чернобыле. Руководство оперативным отделом возложить на зам. начальника “Энерговысотспецстрой” с постоянным его пребыванием в г. Чернобыле... Начальникам спецуправлений командировать в его распоряжение наиболее квалифицированных ИТР и служащих для комплектования служб оперативного отдела... по графику согласно приложения... (за детальное распределение обязанностей в соответствии с производственным профилем каждого управления)... Командировать бригады наиболее квалифицированных рабочих во главе с бригадирами, мастерами и начальниками участков... по графику... Поручить Днепровскому СУ приемку, хранение, погрузку и отправку всех грузов, тяжеловесов — установок С-50 и С-90 “Касагранде”. Можайскому учебному комбинату в срок до 5 июня с.г. организовать в г.Чернобыле филиал учебного комбината. Директору института “Гидроспецпроект” в срок до 5 июня с.г. организовать Чернобыльский отдел рабочего проектирования.

В объединениях в шутку и одобрительно это называли системой тотальной командировки. Здесь и прежде успешно практиковалась мобилизация сразу многих подразделений из разных точек страны для выполнения работ на крупных гидротехнических объектах. Каждому выделяют участок по его профилю. В итоге работа выполняется в несколько раз быстрее, чем если бы ее последовательно делали управления одно за другим. Как и при сооружении подфундаментной плиты, базовым стало Днепровское управление, расположенное в г. Вышгороде под Киевом.

— Смеялись редко, не могу припомнить, — рассказывал мне Н.Г. Селиванов. — Большинству особенно запомнилось в этот период братство. На этой площадке мы чувствовали себя единой семьей, одной большой бригадой. Люди незнакомые, практически чужие, понимали друг друга с полуслова, и там не было чужих. Главное — ты гидроспецстроевец. Никто не спрашивал, из какого ты региона, из какого управления. Другие вспоминают, как однажды в мае-июне 86-го они увидали в зоне неизвестных им гражданских крановщиков и водителей из Смоленска. Ходят неприкаянные, не знают, что им делать. Гидроспецстроевцы позвали их к себе, накормили, поселили, дали работу — ребята были очень довольны: дело появилось.

Самым сложным делом была организация труда и быта почти полутора тысяч человек. Среди прибывавших из многих регионов страны были горняки, проходчики, цементаторы и т.д. Требовалось немедленно отобрать из них тех, кто способен наиболее четко представить себе работу и быстро ее выполнить, а также рационально распределить объемы работ между подразделениями. Гидроспецстрой” прежде в основном выполнял горные тоннельные работы для гидроэнергетики, в его составе были специалисты по свайным цементационным противофильтрационным работам. Но прежде именно специалистов такого профиля не было необходимости собирать сразу всех в одном месте.

Все работы выполняли по временному графику, связанному с конкретной радиационной обстановкой. Однако к руководителям этот нормирующий график отношения как бы не имел. Например, у главного инженера Днепровского управления А.Л. Запорожца рабочий день начинался в 5.30 выездом на площадку посмотреть, что сделала ночная смена. Штаб “Гидроспецстроя” начинал работу в 7.00. После совещания Запорожец опять выезжал на площадку, решал все трудные вопросы вплоть до снабжения людей водой и транспортом. После обеда — работа с Гидроспецпроектом, наладчиками, механиками. После 18.00 — снова на площадку, затем в Чернобыль, на заседание штаба, которое начиналось в 19.00: обсуждали сделанное. С 21.00 до 24.00 — снова на площадке. Отбой — в 1.30-2.00. Так — каждый день, без выходных. Большинство, в том числе руководители, жили на острове, на р.Припять. Многие — в п.Зеленый мыс за пределами 30-километровой зоны. На острове были горячие вода, душ. Главное же — экономилось время для сна за счет дороги. Рядом жили и многие рабочие — их можно было в любой момент поднять, если нужно. Они обычно завтракали в 7.00, в 8.00 были на стройплощадке.

— То была непривычная, не похожая на наши будни жизнь. И люди там становились иными, и взаимоотношения, — впечатление рядового инженера объединения В.И. Лагодиенко. — Начальники высоких рангов, с которыми в Москве мне не пришлось бы сказать и слова, там были на равных со всеми, в том числе, например, начальник железной дороги, представители Госснаба Украины и СССР. И даже наш Дмитриев, строгий и требовательный мужик, которого боятся во всех управлениях “Гидроспецстроя”, в Чернобыле вел себя подобно старшему брату и оказался душевным и очень порядочным человеком.

— Когда я служил в армии, командир у нас был строгий, — продолжал Лагодиенко, — но за каждого солдата он готов был отдать душу. Мне повезло — и здесь на гражданке начальник оказался такой же. Вспоминаю, что и на строительстве Асуанской ГЭС, когда нашего Дмитриева видели арабы (среди них были и лодыри), то они сами вскакивали и начинали создавать рабочую обстановку: что-то резали, стучали, словом что-то делали. Николай Владимирович сам любил работать и другим спуску не давал. Вообще в решении всех существенных вопросов “Гидроспецстроя” наиболее весомое слово не по форме, а по сути принадлежало начальнику Н.В. Дмитриеву. Теперь, через годы со всеми, кто там работал, мы встречаемся, как братья. И ни разу я не видел, чтобы кто-то выразил неудовольствие по любому поводу.

Работа грейфером

“Я был потрясен отношениями доверительности и заботы друг о друге”, (М.П. Дружинин, главный механик объединения). “Вообще в нашем штабе ЧП не было”, (А.П. Бабин, водитель). “В каких переделках мы ни были, как ни было тяжело, но так тяжело, как сейчас, не бывало”, — признался Н.В. Дмитриев одному из коллег летом 86-го.

Дважды в день машины с гидроспецстроевцами выезжали из 10-и километровой зоны — на обед и по окончании рабочего дня. Руководителям случалось и чаще. Миновать ПУСО (пункт санитарной обработки машин) они не могли, и сами знали, что машины их довольно-таки грязны. Но времени на задержки и мытье машин не было.

Главный технолог объединения на строительстве стены в грунте А.М. Мариничсв (позднее - директор института Гидроспецпроект), другие руководители стройки, а также солдаты на ПУСО — все одинаково потные, пыльные и в машинном масле — они хорошо понимали друг друга. Солдаты изнывали от жары, а питья, видно, не хватало. Никакую другую воду кроме бутылочной пить было нельзя. Солдаты прибором проверяли машины, возвращавшиеся из 10-километролвой зоны. На мариничевской машине было написано “Техническая”, а на машине М.Н. Дружинина (теперь главный технолог объединения) — “Касагранде”.

— Моя машина была настолько радиоактивной, что ее полагалось бы просто отправить в могильник. Но она для нас была, как живая рука — на ней возили запчасти, моторы для замены изношенных, — рассказывал мне Мариничев, — Я передавал в окно 2-3 бутылки воды и говорил: “Ребята, некогда, через час-два вернусь, вы меня увидите”, или: “У меня импортное оборудование, не могу задерживаться”. Солдатики — молоденькие ребята — издали видели, что идет наша “Техническая” машина и особенно не придирались. А мы в течение дня мимо них пролетали по нескольку раз. Если бы нашу машину строго проверяли, то по сути, в течение дня нам пришлось бы по нескольку раз менять машины — в таком грязном месте мы работали. А я бы оказался без оперативного транспорта.

Когда строители “Гидроспецстроя” все-таки решили свою машину проверить у дозиметристов, солдаты пришли в ужас. Машину пришлось бросить там же, около ПУСО, и она была здесь но единственной.

В зоне было так много техники и людей, что, случалось, трудно было проехать. Площадка перед с.Копачи была просто забита машинами. Но дорога в Чернобыль днем всегда была свободной. Правда, однажды ночью кто-то свалил поперек дороги сосну, и машина чуть не взлетела на воздух, мчась на большой скорости, В чем причина, разбираться было некогда, да и не с кем. Но это был все-таки единичный случай.

— Мне кажется, что усталость сама по себе могла привести к катастрофическим последствиям, — рассказывает М.П. Дружинин. — Был случай: я сидел рядом с шофером УАЗ-452 — цельнометаллическая машина типа санитарной. Мы ехали по своей стороне дороги. Навстречу с большой скоростью огромный КРАЗ-топливозаправщик вез 14 тонн топлива, да сам весил тонн 10. Вдруг он ни с того ни с сего стал делать левый поворот, нам наперерез. Мы себя почувствовали букашкой на его фоне. Когда наш водитель это увидел, тоже стал уходить влево. А я вижу, что водитель КРАЗа вместо того, чтобы притормозить, жмет по-прежнему нам наперерез. Он чиркнул по нашей дверце, почти сорвал. Скорее всего, он просто от усталости не понимал, что делает. На ладонь поближе — и от нас бы ничего не осталось.

Дружинин жил в 20 метрах от Московского монтажного участка “Гидроспецстроя” в г.Чернобыле, в здании детсада. Его могли поднять и среди ночи, поэтому удобнее было жить рядом. Утром с бригадой монтажников он выезжал на ЧАЭС, где гидроспецстроевский участок последовательно обслуживал установки для сооружения стены в грунте — СВД-500 и “Касагранде”.

Эта бригада прежде специализировалась в наладке сложного роющего оборудования в разных районах страны. Есть в ней электрики, механики, гидравлики и другие специалисты. На каждый день была программа-задание, на какой установке и какие выполнять работы. Задания могли быть и неожиданными (поломки)— тогда выезжали и ночью. Но были и профилактические, задуманные заранее. “Ребята были неплохие, безотказные и умелые. И я, как правило, выезжал с ними. Наша задача — чтобы машины минимально простаивали, работали непрерывно. Так — каждый день” (Дружинин).

Всякое бывало. Не раз у водителей, можно сказать, силой отбирали детали машин, которые сильно “светили” — они снимали их на запчасти с тех, что предназначены в могильники. “Зачем взял, разве не понимаешь?” — “Так я же водитель, отличные запчасти!”

Рассказывает прораб Днепровского управления “Гидроспецмонтаж” М.П. Черных: “В Чернобыле мне запомнился водитель то ли из Камского, то ли из Волжского управления. Возраст — лет за 50. Дома он работал на стареньком МАЗе. А здесь получил новенькую машину. Загрузил ее свинцом и повез прямо к развалу четвертого блока. Сделал две ездки, машину замерили — и ей вынесли приговор: в могильник! Водитель этот даже заплакал... “Как же так? Новенькая машина!” Ему потом дали другой МАЗ, он на нем работал несколько месяцев и передал сменщику в очень хорошем состоянии — берег от радиации, хотя работал безотказно и притом ежедневно. Очень берегла и хорошо сохранила свою машину и женщина-водитель, не помню уж ее фамилии. Она работала наравне с мужчинами, и тоже постоянно и безотказно. Большинство же свои машины не берегли: “Все равно в могильник”.

Было так жарко, что многие ходили в хлопчатобумажном солдатском нижнем белье, благо рубаха с рукавами и поэтому, якобы защищает от радиации. Должно быть, действительно защищает. Один из начальников управления строительства ЧАЭС Гора в такой нижней рубахе даже проводил производственные совещания. Я видела в таких рубахах видных ученых. Все это воспринимали с пониманием. В столовой я видела даже новоявленных молоденьких чернобыльских модниц, которые из выданных в качестве нижнего белья белых солдатских кальсон соорудили нечто вроде пижонских брючек.

Штаб объединения, как и все другие подразделения Минэнерго, помимо основных обязанностей должен был заботиться и о благоустройстве быта своих людей. Например, рабочие, отработав 4 часа в грязной зоне, должны отдохнуть. Ответственные за снабжение передали в объединение (в Москву) команду: закупить пять телевизоров за безналичный расчет в обычном магазине. Организация не могла до аварии покупать телевизоры и т.п. без многочисленных соответствующих разрешающих бумаг. Теперь же — никаких проблем, если не считать гигантской проблемой сам Чернобыль. Но в тех условиях такая, действительно, мелочь, как возможность посмотреть телевизор, помогала снять стресс, накопившийся за смену.

— Когда в Чернобыле открылся военторг, я попал на открытие, — рассказывает рабочий В.И. Илюхин, тот, что строил и подфундаментную плиту. — Я там накупил столько книг! В Москве в те времена не купил бы — дефицит. Особенно много было военных мемуаров. Купил книгу о Суворове и его учении, художественную литературу, много продовольственных деликатесов. День был прекрасный. В кинозал на фильм “Черный Мерседес" приезжали актеры. Зал был забит так, что многие стояли — ведь кроме работы развлечений не было никаких.

Случалось, обыденное здесь приобретало особую ценность. Например, Илюхин жене смог позвонить только через 2 дня по приезде в зону. Семья не знала, что он в Чернобыле, так как был в командировке на Хмельницкой АЭС. “Позвонил я довольно оригинально: перед въездом на Остров, как и на многих других участках 30-километровой зоны, был военный пост, и при нем телефон. Чем черт не шутит, нельзя ли по этому телефону позвонить домой? Познакомился с дежурным сержантом, поговорили о том, о сем, между прочим спросил, можно ли по этому телефону говорить с другими городами, например, с Москвой. Говорит — можно! Позднее мы узнали, что сержанты на КПП это разрешали в обмен на продовольственные талоны. Их, конечно, кормили, но хуже, чем нас. Контроль за талонами был не слишком строг.

Набрал я нужный код междугородней связи и попал прямо домой! А к тому времени и у меня, и у других голос “сел”. Не говорил — шептал! Жена спрашивает, откуда звоню,— “Из Чернобыля” — “Как, когда?” — “С 21 числа”. На этом разговор, можно сказать, закончился, потому что слезы жены “затопили” весь телефонный канал. Так наши жены и узнали, где мы находимся, хотя моя работает со мной в Москве в одном управлении. Может, и хорошо, что они этого сразу не знали.

В Москве, уже 28 апреля, я сама слышала легенды о том, что к Чернобылю ближе, чем на 70 километров, невозможно приблизиться — радиация. В действительности там военизированный пост проверял пропуска. Возможно, намеренно все связанное с Чернобылем освобождалось от внешних наслоений. Это защищало любопытных от случайного облучения, а работы в зоне — от помех, что само по себе не лишено целесообразности. Можно, и это справедливо, ругать наше социалистическое излишне зацентрализованное хозяйство. Но в постчернобыльской ситуации такой стиль был благом.

Трудно вообразить, какое другое, не зацентрализованное государство смогло бы справиться с чернобыльским кошмаром, даже при условии беспримерного патриотизма и самоотверженности наших людей. И, тем не менее, хозяйство наше в мирных условиях забюрократилось и обросло паразитами до такой степени, что любой текущий вопрос вырастал в трудноразрешимую проблему. Чернобыль же требовал только дела, только труда, творчества и полной самоотдачи. Бюрократические проволочки потеряли смысл, их вред стал очевиден — их и отбросило само правительство за ненадобностью. Но для этого “понадобилось” чрезвычайное положение.

Тому наглядный пример — история с Ф.Г. Халиулиным. Несмотря на его многочисленные просьбы отправить в Чернобыль райком партии г.Вышгорода, где он жил и работал начальником передвижной мехколонны Сельстроя, неизменно отказывал: “Нужен в сельском хозяйстве”. А Фарид Гайфурович — энергостроитель, в качестве главного инженера завода железобетонных изделий строил Красноярскую ГЭС с легендарным начальником Бочкиным, потом — Нурекскую, Байпазинскую, Рогунскую. Поэтому он, конечно, лично знал и Дмитриева, рассказал ему о своих спорах с райкомом. На следующий день Николай Дмитриевич приехал в Вышгород и решил вопрос: Халиулин должен находиться в штабе “Гидроспецстроя” и координировать работу с УС ЧАЭС, Средмашем, республиканскими транспортниками, Госснабом Украины. Занимался он, в основном, материально-техническим обеспечением работ, которые ко времени его приезда уже были в полном разгаре. Но наступило время освободить предшественников, порядочно уставших и набравших свои дозы облучения: В.Н. Милованова, Н.И. Рогатого из Днепропетровского управления и др.

И снова восхищала система снабжения. Казалось, только что составил проект, обсчитал его, составил заявку на материалы, побежал с ней в группу снабжения штаба, доказал ее необходимость, а через сутки все нужное уже на площадке: “Это казалось как бы нереальным, многие вопросы решались просто по телефону. Главное же — доверие между людьми и общее желание работать", — вспоминает Халиулин.

“Если бы так строили все объекты, мы бы такое настроили, что весь мир бы восхищался!” (инженер В.И. Лагодиенко).

Оперативная группа снабженцев Украины в Чернобыле же рассматривала заявки, которые собою представляли часто просто перечни потребного, и направляла по адресам поставщиков. К каждому чернобыльскому участку были прикреплены их люди, которые быстро осваивались с потребностями своих клиентов. Это позволяло даже такие дефицитные материалы как бентонит, бетонная смесь и прочее получать буквально с колес. То и дело у снабженцев на участках раздавались телефонные звонки: “Забирайте!” — и они ехали на местную железнодорожную станцию и выгружали свой заказ, посылали цементовозы.

— Однажды, при проверке главного электродвигателя землеройной установки выяснилось, что он непригоден, — вспоминает А.М. Троян. — Получив задание поставить новый двигатель в течение суток, Главснаб действительно поставил его в течение одних суток! Нужно отдать должное находчивости и наших рабочих. Приступая к монтажу, мы не имели никаких кранов, а без них при погрузке делать нечего. Посоветовались с рабочими, вместе с ними прошлись по промплощадке ЧАЭС, обнаружили бросовый кран ДЭК-251, привели его в порядок, помыли от радиоактивности, дооснастили и запустили в работу.

На первый взгляд — анархия и беспорядок. В действительности — четкая материальная ответственность и в чем-то даже бюрократизм. Передо мной обычный для того времени документ — заявка за подписью и.о. начальника объединения И.П. Борща и главного бухгалтера В.К. Арипенко на имя председателя ВО “Изотоп” Ю.Н. Желтовского: “...B связи с большой неоднородностью загрязнения радиоактивными веществами промплощадки, в целях обеспечения безопасности работников потребуется постоянный радиационный контроль... Объединение просит в самый кратчайший срок выделить следующие дозиметрические приборы...” Далее перечень носильных приборов и комплектов на сумму 61 090 руб., немалые деньги. Начальник отдела снабжения К.Д. Яшин до сих пор не забыл наставление начальника объединения: “Береги эти документы, как зеницу ока, чтобы потом нас не привлекли к ответственности за самоуправство — за то, что закупили технику сверх обычного, заняли под жилье столовую, чужие помещения”. Константин Дмитриевич показал мне папку с документами через пять с половиной лет после описываемых событий.

Случалось, грузы от Госснаба СССР и Украины шли автотранспортом. Принимал их В.И. Милованов, хотя нередко никакими специальными документами это не оформлялось. “Был такой случай, — вспоминает он. — Около часа ночи звонят из штаба Госстроя Украины: “Гидроспецстрой”, в ваш адрес пришел груз — графит”. Назвал я ему адрес доставки. Приезжают. Разбудили рабочих. Разгрузили машину. Я спрашиваю: “Давайте ваши товаротранспортный и путевой листы”, — “А у меня ничего нет”, — отвечает водитель. — Подняли меня в первом часу ночи с постели, дали автомобиль, послали в аэропорт к самолету, погрузили и сказали, чтобы немедленно доставил по назначению, написали только на бумажке адрес: “Гидроспецстрой”. — Графит как материал нам не был нужен. Когда бетонировали плиту под реактором, средмашевцы не без основания опасались, что потребуется графит кик защитное средство для поглощения радиоактивности. Но все знали, что монтирует и бетонирует плиту, в основном, именно “Гидроспецстрой”.

Энергостроителям понадобились 5 автобусов, чтобы возить прикрепленных к ним военных, которые квартировали в с. Хочево, а питались в столовой “Гидроспецстроя” и у него же получали зарплату. Вместе отправились в транспортное управление — военные по телефону в Киев сделали заявку. Вопрос был решен за минуты, а письмо “Гидроспецстроя” пошло уже в досыл. Назавтра получили автобусы.

Чернобыль — это беда. Но все вспоминают это время с особым чувством: почему в экстремальных условиях можно работать быстро и четко, целеустремленно, а в обыденной жизни так не получается? Вопрос о тех же автобусах решался бы неделями.

“Энерговысотспецстрой” как головная организация объединения из Чернобыля давал задание в Москву по всем управлениям “Гидроспецстроя”: в какие сроки оттуда должны прибыть специалисты в Вышгород. Никто ни разу не отказался.

— А меня все ругали, — рассказывает Л.A. Титов, которого в те напряженные месяцы оставили в Москве “на хозяйстве”, за диспетчера. Работа его была такой напряженной, что даже собравшись выехать в воскресенье за город, он был обязан спросить на это разрешение у начальства,— Ругали за то, что “сорвал”, “не обеспечил”, хотя все затребованное шло буквально с колес. Но время было такое. Он работал хорошо. А ругали на всякий случай, для подстраховки, чтобы не расслаблялся. Например, вечером он получил телеграмму из Чернобыля от своего руководства с требованием собрать по управлениям в разных регионах страны немалое число рабочих. На утро же последовал разнос: почему люди еще не в Чернобыле?

“Зеленая улица” для нужд Чернобыля — даже не вполне емкое понятие. Это слово — “Чернобыль” — для многих служб приобрело, можно сказать, магическое значение — так глубоко понимали люди общую беду. До курьезов. “В 1986 г. в Москве были огромные очереди за водкой — действовал президентский “сухой закон”, и спиртное почти исчезло из продажи, — вспоминает Лагодиенко, — Меня знакомые попросили купить бутылку для них; “Пойди, тебя пустят без очереди!” Я подошел, и, действительно, лейтенант милиции отдал честь и пропустил. Какой-то алкоголик даже предложил 50 рублей за мое удостоверение. В то время это были существенные деньги”. — Да я и сама с этим столкнулась, возвращаясь из Чернобыля в Киев вечером, когда магазины закрывали и ни о каком вине уже не могло быть и речи, потому что его разрешалось продавать до 19.00. Мой водитель всего-навсего показал чернобыльское удостоверение милиционеру — и тот сам попросил магазинное начальство его обслужить.

Руководителями работ были первые лица строительно-монтажных управлений “Гидроспецстроя” — и до “войны” внутренне организованные, компетентные люди. Только образ жизни и стиль работы были экстремальными. Вот типичный пример: В.Н. Неучев, в тот момент дежурный штаба объединения, заступил на дежурство в 21 час, после работы, голодный и усталый. Ночь прошла нормально (работали круглосуточно). Н.В. Дмитриев вопросов ему почти не задавал, лишь вручил письмо замминистра Ю.Н. Корсуна и сказал: “Срочно езжай к министру автотранспорта и реши вопрос о выделении 18 цементовозов для бентонита”. — “Но я же 24 часа на ногах!” — “Ничего, в машине до Киева поспишь”. Только и успел переодеться в чистую робу.

В Киеве не было ни одной организации, которая бы оказалась в стороне от чернобыльских дел. Вскоре Неучев вернулся на свое рабочее место. А когда вечером он с Дмитриевым поехали в Зеленый Мыс отдыхать, и Неучев доложил Дмитриеву о результате своей миссии, тот был недоволен: “Почему не сообщил сразу? Ведь от твоего доклада вовремя во многом зависит своевременность решения других вопросов. Я тут волнуюсь, а ты не приходишь!” — “Извините!”

Одним словом, война!

...Всегда уравновешенный, даже внешне медлительный и очень добродушный заместитель начальника объединения И.П. Борщ обеспечивал поставку материалов и оборудования, не считаясь со временем. “Однажды я, войдя утром в штаб, застал там несколько человек, спящих на стульях. Когда я их окликнул, первым поднялся Борщ — они не успели доехать до места ночлега” (Н.Г. Селиванов). По его возвращении в Москву было видно, что Иван Петрович чувствует себя неважно. Через пять лет он попал в больницу с инсультом. Казалось бы, явной причины для болезни не было... Вскоре он умер. Относительно молодой — родился в 1936 г. Но разве внезапное резкое ускорение темпа жизни и непомерно возросшая ответственность — не достаточные причины для такой болезни? Эффект возникновения эйфории под действием радиации, как и сама радиация, могут подтолкнуть этот процесс. Но и без радиации вызванный Чернобылем стресс был бы вполне достаточным толчком, и он — медицинское последствие Чернобыля.

...Примечательно, что позднее, когда постепенно начала улучшаться обстановка в Чернобыле, кое-какие снабженческие начальники там переменили тон, стали хамить. Придирались и дозиметристы на дорогах — не нахватали ли рентгенов автомашины. Постовые не позволяли вечером после работы ехать по спрямленной и укороченной на 12 километров дороге в Зеленый Мыс, где многие жили, — хоть и голодный, усталый, а поезжай в обход, не загрязняй дорогу! Но это — позднее...

Да, прежде объединение строило в Союзе подобные сооружения, была кое-какая техника. Но, во-первых, всю наличную технику надо было бы приспосабливать для этого конкретного дела, а времени не было, во-вторых, имевшихся у объединения отечественных машин типа СВД-500Р явно не хватало, требовалось быстро изготовить новые, и притом в небывалом количестве. Но все равно без покупки импортных их не хватило бы для всех видов работ на “стене”. Установку СВД, находившуюся в Вышгороде, в Днепровском управлении, вывезли на ЧАЭС, смонтировали, отработали технологию и запустили в работу сразу же, как только появилось решение о “стене”.

Минстройдормаш СССР обязался срочно изготовить и поставить в Чернобыль автотранспортом 50 комплектов машин типа СВД-500Р на общую сумму 16 млн. руб. Основным поставщиком стал Никопольский крановый завод, который получал комплектующие элементы от 30 других заводов страны.

— Воскресенье. Мы с Н.В. Дмитриевым — на совещании у Министра Минстройдормаша. Присутствуют и представители других 5-6 министерств, — вспоминает главный механик объединения М.П. Дружинин. — Там решили в течение 2-3 месяцев изготовить эти установки. Составили график, подготовили поручения заводам (Никопольскому крановому, Ижорскому машиностроительному, Свердловскому Тяжмашу, Тюменскому заводу строительных машин и др.). Я уверен, что всем без исключения сроки казались нереальными, а темпы — фантастическими. Однако задание было выполнено в названные сроки. Конечно, то было проявление и свойств директивной системы, но в большей мере все-таки — личной гражданственности. Я, машиностроитель, знаю их условия работы и не понимаю, как они смогли это сделать. В обычных условиях мы не могли добиться в течение нескольких лет, чтобы нам сделали одну штуку СВД-500 — ссылались на недостаток времени. А тут за 3 месяца изготовили 50 штук, и притом не в ущерб основной, текущей работе.

Машины прибыли в разборе, но укрупненными, 18-, 15- и 10-тонными блоками. Хотя впервые Днепровское СУ освоило СВД на строительстве Киевской ГАЭС еще в 60-х годах, позднее такие установки в объединении использовались мало, и вообще их было выпущено в СССР около десяти экземпляров. А потому практически не было и специалистов, знакомых с такими машинами.

Из г.Никополя установки СВД-500Р направлялись сразу на площадку, расположенную в 12 км от ЧАЭС. Но прежде ее предстояло соответствующим образом создать и обустроить.

26 мая по поручению Н.В. Дмитриева телеграммой срочно вызвали в управление в г.Вышгород А.Л. Запорожца в роли начальника участка на строительстве Кяйшядорской ГАЭС, который меня знал еще по Литве (теперь он — главный инженер Днепровского управления). При первой встрече Дмитриев сделал комплимент его цветущему виду и сразу перешел к делу: предложил организовать участок для монтажа первой СВД-500Р и запуска ее в работу.

Площадку размером 200x100 м с покрытием из сухой бетонной смеси (затем залитой, чтобы образовался бетон) и освещением по периметру создали в течение недели. Оснастили ее двумя гусеничными кранами ДЭК-50 и ДЭК-85. Оборудование разгружали круглосуточно, за день принимали до 35 машин. Руководители всех рангов работали по 16 часов в сутки. По выражению A.Л. Запорожца, особенно в первый период в Чернобыль приезжал, наверное, цвет управлений — очень благородные и профессионально подготовленные люди. Никто не считался со своими чинами и званиями, выполняли именно ту работу, которая требовалась в данный момент. И хотя весь Чернобыль в тот период работал уже по вахтам, для этих руководителей сроков не было, их “вахты” составили 35-40 дней. Например, Халиулин с Запорожцем просто сменяли друг друга.

Сегодня считается, что первую СВД-500Р довольно быстро собрали. Но по тем меркам срок ее запуска — 15 июня — считался сорванным на 5 дней. Халиулину подчинили около 10 инженерно-технических работников. Он 28 мая провел с ними собрание, познакомился, кто чем дышит, кто чем занимался прежде. Вместе распределили обязанности.

Первая из прибывших машин прежде не была в эксплуатации, Но при перевозках очень сильно пострадала ее электрическая схема: вышли из строя предохранители, транзисторы. Все это — мелочи. Но они здорово сбивали темп.

Вызвали заместителя директора Никопольского завода и начальника цеха, которые изготавливали эту машину. Они тоже дневали и ночевали на монтажной площадке. Вероятно, они пережили несколько очень неприятных минут, когда писали объяснения о состоянии электрики представителям КГБ. А работников КГБ здесь называли “пианистами”, потому что в Чернобыле они жили в здании бывшей музыкальной школы.

Любопытна психологическая позиция разных участников чернобыльской эпопеи. На мой вопрос о наиболее запомнившемся кто-то сформулировал ситуацию коротко: “Все это был один сплошной случай”. А Е.В. Михайлов, заместитель начальника техотдела объединения, придерживается иной оценки: “Особенных случаев не было — все решалось в рабочем порядке”.

В технической части действительно ничего особенно нового, вроде бы, не было, разве что при подготовке площадок для монтажа первой СВД-600-1М и первого растворного узла привлекли воинские части и военную технику. Они на инженерных машинах разграждения очистили площадку от леса, сняли верхний слой зараженного грунта, сделали котлован под водорастворный узел, под фор-шахту для стены. А группа Михайлова на месте монтировала сборный железобетон, который раньше в Чернобыле предусматривался для других строительных целей. Вообще и организационные и технические предложения были связаны в основном со строительными работами и работой растворных узлов.

В действительности новыми здесь были не столько состояние трассы, грунты, техника, состав строительного материала, бентонита, сколько условия труда и психологическое состояние людей.

До Чернобыля в бывшем Советском Союзе несколько институтов занимались разработкой и совершенствованием оборудования непрерывного действия, применяемого для устройства гидронепроницаемых грунтовых завес. Это, например, траншеекопатель конструкции НИИГС. Он позволяет разрабатывать траншеи до глубины 20 м. Есть и барражная машина конструкции ВИОГЕМ, обеспечивающая глубину до 50 м. Я уже говорила об установке СВД-500Р института Гидропроект, обеспечивающей глубину разработки траншеи до 45 м. Все названные установки имеют один общий недостаток — малую мобильность. А это означает необходимость их монтажа на месте хранения и устройств рельсовых путей для работы. Однако простота их конструкции и относительно большая производительность на слабых грунтах делают эти машины конкурентоспособными с зарубежными аналогами.

Среди них на первом месте СВД-500Р-1М. После 1986 г. ее и взяли на вооружение не только спецуправления “Гидроспецстроя”, но и Горьковский метрополитен, различные организации Минмонтажспецстроя РСФСР и Украины, строители Минчермета СССР. У этой установки немало достоинств. Их сформулировал главный механик Днепровского СУ В.А. Шахотин: “Машина СВД-500Р-1М ведет проходку путем фрезерования передней стенки траншеи породоразрушающим инструментом, который приводится во вращение электробуром. Электробур перемещается сверху вниз по направляющему шаблону, который в свою очередь может устанавливаться на определенную глубину и одновременно служит эрлифтом для извлечения из траншеи выбуренной породы. Шесть установок СВД-500Р в Чернобыле имели производительность 5 погонных метров (175 м³) в сутки.

Отдельные машины при хороших условиях (отсутствие пересечений с коммуникациями, хорошо подготовленная фор-шахта, обеспечение раствором) показывали производительность до 30 погонных метров в сутки. Сдерживающими факторами оказались работающая в комплекте ситогидроциклонная установка для очищения глинистого раствора от бурового шлама, необходимость пробуривания лидирующих скважин для опускающего шаблона на требующуюся глубину, неудобство использования установки при сложной конфигурации траншеи, а также серьезно ограничивающие транспортные условия: машина движется по платформе, перемещающейся по рельсовому пути, кабина машиниста недостаточно комфортна”.

Итак, СВД бурят только по прямой и при том непрерывную траншею. Такого рода трасса была только к югу от ЧАЭС. Северная же часть насыщена многочисленными пересечениями и подземными коммуникациями, поворотами трассы под прямым углом. Преодолеть все эти препятствия возможно и с помощью СВД, однако повороты существенно удлинили бы весь путь и время на его прохождение. Условия Чернобыля этого не допускали. Стало очевидным, что придется покупать оборудование за рубежом.

Советское правительство обратилось к правительствам и фирмам ряда стран с просьбой о помощи. Нужные машины были в ФРГ и в других странах, но отовсюду пришел отказ. Лишь итальянская фирма “Касагранде” сразу же откликнулась на этот призыв.

Фирма “Касагранде” гарантировала поставку в течение трех месяцев 14 комплектов оборудования типа С-50 (экскаватор с телескопической штангой и напорным грейфером для глубины до 45 м), а также оборудование для подготовки и очистки раствора. Гарантировалась и дальнейшая поставка 10 комплектов сменного оборудования С-90 (стреловое оборудование и фреза) для глубины до 100 м, а также дополнительное растворное оборудование. Все это — с запасными частями. Весь контракт оценивался в 28 млн. американских долларов.

Головные машины из Италии стали прибывать в середине июня. Первой же проблемой, возникшей при получении этого оборудования, стал вопрос, где и как принимать технику. Из Италии машины доставляли автомобилями “Совтрансавто”. Тяжеловесное и негабаритное оборудование (база экскаватора, фрезы) прибывали на трейлерах поставщика. В связи с тем, что иностранный автотранспорт из-за опасности радиоактивного загрязнения в 30-километровую зону не допустили, руководство Минэнерго СССР по просьбе Днепровского СУ приняло решение разгружать их на площадке Киевской ГАЭС в г.Вышгороде Киевской области. Самих итальянских специалистов, по контракту обязанных обеспечивать техническое руководство сборкой и наладкой машин, в 30-километровую зону тоже не допустили. По этому двоих рабочих из Днепровского СУ: А. Горохова и М.Ф. Шведенко, а также главного механика объединения A.M. Мариничева заранее срочно командировали в Италию для освоения таких экскаваторов.

Эти люди стали основными наладчиками итальянских машин. В помощь им привлекали и других рабочих и специалистов объединения, в том числе машинистов буровых установок С-10: "Касагранде” близки по устройству установкам С-50.

— В Италии мы должны были освоить машину во всех режимах, — вспоминает Шведенко, — Освоили быстро: в течение одного дня пробурили 12 метров. Правда, я ее сначала сломал — не тот двигатель для такой операции поставил. Но все-таки итальянцы по столько не бурят, работают по 6 часов за смену, не торопясь. Затем обязательная профилактика. А мы всю проходку в тот день пришли за 4 часа, до обеда.

Оборудование от фирмы “Касагранде” было на особом счету. Для его приема устроили площадку в 2 га, с покрытием сухой бетонной смесью, политой водой. Оснастили двумя козловыми кранами грузоподъемностью 25 и 50 т. Площадку огородили, осветили, обеспечили электроэнергией от отдельной подстанции и даже выставили милицейскую охрану.

Работа по приему грузов была организована круглосуточно. Даже в темное время при электрическом свете там работали 1-2 машиниста крана и двое рабочих. В день здесь принимали до десятка автомашин из Италии с оборудованием. Затем на эту же площадку стали прибывать транспорты из Никополя с установками СВД.

— Доставку оборудования строго контролировали. Однажды на площадку заехала даже Правительственная комиссия во главе с зампредом Совмина Маслюковым. Замминистра Корсун бывал на этой площадке чуть ли не ежедневно. От Украинского правительства се часто посещал Костенко в сопровождении работников КГБ, — вспоминает главный механик Днепровского СУ В.А. Шатохин, “дирижер” приемочной кампании.

В то время все дороги в Чернобыль были забиты грузами. Случалось, конкретную машину разыскивали по телефонам. В Чернобыле находился транспортный штаб, и начальники дорог порой там работали, как рядовые диспетчеры. Это никого не удивляло, главное — результат.

Случалось, водители привозили свой груз ночью. Напуганные рассказами про радиацию, они требовали немедленной разгрузки. Но приемочную документацию имел право подписывать только Шатохин. За ним посылали машину в г.Чернобыль. Водитель же, видя, что никто не умирает прямо на глазах, успокаивался, ложился спать. А Шатохина отвозили обратно — какой уж тут сон. Обычно его вез один и тот же водитель, кажется, Магомедов. Он работал на ЗИЛе-самосвале на монтажной площадке. Весь день он работал, а спать оставался здесь же в машине. Отбыв положенный месяц, попросился на второй срок.

Выезжал, бывало, по три раза в ночь по первому звонку и сам Шведенко: то лампочка загорится на “Касагранде”, то еще какой-нибудь сигнал на машине сработает — люди ведь не знают, в чем дело. Боялись поломать.

Но были и такие, что не очень горели на работе (из среднеазиатских управлений). В Чернобыль их направили работать для приема оборудования. Однако они заявили, что они — подземщики по квалификации, будут работать только под землей. И усаживались в сторонке. Вскоре выяснилось, что эти рабочие опасались, как бы не прервался подземный стаж их работы, который дает немалые льготы при выходе на пенсию. В той суете им никто не объяснил, что на стаж здесь не влияет никакая работа.

Оборудование поставлялось и использовалось комплексно; проходческий агрегат, растворные узлы и магистрали. Это, в конечном итоге, позволило оперативно и мобильно организовать работу по сооружению “стены в грунте”. И все-таки непосредственно монтаж машин “Касагранде” сам по себе стал историческим событием. Их конструкция была мало знакома, а сроки на монтаж — фантастически малые. Представители фирмы находились в Киеве. Вот и лазали в радиоактивной пыли под машины не только монтажники да наладчики, но и генеральный директор объединения “Гидроспецстрой” Н.В. Дмитриев, главный инженер М.Н. Розин и будущий директор Гидроспецпроекта, а в то время — главный технолог объединения А.М. Мариничев.

И при этом в их сердце еще оставалось место для душевного тепла, даже нежности... На одной из стен пострадавшего энергоблока птичка нашла укромное местечко и свила гнездо, высиживала птенцов. Так вот каждое утро взрослые, бывалые мужчины находили минутку, чтобы пройти сотню метров до стены и убедиться, что птичка — на месте. А у нее вылупились птенцы, она учила их летать и, наконец, вся семья улетела по своим делам... Жизнь продолжается.

Порой проблемы возникали с самых неожиданных сторон, часто буквально из-за мелочей. Например, однажды Дмитриев приехал на площадку посмотреть, как бригада рабочих прокладывает рельсовый путь под СВД. Народу много, из разных управлений объединения, все в белых или синих спецовках. Вот и Дмитриев в своей синей спецовочке спрашивает рабочего, почему так медленно работает. Пилили шпалы — пропитанную, прочную древесину — обыкновенной двуручной пилой. Из-за пропитки зубья быстро забивались, опилки налипали на металл. Рабочий отвечает: “Если ты такой сильный, то становись и пили”. Дмитриев молча согласился и вместе с рабочим эту шпалу распилил. Вытер пот и уехал. А на следующий день участок получил 4 бензопилы.

Мнение доктора физико-математических наук А Г. Зеленкова:

— Ликвидаторы работали в варварских условиях. Например, в пыли 30-километровой зоны присутствуют чрезвычайно опасный плутоний и другие радиоактивные элементы, которые никто никакими счетчиками не контролирует, но они представляют большую опасность для здоровья. Увидев это, я обратился к В.А Легасову: “Хоть водой пыль прибейте!” Но тут воспротивились киевские медики: нельзя, попадет в грунтовые воды. Однако такие опасения совершенно нереальны, практически бессмысленны

Пыль подавляли с самолетов жидкими полимерными растворами. Смысл в этом был, но для защиты работавших на поверхности земли, такие меры, конечно, недостаточны. Люди эти полимерные покрытия даже не замечали.

...Решили собрать сразу несколько машин типа “Касагранде", чтобы с помощью них и СВД можно было выполнять работы одновременно на нескольких участках, в зависимости от характера трассы. Так как “Касагранде” — грейферные машины, очень верткие, на гусеничном ходу, то их решили использовать для работы под ЛЭП, возле мостов, в районе трубопроводов, на северном участке трассы. Они рассчитаны на секционное сооружение стены из твердого материала-заполнителя. Агрегаты сами же и выкапывают траншею на глубину до 50 м. Фреза навешивается на экскаватор-кран марки С-90. Разбуренная пульпа удаляется насосом, смонтированным непосредственно под фрезой. Оборудование это производительное, не требует больших площадок, не загрязняет территорию, с его помощью можно производить выемку “щеки” даже в скальных породах. Разработку более прямолинейного, южного участка поручили отечественным роторным СВД-500-1М. В Чернобыле одинаково нужны были и те и другие машины.

Правда, из Италии вместо обещанных 14 комплектов получили только 6, а из 50 установок СВД Никопольский крановый завод Минстройдормаша прислал только 10 комплектов.

...Работы по устройству “стены в грунте”, или завесы, начались в первой половине июня. Вначале действовала одна установка СВД-500Р, а с 23 июня — и С-50 “Касагранде”. В дальнейшем в течение каждой недели вводились по одной итальянской и отечественной машине.

Максимум одновременно работало 11 машин. Такой производительности ни в Союзе, ни за рубежом, вообще в мире никогда прежде не достигали. Да и вряд ли это произойдет в будущем.

Наши специалисты одновременно учились работать на этих итальянских машинах, а они сложнее отечественных. Поэтому импортное оборудование приобрели и для подготовки кадров рабочих, его использовал Можайский учебный комбинат объединения, который в Чернобыле развернул свой филиал. И все-таки проблему составляло в первую очередь отсутствие мало-мальски обученного персонала и вообще нехватка людей. Ведь работали круглосуточно, но предел для рабочего 6 часов в смену — больше не разрешала дозиметрическая служба. При таком графике на каждую итальянскую установку, не считая растворного узла, требовалось по 8 человек в день, а на отечественную — по 12.

Трасса траншеи насыщена инженерными коммуникациями (трубопроводами, кабелями и др.). Это — естественно. Однако подземная сеть была серьезным препятствием в процессе проходки и траншеи. Все понимали, что подземные коммуникации станции где-то соединены между собой и что крайне важна их общая целостность. Но где именно? Это может знать только дирекция АЭС. Однако как-то так вышло, что часть исполнительной документации на ранее выполненные работы по инженерным сетям была утрачена. Сети оказались нарушенными.

— Например, нам говорят, — вспоминает Ф.Г. Халиулин, — здесь проходит труба, ее нельзя повредить. Но, когда мы выполняем проходку, то обязательно на нее натыкаемся и выводим из строя: местоположение этой трубы указано неточно. Восстановление нарушенных подземных коммуникаций в то время, когда нужно быстрее прокладывать нашу стенку, очень осложняло работу. Вообще их восстановление — дело не по нашему профилю. И всe-таки мы вынуждены были его выполнять, так как без инженерных сетей невозможен пуск остановленных первого и второго блоков АЭС. Работы эти для нас — архисложные. Тем не менее, наше руководство вызывали для “разборок” на госкомиссии, требовали ускорить дело.

— Возле пожарки было особенно много труб и кабеля, мы боялись их повредить, — рассказывает бурильщик скважин М.Ф. Шведенко.— Когда сделали последнюю закладку, то гидравлический шланг намотки барабанов порвался, и из него потекло масло. Там был высокий фон, дозиметр сразу зашкаливал: мы старались быстрее все исправить, чтобы уехать оттуда. Пытались там фотографировать — пленка каждый раз “сгорала”. Потом взяли кинопленку специального качества у корреспондентов, и цветные слайды снял бурильщик Петя Брияк. Но фотоаппарат пришлось после этого выбросить: много в себя набрал радиоактивности.

Рассуждая формально, они имели право сказать дирекции АЭС: “Коммуникации — ваши, занимайтесь сами их восстановлением”. Но никому не приходило в голову формальное отношение к общей задаче в этой общей беде, так они воспринимали аварию. Психологически в этот момент решающими стали простые слова М.Н. Розина: “Виноватых сегодня нет. Будем восстанавливать”. Все согласились. Оперативно организовали бригады сварщиков. Ремонт инженерных сетей не задержал основные работы, так что своевременный пуск первого и второго энергоблоков, можно сказать, обеспечили и гидроспецстроевцы на своем участке “стена в грунте”.

* * *

...Итак, чтобы построить сооружение под названием “стена в грунте”, сначала нужно выкопать траншею. С помощью установки С-50 подготавливали лидирующие скважины для последующей работы СВД-500Р и осуществляли сопряжения участков траншеи, которые сходятся под углом. Рабочие Азербайджанского управления “Гидроспецстроя” под руководством Е.Л. Андриенко выполнили фор-шахту: расчистили целину и уложили кондуктор — бетонные угольники по краям будущей шахты. Защиты от радиации на открытой площадке поначалу не было никакой. “Но Евгений ничего не боялся...”

Установки “Касагранде” должны справляться в целом с делом без предварительной подготовки. Но для бурильщика такая работа сложна: копая, одновременно нужно обязательно в полость закачивать бентонитовый раствор и вынимать грунт через него: раствор скрепляет разрыхленную породу и одновременно укрепляет стенки траншеи, не дает ей обваливаться. Бентонит — это раствор из специальной бентонитовой глины в виде порошка. На месте он разводится водой. Но раствор этот — дорогой материал. СВД-500 по технологии работ должна его регенерировать, очищая, с помощью специальных сит-гидроциклонов и затем возвращать в траншею на следующем участке работ. Но на практике действовали эти сита плохо, часто забивались и вообще они конструктивно неудачны. В конце концов, изрядно помучившись, начальник Волжского управления Ф.Ф. Головань их вообще отключил и начал работать без регенерации. Раствор стал просто изливаться на поверхность земли. Оказалось, что это даже хорошо: лужа укрывала радиоактивную поверхность, как дезактиватор. В конце концов, глина на земле оставалась, а вода высыхала. Для условий Чернобыля это было технически, да и экономически смелое и оправданное решение.

Создание и отладка растворных узлов здесь превратились в самостоятельную проблему. Их монтаж и работу возглавил В.Г. Маслов. Этот молодой, улыбчивый и, вместе с тем, очень деловой специалист приехал с Дальнего Востока. Он сразу завоевал всеобщие симпатии и уважение, умело создавая в любых условиях ровный трудовой и доброжелательный психологический климат. В сложном растворном хозяйстве, включавшем разнообразные механизмы, насосы, компрессоры, энергообеспечение, работали хорошие механики. Но Маслов старался все перепроверить сам.

Затем траншею заполняли комовой глиной. Глина в бентоните разбухает, и она сама по себе настолько тяжела и плотна, что не требует дальнейшей утрамбовки. Она создала водонепроницаемый барьер на пути грунтовых вод, который как раз и называется “стена в грунте”. Качество всех работ проконтролировали специалисты института Гидроспецпроект: они использовали пьезометры с добавлением красящего раствора. Кроме того, глинистый раствор систематически проверялся в лабораторных условиях. Все работы шли с опережением графика и были сданы государственной комиссии с оценкой “отлично”. Но это — позже.

На “Касагранде” и СВД обычно работают трое: бурильщик и два помощника, которые наращивают трубы при бетонировании и монтаже каркаса, принимают из миксера бетон, поднимают наверх трубы. Здесь дело осложнялось тем, что трубы и материалы приходили не всегда в соответствии с заказом, и тогда проект корректировали.

Работали по такому принципу, чтобы одна монтажная бригада обслуживала все установки и исключила простой. Наряду со специализированными, использовали механизмы, оставшиеся на стройке: бульдозеры, экскаваторы. Как я уже говорила, была и своя радиометрическая служба на базе гидроспецстроевских военизированных горноспасательных частей. Руководил ею В.П. Пашкин. Эти люди следили за радиационной чистотой оборудования.

Но грязным было все. Если не превышало допустимые границы — использовали. Остальное отвозили на могильники. Происходило это довольно буднично: руководитель подразделения подзывал крановщика, шли к брошенным на площадке III очереди АЭС механизмам, выбирали нужный. Исходили из того, что, скажем, кран должен быть наиболее исправным и показывать фон наименьший из тех, что стоят вокруг него. Перегоняли его на свою площадку и начинали работать. Никто не роптал, не высказывал “особого мнения”.

Люди считали свою работу необходимой, понимали, что именно и для чего они делают. Заставлять работать не приходилось никого. Положительно сказалась и привычная, отлаженная мобильность объединения в организации работ на новом месте: к командировкам и умению быстро мобилизовываться этим профессиональным асам не привыкать. Очень просто и точно выразил эго состояние сварщик Ю.Н. Шабанов: “Мы привыкли все делать как следует”.

Однажды на “Касагранде” вышел из строя гидромонитор. До утра провалялись под этой машиной наши мастера, ничего не получилось. Утром приехал замминистра Минэнерго СССР Ю.Н. Корсун. Спросил, где главный технолог. Ему показали ноги, торчащие из-под “Касагранде”. Они принадлежали А.М. Мариничеву, в то время главному механику объединения, который спешно что-то там закручивал. Корсун поманил его к себе пальцем. Мариничев вылез, замызганный машинным маслом, без защитного “лепестка”.

— Еще раз увижу — выгоню! Не бережете себя. Нам нужны здоровые специалисты и рабочие, а не инвалиды. — Не сказал, что ему самому не так давно напоминали на Правительственной комиссии об осторожности: “Нам нужно, чтобы вы здесь работали долго!” Юрий Николаевич тоже не слишком думал о себе, когда надо было воочию разобраться в какой-нибудь загвоздке. “Моя симпатия к этому человеку на всю жизнь” — говорил мне Мариничев.

Позвонили по телефону в Киев, где месяца три в общей сложности коротали время представители итальянского шеф-надзора, потому что их не пустили в зону. Они не поверили в возможность заводского брака. А это означало, что необходимо 90-тонную машину на трейлере везти к ним в Киев, на экспертизу.

Машины фирмы “Касагранде” прежде уже работали в нашей стране, в частности, на Ровенской АЭС, где понадобилось серьезно укреплять грунты. Но все-таки в Чернобыле их собирали без шефпомощи, к тому же сверхсрочно; налаживали незнакомые узлы, механизмы, автоматику.

Итальянские специалисты вообще не верили, что за три месяца можно собрать эти машины, тем более без шеф-инженеров, да еще за это же время построить с их помощью, а также советскими агрегатами стену в грунте длиной 2,5 километра, однако получалось, что наши люди — такие способные и умелые — все сделали сами. Просто брались за дело и работали хорошо, надежно. Практически все наши люди, которые приезжали из “Гидроспецстроя”, соответствовали своему назначению: управления присылали очень квалифицированных парней.

...Однако машина-то сломалась. Оборудование, хоть и импортное, все-таки — это лишь железо, напичканное автоматикой. Оно требует досмотра, потому что уязвимо. В Чернобыле постоянно какая-нибудь из машин ломалась. Мариничев вспоминал: "Только приедешь на ночлег и уже слышишь, что звонил полковник КГБ такой-то, просил зайти. Спрашивает, почему сломалась машина. Параллельно он уже опросил рабочих, то есть как бы вел перекрестный контроль. А рабочие ведь и без контроля понимали, для какой цели они здесь находятся. В конце концов, Мариничев спросил КГБиста прямо: “Ты в зоне был? Не был! Тогда поедем! А то у тебя создается впечатление, будто мы куплены в Италии и специально взяли там плохие машины. А они просто сложные и для нас новые!”

Ведь как получалось в жизни. Прибывает новый рабочий, видит эту “Касагранде” впервые в жизни. Ему объясняют: “Сережа, этот рычаг делает то-то, а этот — то”. И этот Сережа должен немедленно освоиться, привыкнуть к машине и не делать ошибок, потому что времени на нормальное обучение просто нет. Кто может поручиться, что он ни разу не ошибется?

А.М. Мариничев по основной профессии — горный электромеханик. Он понимал, что любая техника не бессмертна. И вообще, здравомыслящему механику не нужно объяснять, что невозможно совсем избежать поломок, но в принципе вполне возможно и необходимо создать организационную структуру, способную быстро устранять неполадки и их последствия. Так и поступали,

Но на этот раз поврежденную “Касагранде” погрузили на трейлер и повезли в Киев, чтобы там на нее установить новый гидромонитор. По правилам, в таких случаях, когда везут негабаритный и ответственный груз, впереди машины с трейлером должны ехать сопровождающие представители местного ГАИ. Однако рыцари ГАИ от этой работы отказались. Возможно, испугались ответственности, Строители обратились за помощью к работникам КГБ, но представители Госавтоинспскции уже исчезли с горизонта, жаловаться, вроде, теперь не на кого. КГБисту все же удалось догнать их на своей машине и уговорить выполнить свои обязанности. Установку в Киеве отремонтировали и повезли обратно в зону.

В этом гидромониторе, полученном от шведской фирмы “Вольво”, итальянские специалисты обнаружили заводской дефект. Убедившись в справедливости претензий, итальянские специалисты немедленно прислали еще пять машин, да с запасными моторами. Однако в зоне активно работали лишь 6 отечественных машин и 6 импортных, остальные были в резерве. Их сразу вывезли из Чернобыля, так что они не загрязнились.

И самое высокое начальство беспокоилось о ходе работ, наведывалось частенько. Однажды к площадке, где сооружалась стена в грунте, лихо подкатили несколько “Волг”, за ними также лихо — бронетранспортер с заместителем председателя Совета Министров СССР Гусевым. Мариничев был предупрежден о его приезде. На площадке наводили марафет, на всякий случай запустили в работу даже те машины, которые в это время не были нужны Словом, работа кипела вовсю. “Мы затаились, ожидаем”, — рассказывал мне Альберт Михайлович.

Из “Волги” вышел военный в чине генерал-полковника, стал по стойке “Смирно!”. Мариничев тоже вытянул руки по швам, приготовился доложить обстановку. “Ждем, кому же докладывать — нет никого. Только из БТРа перископ водит по работающим строительным машинам. Потом БТР поехал вдоль трассы стены в грунте. Я иду рядом, чтобы помочь выйти, если понадобиться. Не понадобилось: послышалась команда всем отойти в стороны, БТР разворачивается. И так же лихо, как прибыл, в сопровождении свиты других бронетранспортеров и автомашин он отбыл в клубах пыли”. Рабочие приступили к своему главному технологу: “Мы можем тут работать, а они — нет?” Что на это ответить? Тогда только сам А.М. Мариничев всерьез задумался о радиационной опасности. Но по-прежнему лазал под машины и делал все то, что нужно было делать для успешного решения главной задачи.

...Однажды ночью вдруг стали разъезжаться рельсы под СВД-500Р, и машина стала тихо валиться на бок, в траншею. Казалось, что падение неизбежно, а с ним — и поломки, и прекращение работы. Но с таким исходом, даже вопреки очевидному, да и профессиональному опыту согласиться было никак не возможно — и главный инженер объединения вместе с работавшими в ночную смену стали двумя тракторами вытаскивать агрегат и устанавливать на рельсы. А в это время экскаваторщик с ювелирной точностью выполнял немыслимую операцию: ковшом экскаватора выправлял рельсы. Машину поставили на место. Работы продолжили.

Вдруг — крик на площадке. “Прошлепали” какую-то снабженческую позицию, может быть, арматуру или что-то иное, требующееся немедленно. Виновный стоит по стойке “смирно!”, вытянув шею. Розин кричит: “Как ты себя ведешь? Как ты мог допустить это, и какие тут могут быть оправдания?!” Такая беспощадность действительно была необходима, от точности и оперативности исполнения зависели даже жизни людей, а также производственные сроки, которые в этих условиях тоже становились вопросом жизни, но уже для мирного населения, ради которого и тратили свое здоровье эти профессиональные асы.

— Я не знаю мелочей в работе того времени. Может быть, они стали возникать позже. Но с этими руководителями — Дмитриевым и Розиным — я работал на строительстве Красноярской, Нурекской, Колымской ГЭС. И хотя долгое время я возглавлял трест “Гидроэлектромонтаж”, а в “Союзгидроспецстрое” в какой-то степени новичок, но здесь я увидел высший класс работы, полную самоотдачу, способность решать любые задачи. Не было случая, чтобы на нашем штабе, или в Правительственной комиссии, или в Главснабе Украины, в Средмаше я услышал худое слово о “Гидроспецстрое”. И это — в первую очередь заслуга Н.В. Дмитриева и М.Н. Розина.

Общее мнение: Розин очень уважает рабочих. В Чернобыле он часто собирал их, спрашивал, довольны ли питанием, транспортом, одеждой, не обижают ли. Ведь здесь смены по условиям радиации были короче обычных, 6 часов, остальное время большинство отдыхали на своем острове, в Чернобыле. Там есть беседка. Вот, бывало, соберутся в беседке, начинают говорить о том, о сем.

— Михаил Натанович, пожалуй, был любимцем всех. Он юморист, и даже в самой напряженной обстановке находит время пошутить, рассказать коротенький анекдот по случаю. Например, однажды он дал задание, а какое-то подразделение его явно срывало. “Завтра же выполните задание или со мной пойдете под плиту (под реактор)”, — Все смеялись. — “Что смеетесь?” — “Так под плитой радиации нет”. — И он засмеялся и махнул рукой, — вспоминает заместитель начальника Днепровского управления Д.Н. Гура — Розин вообще горяч, но отходчив, мог отругать — и тут же оттаять и начать разговор в обычном тоне.

Он был в курсе всех чернобыльских дел объединения, или просто с ним решали все вопросы. Его и сегодня единодушно называют трудовой лошадкой, изрядным инженерным потенциалом, с колоссальной выдержкой и трудоспособностью, несмотря на его, казалось бы, не могучий, обычный вид. Я сама не раз исподволь наблюдала его со стороны. Всегда лаконичен; точен в формулировках и быстр в решениях. И ни разу не слышала ни одного на возражения его решениям, командам, даже выговорам. Знающие его подтверждают: талантлив.

“В Чернобыле никому и не надо было повторять задание, как это порой приходится делать в мирных условиях: все у них подготовлено к работе заранее, четко продумано. Надо — придут, попросят электрод или что-то нужное еще, ни на что другое не отвлекаются. Может быть, это объяснялось еще и тем, что старались быстрее закончить работу и уехать” (И.И. Малышев). “Вообще работалось с удовольствием, потому что мгновенно были видны результаты работы” (В.А. Шатохин). “Симулянтов не было. И боязни не было. Выделять кого-то особо нельзя. Все молодцы. Были даже отчаянные ребята, старались все посмотреть — таких приходилось сдерживать, чтобы не лезли туда, куда не надо. Например, бригадир А.Я. Сухин: он работал у нас, а родители его — из Чернобыля” (В.А. Брудный).

Я просила, просила называть имена. Люди ведь должны знать своих героев, хотя бы часть из них. На самых “горячих” участках можно было видеть М.Н. Гордеева, Е.А. Сибирякова и других… Они организовали круглосуточную работу землеройных машин и добились значительного увеличения производительности отечественной и зарубежной техники. Начальник Волжского СУ “Гидроспецстроя” Ф.Ф. Головань при работе провалился в люк, и у него на ноге появилась трещина, но он не уехал до конца вахты, работал с загипсованной ногой, руководил своим подразделением — и это уже в предпенсионном возрасте. В южной части “стены в грунте” механик Дальневосточного управления В.Г. Маслов проводил по несколько смен кряду на монтаже растворного узла. Благодаря усилим его и сменных механиков из других управлений растворный узел ввели досрочно. Он обеспечивал работу сразу нескольких растворных агрегатов объединения. А.Н. Шама (начальник Ровенского участка "Гидроспецстроя”), В.М. Матько (прораб), И.С. Трофимчук (начальник Можайского участка), машинисты бетононасосов Илюхин, Шабанов, Щербаков, Видинеев, Половинкин, Балабушка, Горохов — “мужики нормальные”, как о них с особой симпатией говорят работавшие рядом… И они здесь! А ведь еще на днях эти люди строили подфундаментную плиту, вроде бы достаточно...

— Этот период в моей жизни был самым сложным. Муж сначала даже не предполагал, что я нахожусь именно там и позже удивлялся: “Тебя-то как туда затянуло, ты-то чего там делала?” Но для меня за 20 лет работы в "Гидроспецстрое” это было вместе с тем и самое светлое время: как никогда чувствовала себя нужной, знала свое истинное место, — вспоминает начальник отдела кадров Днепровского управления С.В. Калачева. — Когда произошла авария, я работала в Североморском управлении “Гидроспецстроя”. Сын поступил в Полтаве в военное училище, я была рядом в отпуске, и вдруг телеграмма: "Вернуться в управление для получения командировки”, — ехать в Чернобыль. Могла отказаться. Но я — украинка, и беда на моей родине. У меня даже вопроса — ехать или не ехать — не возникло. В штабе Минэнерго в Киеве мне дали другую одежду и сказали, на какую речную “Ракету” я должна идти. В Чернобыле знали уже о моем приезде, потому что вахтовавшая до меня женщина, Чернавцева, из Колымского управления пробыла уже там свой срок. Начальник отдела кадров при штабе стройки — это много. В отделе кадров концентрируются сведения обо всей работе любого командированного, включая его питание, поселение в общежитие, одевание и переодевание каждого. С первого дня я почувствовала себя, как на передовой линии фронта, как на войне. В то время было просто не принято говорить об “объективных причинах” невыполнения задания — если такие разговоры начинались, говорящего сразу обрывали, и у этого человека уже не возникало желания “вешать лапшу на уши”. Сама обстановка была экстремальной и заставляла людей относиться к делу серьезно. Все понимали, что работать надо быстро, четко и качественно. Конечно, людей собрали из всех подразделений объединения, набрали достаточно механизмов, тут проблем не было. Но главное, все-таки, в оперативной и четкой организации работ и в общем душевном подъеме: у всех, кто туда приехал, было чувство долга и ответственности. Понимали, что нужны. “У меня до сего дня сохранилась куча документов и телефонограмм за подписью Н.В. Дмитриева. С кем он только не связывался! (М.П. Дружинин).

Н.В. Дмитриев проводил оперативки более сухо, чем М.Н. Розин, притом с его некоторой внешней (скорее всего, напускной) суровостью — очень уж велик груз оказался на плечах этого начальника. И — ответственность. Ежедневные штабы объединения — на них присутствовали по 30-40 руководителей подразделений — проходили четко и жестко, истинно заседание военных штабов. Правительственная комиссия также безапелляционно требовала ежедневного рапорта-отчета о проделанном, как фронте. И благополучие подчиненных тоже зависело в первую очередь от начальника объединения, его оперативности, заинтересованности и доброты.

Все замечали, что внешне Дмитриев за эти месяцы как будто не изменился. Но приглядевшись, можно было заметить и большую усталость. По неделям исчезал голос под действием радиации. Он, да и многие другие, разговаривали шепотом. Но в самый пик работ оба первых руководителя объединения постоянно были на самых горячих участках. И в вопросах, требующих безотлагательного решения, были беспощадны.

...В 1991 г. я была в Вышгороде для встречи с ветеранами Чернобыля из Днепровского управления “Гидроспецстроя”. Прораб М.П. Черных взял меня в свою машину, чтобы съездить в Киев. Остановились на площади Леси Украинки, напротив здания Обкома партии. Оказывается, там “Гидроспецстрой” и Метрострой прокладывали наклонную шахту. На площадке стояло высокое металлическое сооружение, вроде ажурной нефтяной вышки.

— Та самая итальянская “Касагранде”, которая работала в Чернобыле на стене в грунте, — сказал Михаил Павлович. — Здесь она делает стену в грунте для новой линии метро. Вахта углубится до 40 метров, а наполнится не бентонитом и глиной, как в Чсрнобыле, а бетоном, потому что по назначению эта стена не столько противофильтрационная, сколько несущая. Здесь грунтовые воды невелики.

В 86-м, когда работы на Чернобыльской площадке закончились, заказанное оборудование СВД-500Р еще продолжало поступать в Днепровское стройуправление. Его принимали в Вышгороде, в Каневе, но отправлять в Чернобыль нс понадобилось.

Позднее заказ лишнего оборудования относили к числу промахов Правительственной комиссии. Может быть, он действительно не был оправдан и объяснялся привычными для советского периода недопоставками: закажешь 10 — придут 5. Но в то время экспериментировать было некогда. Да и опыт, к сожалению, подтвердился, пришло машин меньше, чем заказывали, хотя и, по сути, в избытке. Нельзя было рисковать и по радиационным условиям. Никто не знал, сколько времени машины смогут работать почти рядом с разрушенным реактором. Удачно, что по окончании работы в Чернобыле удалось машины отмыть и привезти в Вышгород. Но тогда предвидеть это было нельзя. В итоге, СВД-500Р и “Касагранде” легли тяжелым бременем на объединение: по окончании эпопеи каждую производственную планерку начинали с вопроса о том, что сделано для продажи этих машин другим предприятиям. Да, они понадобились и на следующих стройках объединения. Но — не все.

* * *

Но и в Чернобыле для объединения “Гидроспецстрой” на этом работы не закончились. В 1987 г. прораба А.Б. Соболевского вызвали на заседание Правительственной комиссии — в тот момент поблизости не оказалось высокого начальства из объединения. Вопрос задали строгий: “Как разрушить вашу “стенку”? От Рыжего леса идет поток воды, упирается в нее и затапливает кабельные каналы”. Соболевский ответил, что стена цельная, в ней оставлены проходы. И вообще надо определиться, в чем причина.

Сделали исследование и обнаружили, что в пруде-охладителе уровень воды выше, чем в грунтовых водах, следовательно, вода у “стены в грунте” подниматься вообще не может — ведь строители одновременно с сооружением стены специально бурили пьезометрические и дренажные скважины... После этого вопрос о ломке стены заглох.

Пьезометрическим называют уровень грунтовых вод, находящихся в земле под давлением. Для наблюдения за его колебаниями бурят скважины. После аварии с помощью таких скважин стали наблюдать и за миграцией радиоактивности от могильников в окружающие породы: важно вовремя заметить появление радионуклидов в грунтовых водах (если это произойдет). Наблюдение вели службы ПО “Комбинат”.

Грунтовые воды здесь довольно высоки, и для борьбы с ними еще в процессе сооружения АЭС создавали системы водопонижения. Они действовали постоянно. Однако после катастрофы оказались отключенными. Следовало отыскать места повреждений.

Чтобы уровень грунтовых вод опустить хотя бы на пару метров, и построили системы водопонижения. Этого оказалось достаточно. Во всяком случае, таковы результаты исследований и систематических наблюдений. И на соответствующих картах хорошо видно, что подводящий и отводящий каналы станции в нормальных условиях действительно не оказывали влияния на уровень грунтовых вод. Однако авария, а следом работы по ликвидации ее последствий как-то повлияли на эту систему. Но как?

— Систему водопонижения до аварии на чернобыльской площадке делали мы, то есть “Гидроспецстрой”. Я хотел посмотреть, в каком она состоянии и что может потребоваться от нас теперь. Из ИТР я, Володя Терентьев и Алексей Винокур прикинули, что для этого нужно сделать. На этом наша спокойная жизнь закончилась, — вспоминает Соболевский, — Винокур пошел в бункер (подвальное помещение под зданием административно-бытового корпуса №1 — АБК-1). Там находился “офис” многих больших начальников. Винокуру дали в распоряжение БТР и солдат. Они лазали по территории станции, искали повреждение в сети и действительно нашли где-то около первого или второго энергоблока. За это время дозиметр-накопитель Винокура набрал 20 рентген.

Часть документации в момент аварии оказалась утраченной — испорченной в процессе тушения пожара или погребенной в реакторном отделении четвертого блока. Поэтому “свои” скважины инженеры из Днепровского управления отыскивали и в июне. Им помогали их же рабочие и военные. В то время все были настолько увлечены общим делом, что не интересовались именами друг друга — не до того. К счастью, прорабу В.Н. Неучеву запомнился майор Швец из Московского военного округа. Однако многие герои остались безымянными... Как во время войны. Сколько я ни спрашивала, часто не удавалось прояснить ни одного.