После Чернобыля

ВЗРЫВ

Рассказывает водитель управления строительства Чернобыльской АЭС Николай Сидоров. Его рассказ не был запланирован. Такое везение невозможно предвидеть. Николай вез меня из г.Чернобыля в Киев, к поезду. Дорога длинная, и мы разговорились. Оказалось, что он до аварии жил в городе энергетиков Припяти и работал водителем в местном отделении милиции.

— Около часу ночи 26 апреля 1986 г. я со своим начальником отправился на станцию к пруду-охладителю “охотиться” на браконьеров, которые часто ловили там рыбу втайне от рыбного хозяйства. Ехали мы неторопливо: вся ночь впереди.

Вдруг услышали глухой взрыв — и с крыши четвертого энергоблока, как из жерла вулкана, стали вылетать сверкающие сгустки. Они поднимались высоко вверх. Это было похоже на фейерверк и совсем не страшно. И, как во время фейерверка, сгустки рассыпались многоцветными искрами и падали в разных местах. Я остановил машину, открыл окно, и мы долго смотрели на это зрелище. Сначала в голову не приходило, что это разрушился реактор. Поняли только: произошла какая-то авария. Спросить было не у кого. Рация не работала.

Воздух был раскален. Казалось, дышишь жаром от горячего песка или вернее — от раскаленной сковороды. Но уезжать не хотелось. Как завороженные, мы смотрели в окно машины.

Вскоре над энергоблоком поднялось облако, вытянулось по горизонтали в черную тучу и пошло в сторону дороги. Из этой тучи на землю капали мелкие-мелкие капли и уходили в песок. Я хотел проехать по дороге под тучей. Но начальник сказал, что не стоит искушать судьбу, и мы обходной дорогой вернулись в Припять. Там все было спокойно. Но люди с балконов, с тротуаров смотрели в сторону АЭС и удивлялись. Говорили, что произошла авария. Но никто не знал, какая именно.

Мне приказали снова поехать на станцию за нашими дежурными из милиции. Я привез их в Припять. А сам еще несколько раз ездил туда — просто посмотреть, да и не я один.

Одежду приказано было сменить: она была радиоактивной, как принято говорить — “грязной”. Я переоделся в костюм, который взял из дома. Никаких “лепестков” для защиты органов дыхания мы тогда не знали. Ездили в обычной одежде.

С утра 26-го милиция получила приказ перекрыть дороги, никого не впускать в город, не выпускать и не вступать в обсуждения. Я тоже стоял в оцеплении. Люди спрашивали, что произошло, почему не пускают. Мы отвечали, что не знаем. Мы действительно не могли ничего объяснить. О своей ночной поездке я не рассказывал.

Жене посоветовал собрать в сумку вещи и держать детей при себе. Вечером я вывез их в деревню к матери. Позже мы эвакуировались в Ровно, как и многие другие. Жена предлагала воспользоваться служебной машиной и вывезти часть самых необходимых вещей. Но я отказался: нас эвакуировали “на пару дней”, да и не положено брать служебную машину. Мы не взяли ничего. А квартиру опечатали. Я вообще человек исполнительный. Что требуется, то и делаю.

Мы ехали вечером по безлюдному шоссе почти в полной темноте. Конец ноября 1988 г. Время от времени хлопьями шел снег и таял. Дорога была скользкой. Но он вел машину мастерски. И ни разу не возроптал на необходимость работы в такой поздний час. А ведь это из-за моих затянувшихся чернобыльских разговоров мы выехали не в пять, а в восемь часов вечера.

— Говорят, что кое-кто из припятской милиции злоупотреблял служебным положением, говоря просто — мародерствовал. Это правда?

— Припятская милиция берегла город. Мы его очень любили. Но позже приехала бригада из Одессы. О них я ничего не могу сказать, не знаю. Через несколько дней и меня отправили в киевскую больницу. В справке было написано: “42 бэра”. Их вычислили по тем маршрутам, где я был. Другим писали примерно столько же. Когда надо было выписываться, то велели одеться в другую одежду. Но у меня теперь ничего не было. Я написал сестре, и она купила все — ботинки, белье, костюм. В этом я уехал в Ровно к семье. Выходит, из-за аварии я сменил три своих костюма. Работал в Ровно некоторое время, но потянуло домой. Я и попросился в “зону” водителем.

Рассказывают очевидцы — работники станции: Сначала послышался гул — такой бывает при сильном выбросе пара — явление обычное, на него не обратили внимания. Потом грохот, похожий на взрыв, другой, третий — они часто следовали один за другим. Черный огненный шар взвился над крышей второй очереди станции (энергоблоки № 3 и 4).

Валентина Поденок — жительница Припяти: вечером в пятницу зачиталась часов до двух ночи. Взрыв она не слышала. Зазвонил телефон. Сняла трубку и услышала “голос” автомата: “АЗ-5 на четвертом блоке”. Муж был в отъезде — и она не прореагировала на сигнал. Сын рано ушел в школу. Выглянула на улицу. Машины мыли раствором мостовые и тротуары. На тротуаре стояли двое мужчин.

— Я зашла на почту и дала какую-то семейную телеграмму. Они внимательно на меня посмотрели, тоже вошли на почту и, выйдя, опять стали меня рассматривать. Потом я услышала разговор: “От женщин пошли звонки. Говорят, увидели издали станцию и спрашивают, что им делать. Им отвечают: “Сидите дома и мойте полы...” (В атомных городках и домохозяйки понимают, что предупредительное мытье полов — профилактическая мера или способ избавиться от радиоактивной пыли.) Ну, я вымыла заодно и балкон, постирала белье, да на балконе же и повесила — не знала, чем еще заняться. Из школы вернулся Алешка, принес две таблетки: “Мама, это нам дали, я и для тебя взял”. Радио ничего интересного не сообщало.

Поразительная непоследовательность: меры предосторожности приняли правильные, а об опасности не предупредили. Ранняя весна. Все в зелени. Молодая листва источает чудный аромат. На днях открылся новый торговый центр. Рядом под открытым небом поставили столики, накрыли скатертями. Привезли огурцы, открыли широкую торговлю прямо на улице. А местное радио молчало.

В некоторых домах женщины организовались сами, мыли подъезды.

В Киеве повышение радиоактивного фона зарегистрировали в Институте ядерных исследований Академии наук Украины до получения официального сообщения об аварии на ЧАЭС. Решили, что неполадки произошли на их собственном небольшом реакторе. Узнав истинную причину, сразу создали группу специалистов по спектральному анализу и стали контролировать альфа- , бета- и гамма-радиоактивность в Киеве и Киевской области. Образцы почв, воды, воздуха, пробы молока с заводов доставляли в институт для экспресс-исследования. Работали круглосуточно. Смены не просил никто, хотя многие специалисты дозиметрической службы института — женщины.

На территории ЧАЭС у самого завала люди перешагивали через высокоактивные обломки, как через кучки мусора. А позже из-за высокого уровня радиоактивности там не могли пройти роботы: “сходили с ума”.

Один из очевидцев рассказывал: “Я пошел вокруг АЭС и вскоре начал задыхаться. Что же должны были испытывать те, кто внутри здания по нескольку часов не просто находился, а исполнял свои служебные обязанности?”

О подвиге пожарных, военных написано много. А мне хотелось бы вначале рассказать об энергетиках: эксплуатационниках, строителях, монтажниках. Многие после аварии работали на самых трудных участках, выполняя самый большой, я бы даже сказала,— основной объем работ. Мне довелось не раз за эти годы побывать в Чернобыле и на АЭС, в первые же месяцы — читать объяснительные записки непосредственных участников “той” ночной вахты 26 апреля, их личные дела в отделе кадров, выуживать по слову у очевидцев, бывать вместе с ними на рабочих местах, присутствовать на совещаниях... Труд этих людей тоже следует вписать в счет, ло которому пришлось платить за аварию на Чернобыльской АЭС.

Из объяснительных записок очевидцев — работников ночной смены взорвавшегося блока: “Блочный щит управления четвертого энергоблока сильно тряхнуло. Связь перестала работать. Потолок то поднимался, то опускался”.

Мастер электроцеха А.А. Бордали, услышав удар, побежал к приборным панелям, на которые выведена информация о работе генераторов, и увидел, что там все нормально, только указатели реле “Технологические защиты” отказали в сработанном состоянии. Хотел выйти в турбинный машзал, но остановился перед сплошной стеной пыли, всполохами огня, висящими на арматуре кусками бетона. Не удалось пройти и на центральный щит управления второй очереди станции. Увидел мастера Сурядного, и они вместе попытались добраться до блочного щита управления четвертого блока... Их вернул дозиметрист. Вернулись в лабораторию, позвонили заместителю начальника цеха Лелеченко — он приказал уходить из зоны.

Инженер Чернобыльской пуско-наладочной организации А.П. Чумаков, почувствовав вибрацию, выглянул в окно, увидел сноп искр и летящие непонятные “куски”. Стал наблюдать, куда они падают и где вызывают пожар. Услышал гул, треск и два глухих удара в районе энергоблока № 3.

Из объяснительной записки А.И. Агулова, старшего оператора главных циркуляционных насосов энергоблока № 2: “В 1 час 15 минут я и СИМ (старший инженер-механик) пошли в помещение № 412. Приблизительно через 10 минут услышали грохот. Посыпался бетон, захлопали двери. Мы выбежали из помещения и увидели, что все в пыли, освещение очень слабое. Но грохота уже не слышали. Дверь в помещение № 402 энергоблока № 4 завалена; в помещение № 208 течет вода. Затем я вернулся на рабочее место в помещение № 523. Операторы уже сделали обход работающего оборудования. В 2 часа 00 минут начальник смены РЦ (реакторного цеха) Валерий Перевозченко, старший инженер-механик Саша Ювченко и я пошли на четвертый энергоблок и пытались попасть в операторскую (помещение № 435). Приблизительно в 4.00 по распоряжению начальника смены блока Ю.Э. Багдасарова мы покинули помещение № 523 и перешли на блочный щит. Приблизительно в 6.30 я ушел в санпропускник для переодевания, затем был направлен в убежище.

— Вот так скупо, словно об обыденном, описал свои действия Агулов,— прокомментировал позже его записку его товарищ по работе Г.И. Рейхтман. — А ведь было страшно, и он работал. Он не просто ушел. Он действовал четко и по инструкции, и по долгу совести. При этом забрал из аварийного блока всю оперативную документацию.

То, что пережил персонал четвертого энергоблока, с трудом поддается описанию... Все видели по телевизору изображение поврежденного здания. Крыши нет. Часть стены разрушена... В реакторном отделении почти сразу погас свет. Телефон отключился. Рушатся перекрытия, стены. Пол дрожит. Помещения заполняются то ли паром, то ли туманом, пылью. Вспыхивают искры короткого замыкания. Всем ясно, что радиационный фон очень высок. Но какой он? Приборы зашкаливают. Повсюду течет горячая вода — значит, прорван первый контур, и вода радиоактивна... А ведь там работали люди. С завтрашнего дня многим предстоял отпуск.

Естественная реакция живого организма: спасаться, бежать куда глаза глядят... Но не бежал никто. Им предстояло не просто выдержать, но еще принимать решения, выполнять необходимые действия.

На станции было около двухсот комплектов дозиметрических приборов с разрешающей способностью до 100 рентген и 3 прибора-индикатора. Еще специальный аварийный запас находился между третьим и четвертым энергоблоками. Но доступ к нему был уже перекрыт. Это — нарушение инструкции. Приборы полагается хранить в бункере, а не на блоке. Интересно, что никто из администраторов отдела труда и техники безопасности наказан не был. Вероятно, они скрыли истинное количество дозиметров.

К утру стало ясно уже всем, что разрушен и сам реактор, а не только окружающие его помещения.

Ни один человек в ночной смене ни на одном из энергоблоков без приказа не покинул здание. Но ведь кто-то эти приказы отдавал... Однако прежде чем дать приказ “отступления”, составили график дежурства на всей станции. А там работа не прекращалась.

Из служебной записки заместителя начальника РЦ-2 (реакторного цеха второй очереди) В.Д. Шкурко: “При выяснении обстоятельств спасения оборудования четвертого энергоблока и спасения персонала смены № 2 РЦ-2 Валерий Иванович Перевозченко, старший инженер-механик Александр Петрович Ювченко, старший инженер по управлению реактором (дублер) Виктор Васильевич Проскуряков, оператор центрального зала и РЗМ Анатолий Харлампиевич Кургуз проявили мужество и героизм. В результате их самоотверженных действий было выяснено состояние основного оборудования блока, и выведен из опасной зоны персонал, не задействованный в ликвидации аварии. Сами они получили большие дозы облучения и находятся в тяжелом состоянии. Их действия подготовили почву к рациональным действиям по ликвидации последствий аварии и позволили сохранить персонал смены пригодным к выполнению производственных задач. За проявленные мужество и героизм В.И. Перевозченко, А.П. Ювченко, В.В. Проскурякова, А.Х. Кургуза считаю необходимым представить к правительственным наградам. Шкурко”.

Свидетели той ночи не любят ее вспоминать. Но кто-то ведь должен рассказать правду людям. Исключения были: охотно и тепло говорили о других — тех, кто принял на себя главный удар. Начиная со 2 мая 1986 г. в течение четырех послеаварийных лет периодически в 30-километровой зоне и вне ее, на самой станции я наблюдала ход работ, разговаривала с людьми всех рангов, знакомилась с документами. Я могла бывать всюду, где считала нужным, как сотрудник Пресс-центра Минэнерго СССР. Постепенно сложилась довольно ясная картина происшедших событий. Появилась и потребность о них рассказать.

Многие герои той ночи сознательно отдали свои жизни за нас, наше здоровье, покой, за будущее планеты. Вырвали из груди свое сердце подобно легендарному Данко. Расскажу лишь о некоторых из них.