После Чернобыля

ВОЗРОЖДЕНИЕ

Перед памятью павших,

Перед совестью нашей,

Перед этой землей мы честны.

Нам весь век будут сниться

В респираторах лица —

Невеселые сны...

Это написал “выгоревший” инженер ЧАЭС Владимир Шовкошитный. Возможно, он первым из поэтов получил моральное право произнести такое. На эти слова написана песня.

Владимир Шовкошитный — не исключение на Чернобыльской атомной станции. Здесь он проработал 8 лет после службы в армии. Не будь аварии, он работал бы и дальше, как все: 24 апреля 1986 года защитил в Москве диплом инженера по специальности “Атомные станции и установки”. Пел бы песни вечерами своим коллегам-энергетикам — среди физиков, вообще “технарей”, немало лириков... Через два дня после защиты диплома из Москвы Владимир спешил ТУДА. Родился на Украине. Окончил техникум и работал геологом в тайге Хабаровского края. В армии служил на Дальнем Востоке. Но потом поступил учиться в Киевский политехнический, откуда перешел в Московский вуз... Он возглавил одну из групп по дезактивации третьего энергоблока ЧАЭС. Дезактивация — среди самых опасных дел в Чернобыле. И когда ему пришлось уйти из зоны, Шовкошитный пошел учиться искусству литератора. Первым возглавил украинский союз ликвидаторов Чернобыля, был избран депутатом Государственной Думы Украины. И он имеет моральное право на свои “Колокол Чернобыля”, “Реквием”, на поэму “На следующий день”...

В предисловии к первому сборнику стихов Шовкошитного, вышедшему в Киевском издательстве “Молодь”, поэт Борис Олейник написал: “В книге — правда, какова она была и есть... В отличие от поэтов профессионалов, откликнувшихся на трагедию, в стихах Шовкошитного не стонет заплаканно-растерянная интонация. При всей своей остроте, резкости естественной опечаленности они исполнены той непоколебимой веры в победу над обстоятельствами, которые всегда, во все времена укрепляли мужество солдата”.

“Ах, Апокалипсис — Чернобыль!

Ах, надо запретить АЭС!..

Спокойно! Вспомните, что Нобель

Не зря короновал прогресс.

Умолкните. Не рвите души —

Тем, кто прикрывшись “лепестком”,

Без громких слов и малодушья

Шагал в реакторный пролом,

Собою Землю закрывая!

Им, обыватель, поклонись —

Как и у всех, у них такая же

Одна — единственная жизнь.

Но жизнь, исполненная смысла!

Из поэтов и литераторов, участников работ по ликвидации последствий аварии, прежде живших в Припяти и работавших на АЭС, сложилось творческое объединение “Прометей”.

И в то же время “красивые” слова у чернобыльцев вызывают своего рода аллергию. Как и фальшь. “Только попробуйте написать, что я совершила героический поступок, вернувшись на станцию. Я вам такое опровержение накатаю, что вас сразу же с работы уволят”, — заявила в мае корреспонденту журнала “Работница” Г. Жаворонкову Елена Николаевна Дейнега, непререкаемая хозяйка цеха дезактивации на ЧАЭС, успевавшая без проблем пропустить через свои санпропускники едва ли не одновременно тысячи “грязных” мужиков; сорокалетняя красавица, властная и по-матерински сердечная. “Свой парень” — называют таких мальчишки.

— Я не геройствовать вернулась, а вернулась домой. Потому что когда твой дом горит, то от пожара не бегут, его тушат. Вы вот про Аллу Самойленко из нашего цеха напишите, она здесь с 1978 года. И в тот день тоже две смены отработала. Когда нас эвакуировали, у нее слезы ручьем текли. Думаете, от страха? Если бы ей страшно было, она бы потом не приехала. От жалости к нашей станции, к нашему городу. Все четыре блока пускали вместе со всеми. У Аллы муж — начальник отдела радиационной безопасности. Ни на секунду не покинул станцию, выводил людей, действовал по инструкции и без нее — на такой случай всех инструкций не напишешь. И про Настю Кеуш напишите... Другой земли для нас нет. И дома другого нет. Вернемся, когда будем уверены, что страшная беда уже позади. Над этим ведь такие умы работают! И академики, и министры. Неужели не спасут всю эту красоту? Спасут!” — Сказала без всякой торжественности.

Сложнейший это инструмент — своя совесть. С членом парткома станции С.К. Парашиным я познакомилась в Чернобыле через месяц после аварии — он по моей просьбе организовал перефотографирование со служебных удостоверений портретов особо отличившихся энергетиков ЧАЭС в ночь аварии, в том числе и погибших. Другого источника для получения портретов тогда просто не существовало. Благодаря ему, по сути только по этим фотографиям, стал широко известен облик большинства первых героев- энергетиков ЧАЭС. Некоторые из них опубликованы в этой книге.

Казалось бы, мелочь: пересняли, отпечатали. Так в обычной, мирной жизни. Но тогда... фотолаборатория осталась на АЭС, пользоваться ею было практически невозможно. Служебные удостоверения тоже находились на станции, в очень “грязном” помещении. Жили энергетики в Сказочном. Им в то время было не до фотографирования. Не знаю, как сумел Парашин за сутки организовать дело, кого просил. Но только практически в тот же день к вечеру фотографии принесли в чернобыльский дом, где я тогда остановилась.

Очень большим уважением народа пользуется этот внешне не броский, скромный человек. Авторитет его еще возрос в мае 1988 года, когда Парашин отказался представительствовать на городской партийной конференции, хотя его кандидатуру единогласно предложило общее собрание ЧАЭС.

— Я как член парткома станции чувствую свою моральную вину в аварии и потому не могу представлять коллектив на партийной конференции, — заявил он. Позднее он был избран секретарем парткома ПО “Комбинат” — “хозяина” всей 30-километровой зоны. Теперь — директор ЧАЭС. Были и такие секретари парткомов.

И он имел моральное право выступить в Киеве в июне 1986 г. на заседании бюро обкома КПСС уже в роли секретаря парткома ЧАЭС: “Взрыв разрушил не только машину. Он разрушил организацию управления энергоблоком. Эвакуация усилила это разрушение. ...Мы были избалованы надежной, устойчивой работой нашей АЭС. И успокоились. Но экстремальная ситуация потребовала призвать новых людей”. — “Да, необходимы люди с другим уровнем мышления и новая техника, — подтвердил секретарь парткома УС ЧАЭС В.И. Холоша (в прошлом — работник ЧАЭС, сегодня — министр Украины по вопросам защиты населения от последствий аварии на Чернобыльской АЭС). — Авария приобрела глобальный масштаб. Это — первая в мире авария такого рода, и наш персонал вынужден был, притом неожиданно, принимать решения тоже мирового масштаба и мирового значения. Однако на всем земном шаре кадры электростанций не были рассчитаны на идеальное решение всех аспектов такого рода проблемы, какая встала перед чернобыльцами впервые в мире. Но если произошло событие глобального значения, то и относиться к нему следует с уровнем мышления соответствующего масштаба. Это относится к Госснабу СССР и некоторым другим организациям. На деле же многие возникшие в связи с аварией проблемы станция в течение месяца решала только своими силами”.

Высшее руководство Чернобыльской АЭС сменилось полностью сразу. На место погибших, а также “выгоревших” руководителей среднего звена встали их заместители, а также вчерашние стажеры, уже подготовленные к этим должностям. Все они высококвалифицированные специалисты. Авария всех их потрясла до глубины души, возмутила. Рассказывают, что 26-го на них самих страшно было смотреть: отрешенный взгляд, побелевшие лица, неестественно выпрямленные спины. Но у них были ясные головы.

Через день-два после аварии приехал в Чернобыль главный инженер Балаковской АЭС Н.А. Штейнберг. По дороге на Украину ехавшие с ним видели, что и он — потрясен, и не только самим фактом аварии. Чернобыльская АЭС — его “Almamater”. Здесь его очень ценили и просто любили, и эти чувства со временем не ослабли. Из Москвы тем же спецрейсом летел в прошлом заместитель главного инженера Чернобыльской, позже главный на Балаковской, а теперь на Запорожской АЭС. Т.Г. Плохий — на такую же роль он летел в Чернобыль. А с 27 мая на эту должность заступил Н.А. Штейнберг. Временно стал директором ЧАЭС ее прежний заместитель директора, теперь же директор Запорожской АЭС В.К. Бронников. Вскоре на эту должность прибыл постоянный директор Э.Н. Поздышев.

Во второй половине мая принял трудное директорство на Чернобыльской АЭС Э.Н. Поздышев, приехавший со Смоленской АЭС, где он тоже был директором. Э.Н. Поздышев в атомной энергетике к тому времени проработал четверть века. Он строил и эксплуатировал Ленинградскую, потом Курскую АЭС. Нормальная карьера для профессионала: от инженера, выпускника Ленинградского университета, по всем ступеням. В настоящее время — президент концерна “Росэнергоатом”, то есть “хозяин” всех действующих электростанций России. В 1995 г. в Париже был избран первым от России президентом ВАНО (WANO) — Генеральной Ассамблеи всемирной ассоциации операторов атомных электростанций — организации, основанной по предложению СССР вскоре после чернобыльской катастрофы. Поздышев и Штейнберг проработали на ЧАЭС долго — до февраля 1987 г.

...“Как жить? С ощущением последнего дня и всегда с ощущением вечности”, — сказал писатель В. Абрамов. В Чернобыле 1986 никто не произносил громких слов. Никто не звал “За Родину, вперед!” Никто не кричал: “За нами — Планета!” Работали молча. Буквально: с Родиной в сердце, с Планетой в душе.

— Сегодня признаюсь: то, что я увидел, приехав в Чернобыль в конце апреля 86-го и чуть позже, когда я уже разобрался в происшедшей на блоке физической ситуации, вызывало тогда одну и ту же мысль: “Почему я вижу живых чернобыльских энергетиков? Почему они живы?” Но, узнав обстоятельства той ночи, понял: живущих спасли те, кто лежит здесь. Нам еще долго придется завоевывать доверие людей к атомной энергетике, завоевывать доверие человечества нашей хорошей работой, — сказал на Митинском кладбище 26 апреля 1988 г. начальник главка Минатомэнерго СССР Е.И. Игнатенко (в настоящее время вице-президент концерна “Росэнергоатом”).

Доктор физико-математических наук Е.И. Игнатенко был членом Правительственной комиссии, председателем межведомственной комиссии по пуску первого и второго энергоблоков, по приемке “саркофага”, затем генеральным директором ПО “Комбинат”, включающего и саму АЭС, — по сути, “хозяином” 30-километровой зоны. Он, конечно, хорошо понимал смысл виденного. Говоря о погибших, он имел в виду в комплексе действия персонала станции.

Слово взял лейтенант А.Ф. Мельников:

— Память о них будет всегда жить в наших сердцах. Их подвиг — это пример служения долгу. Мы знаем, что эксплуатационники сделали все от них зависящее для ограничения масштабов аварии. Знаем, что шестеро пожарных получили смертельные поражения, пытаясь загасить бушующее пламя. Остальное было настолько глухо для посторонних, что население нашей страны искренне верило, будто в Чернобыле никто кроме военных не работает.

Действительно, все мы, непосредственно не связанные со станцией, почти ничего не знали (и даже вообразить себе не могли!), что сразу после аварии многие эксплуатационники ЧАЭС должны были по-прежнему приходить на свои рабочие места и делать все необходимое нс только на сохранившихся в целости агрегатах, но даже на четвертом энергоблоке. С ними в этом пекле работали ученые.

Директор Чернобыльской АЭС В.П. Брюханов после аварии был отстранен от кресла. Но первое время оставался на станции, пытаясь быть полезным. Я увидела его 2 мая 86-го в здании Правительственной комиссии в Чернобыле, попросила разрешения немного поговорить. Брюханов согласился.

— Персонал первого, второго и третьего энергоблоков работал на своих местах до тех пор, пока не получил приказ остановить машины, как говорится, пока этих людей оттуда не выгнали или не вынесли. Все три энергоблока полностью в рабочем состоянии... — Помолчал, потом с болью в голосе: — Но как же люди там будут работать? Ведь “грязь”!

Немного позже на стенде в коридоре административно-бытового корпуса (АБК-1) Чернобыльской АЭС каждый желающий в течение года мог видеть список наград чернобыльским героям. Назовем хотя бы первые 10 имен. Самым почетным орденом — Орденом Ленина — награждены: Э.Н. Поздышев — директор, А.Г. Лелеченко — заместитель начальника электроцеха (посмертно), В.Г. Смагин — начальник смены энергоблока, А.Х. Кургуз — старший оператор реакторного цеха (посмертно), В.И. Лапатюк — дежурный электромонтер (посмертно). Орденом Октябрьской революции: Н.В. Бекешко — начальник смены, В.Г. Ковалев — старший мастер турбинного цеха, М.В. Кострыгин — старший оператор реакторного цеха, А.И. Баранов — старший электромонтер электроцеха (посмертно), Н.В. Гриценко — старший мастер электроцеха...

И далее — награжденные орденами Трудового Красного Знамени, Знак Почета, медалями. Следом за многими фамилиями в скобках значится: “посмертно”...

Те, кто хорошо знаком с описываемыми событиями, убеждены, что каждому из действующих лиц той ночи, а затем каждому ликвидатору первых месяцев после аварии (эксплуатационнику, энергостроителю, военному) медаль вручать можно не глядя. А если оглянуться да посмотреть в глаза — то и орден... Видно, на всех орденов не хватило. А жаль. Вероятно, поэтому первое время списки награжденных считались секретными... Но люди на ЧАЭС не могли этого понять.

“Что сделаю я для людей?! — сильнее грома крикнул Данко. И вдруг он разорвал руками себе грудь и вырвал из нее свое сердце и высоко поднял его над головой... И вот вдруг лес расступился перед ним, расступился и остался сзади, плотный и немой, а Данко и все люди сразу окунулись в море солнечного света и чистого воздуха, промытого дождем”. Это из сказки А.М. Горького, всем нам известной с детства.

В служебном самолете, на котором мы летели 2 мая 1986 г. в Киев, были работники Чернобыльской АЭС. Они возвращались из Москвы после недельного лечения, связанного с аварией на электростанции. Почти все — участники событий “той” ночи. Большинству предстояло вернуться именно на станцию. Мастеру электроцеха Д.И. Перчу 31 год. На Чернобыльской АЭС к тому времени он проработал семь лет как представитель предприятия “Львовэнергоремонт”. Я попросила рассказать, как все происходило.

— Мы работали в машинном зале четвертого энергоблока, смена наша началась в 0 часов, — рассказывает Дмитрий Иванович. — Все поняли, что произошла авария и сразу как-то внутренне сосредоточились, собрались. Страха не почувствовали: некогда было. Паники, растерянности не было и в помине, думать о себе как-то не приходило в голову. Наоборот, стали внимательнее, заботливее относиться друг к другу, если это нужно было. Обе турбины четвертого энергоблока уже были нормально остановлены. Люди готовились к обычной профилактике. Но смена — несколько человек — работала. Я, например, собирался проверить состояние турбогенераторов. Уже провел инструктаж со своими подчиненными. Приступили к работе. Но вот пришла беда — собрались вместе, обсудили свои действия, без суеты принялись за работу. В больнице я разговаривал с персоналом реакторного отделения: там тоже работали деловито и организованно. Мы узнали, что нашим семьям оказана помощь. У меня жена и двое детей. Но где они, как устроены, здоровы ли? И в больнице мы опять были единым коллективом, поддерживали друг друга. Никто не пал духом. Если это нужно, каждый и сейчас готов работать. Не могу выделить кого-то, проявившего наибольшее самообладание, как не могу выделить и наиболее работоспособного в тот момент, героя. Да и нужно ли такое определение? Все в равной мере делали свое дело на своем месте.

Американский журналист Майк Давидоу в мае 86-го в 90 километрах от Чернобыля, в санатории “Лесная поляна” встретился с работниками одной из смен, участвующих в ремонтно-восстановительных работах на ЧАЭС. Он предоставил свой репортаж редакции еженедельника “За рубежом”. Вот краткие выдержки из репортажа:

“Этот негромкий героизм, о котором умалчивает пресса большого бизнеса, как она замалчивала мужество их отцов и матерей в годы “неизвестной войны” (неизвестной войной в США иногда именуют Великую Отечественную войну советского народа против гитлеризма, поскольку американская печать очень мало писала о боевых действиях на Восточном фронте) — вот реальность Чернобыля”, — писал он, — Поговорите с Владимиром Лыскиным, спокойным 42-летним человеком с мягкими манерами, и вы поймете еще раз, откуда берет начало глубокая любовь к своей Родине, где простой человек чувствует себя хозяином и потому в чрезвычайных обстоятельствах проявляет такие качества, которые изумляют мир. В. Лыскин работает в Чернобыле электриком с 1976 года, когда АЭС была введена в строй. 26 апреля в 1 час 23 минуты ночи, когда произошел взрыв, он находился на станции... Героизм Владимира Лыскина и его товарищей помог предотвратить катастрофу значительно большего размера. Сразу после взрыва, находясь рядом с разрушенным реактором, они восстанавливали повреждения на электрооборудовании... Чернобыль стал драматической демонстрацией мужества и умения простых тружеников действовать в союзе с наукой, благодаря чему была отведена серьезная угроза... Когда я заметил, что Правительство СССР решило выделить средства для оплаты труда рабочих в Чернобыле, Владимир произнес: “Нам как-то неудобно. Это же наша станция”, — По его словам то, что сделали они, готов сделать любой в этой стране...”

У всех народов и во все времена понятие о моральном долге было, по сути, одинаковым: “Попробуй исполнять свой долг, и ты узнаешь, что в тебе есть”, — говорил Гете. — ...”Но что есть долг? Пока у нас нет другого ответа, кроме следующего: совершать правое и заботиться о собственном благе и о благе во всеобщем определении, о благе других”.

“Истинная доблесть в том, чтобы делать без свидетелей то, что ты делаешь для похвалы людской” (Ф. де-Ларошфуко, французский писатель XVII века).

“Сознавать долг и не исполнять его — это трусость”, — еще категоричнее выразился великий китайский мыслитель Кунцзы (Конфуций) — 2400 лет назад.

К счастью, от людей не слишком часто требуется столь массовое подвижничество, какое проявилось на Чернобыльской АЭС. Правильнее сказать, оно потребовалось впервые в истории.

Не так-то просто дать оценку приказу о массовой эвакуации персонала станции.

Спаренный с пострадавшим третий энергоблок остановили почти сразу после аварии, первый и второй — через несколько часов. Вся станция перестала выдавать электроэнергию.

С одной стороны, нельзя же остановленную АЭС оставлять без людей. С другой — сохранение человеческих жизней, станционников не менее важно, а неизмеримо более важно, чем сбережение материальных ценностей и обеспечение надежности аппаратов. Есть и “третья” сторона: люди на станции — залог сохранения покоя и здоровья населения. Какое решение принять?

В конце концов, станционному профкому официально поручили с помощью кадровиков “разогнать” всех по стране, трудоустроить по профилю, желательно на других АЭС, чтобы все-таки в конечном итоге сохранить свой персонал, как рассказывал мне тогда председатель профкома ЧАЭС Березин. Решение это исходило не от профсоюзной организации. Но как бы то ни было, три тысячи человек эвакуировали с правом самостоятельного трудоустройства, более тысячи получили производственные отпуска — и вот теперь приходилось выходить из положения малыми наличными силами, но со слишком большими усилиями.

Лишь относительно немногим, самым незаменимым, предложили остаться. В действительности не подчинились приказу об эвакуации, не уехали сотни эксплуатационников. Мобилизовали себя сами, без приказов и понуканий. Всех объединяла одна цель: быстрее ликвидировать последствия этой страшной беды.

Три первых дня, как и до аварии, персонал станции трудился в три смены, круглосуточно. Все, от начальников цехов до рабочих, не считаясь с чинами, выполняли любую работу: резали, варили металл, восстанавливали оконные стекла в коридорах третьего и четвертого энергоблоков, восстанавливали или, наоборот, обрезали электрические и технологические схемы, обрезали поврежденные или теперь ненужные участки трубопроводов под разрушенным реактором. И при этом их общей заботой было сохранение здоровья людей. Ведь это — золотой фонд нашей энергетики. Это гордость и честь нашего народа. Эго — люди. В конце концов, просто утилитарно: без операторов, обходчиков, ремонтных служб ни одно производство работать не может.

Это они — кадровые работники ЧАЭС вместе с командированными с предприятия “Львовэнергоремонт”, которые постоянно работали здесь и ранее, и с монтажниками подрядных организаций Управления строительства ЧАЭС выполнили всю работу по ревизии, ремонту и восстановлению работоспособности энергоблоков №1, 2, и 3. Многие позднее удостоены правительственных наград. “Мое имя не называйте, никого нельзя выделять в этой работе, все одинаковы”, настаивал высококвалифицированный слесарь VI разряда и председатель профсоюзного цехкома И.И. Лавриченко. Я его назвала, потому что это справедливо.

Как уже говорилось, эксплуатационники жили на базе отдыха ЧАЭС — в бывшем пионерском лагере “Сказочном”.

В крошечной комнате, где при нормальных условиях можно было бы разместить только стол и кровать, стояли почти вплотную три кровати и стол. Здесь жили нынешний исполняющий обязанности начальника РЦ (реакторного цеха) A.Л. Кнышевич, заместитель начальника РЦ по эксплуатации А.Г. Кедров и на тот период заместитель начальника РЦ (а вскоре и на последующие годы — начальник цеха по взорвавшемуся энергоблоку №4) Г.И. Рейхтман (мы говорили об этом цехе в главе “Саркофаг”). Заглянув в эту комнату в начале июня 86-го, я увидела безмерно усталые глаза. Трое мужчин, работающих по 12 часов в сутки без выходных в тяжелейших условиях Чернобыльской АЭС, в такой тесноте вынуждены были отдыхать. Но я застала их за обсуждением каких-то служебных проблем. В больших комнатах ночевали по 20-30 мужчин.

— Работаем — и все. Консервируем третий блок, хороним четвертый... Хватит об этом. Только, пожалуйста, не изображайте нас ангелами и вообще не идеализируйте события, — сказал Г.И. Рейхтман. Они охотно говорили о Ситникове, Кургузе, Кудрявцеве, Проскурякове. Но слишком злоупотреблять их временем было совестно: не до меня им. Свою станцию, как и другие работники ЧАЭС, они упорно называют Припятской — им обидно, что в официальном названии, данном станции еще до начала строительства, звучит имя города Чернобыля, случайно оказавшегося поблизости, пусть даже вполне замечательного, но не родного, станционного, любимого юного города Припять, города энергетиков ЧАЭС. Большинство прежних начальников “выгорели” в ТУ ночь. Теперь многие их заместители приняли на себя их обязанности и ответственность.

Особенно в первые месяцы люди на станции охотно говорили о коллегах и очень неохотно — о себе. Приходилось терпеливо, подолгу “разговаривать” такого молчуна, чтобы получить более ясное представление о событиях. Чаще услышишь: “Ладно, расскажу. Только пишите о ребятах. Обо мне — ни слова. Вот они действительно сделали многое. А я... Не пишите обо мне. “Такая гиперболизированная скромность — клановое качество энергетиков, хотя и не очень удобное для журналистов. Многие из них остались живы не потому, что вели себя недостаточно самоотверженно и решительно. Просто на их рабочих местах в ночь 26-го случайно оказалось чище. Но теперь условия у всех одинаковые.

Иногда задавала свой последний вопрос: “Какие у вас проблемы?” — и неизменно наталкивалась на закрывшиеся вдруг лица и долгое молчание — обидела.

— Проблемы? Вы нас, наверное, неправильно поняли. Лично у нас проблем нет. Нужен памятник погибшим товарищам. Да и вообще память... — Это говорили те, кто в связи с облучением в ночь аварии получил инвалидность, потерял трудоспособность, часто болеет и, конечно, имеет проблемы.

Есть и еще аспект — защитное свойство человеческой памяти: беда проходит — и поскорее забываются связанные с нею перипетии, страдания, даже собственные героические свершения. Многие из самых активных участников чернобыльской эпопеи сегодня действительно с трудом вспоминают детали. Они и тогда в разгар боя включались, словно в обыденную работу, героями себя действительно не считали: “Надо — значит надо. И рассказывать, вроде бы, не о чем”. Это им помогает жить. Но ведь какой получается расклад: они бескорыстно совершили подвиг, а мы — просто люди — мы обязаны воздать им свое уважение и свою благодарность. И поэтому теперь, как сказал Конфуций, пора “выправлять имена”. Таково уж удивительное и неизменное свойство истории — все расставлять на свои места. К сожалению, нередко этот процесс затягивается. Между прочим, в старину защитившему свой народ от Змея Горыныча или иной напасти полагались царевна и полцарства на обзаведение.

— Все — лучшие, — говорил мне в июне 86-го начальник турбинного цеха Л.А. Хоронжук. — Вот машинист паровых турбин Зеликов — только вернулся из отпуска — и сразу включился в работу. И он в ту ночь сливал масло из турбогенератора №8. Старший машинист В. Ковалев заступил на смену в 8 утра 26-го, руководил многими операциями. Сейчас в больнице. Начальник смены В.А. Клепиков, старший машинист А.П. Бобровский, начальник смены А. Лукашин, мастер дизельной установки В.В. Ятченко... Работают, как все. В тот момент это означало — как на фронте.

Г.Г. Корякин, начальник смены энергоблока №2, работал на станции постоянно много лет. Его вахта начиналась через полтора суток после аварии. Это вахта №3. Он дождался своей вахты и провел ее как полагается. Потом еще, еще... Корякин не молод и не очень здоров, но работает, не раскисает, держится по боевому.

О В. Ковалеве упоминали многие. После аварии вместе с начальником смены В.Г. Усенко он собирал тепловую схему на деаэраторной этажерке, необходимую при разделении третьего и четвертого энергоблоков — горячее местечко по радиационным меркам. “Ковалев — человек доброжелательный, справедливый, искренний и спокойный. И работа в его смене всегда проходит спокойно и гладко. Все у него точно и обязательно в срок, хотя многое предлагает и сам, особенно если это важно для принятия справедливого решения. И ученики его — Ювченко и Печерский, тоже ставшие машинистами турбин — тоже надежные и верные люди” — рассказывает Н.Г. Кульбабчук, словно речь идет о мирном времени и А. Ювченко не прошел через московскую “шестерку”.

Оба старших машиниста турбин Н.Г. Кульбабчук и В. Ковалев были друг другу отдельно знакомы еще до приезда в Припять по работе на Криворожской ГРЭС, но неожиданно сошлись поближе в 1979 году, когда Николай перевозил тяжелый контейнер, а Виталий вдруг, ни с того ни с сего, взялся ему помогать. Оказались и характерами схожи. Постепенно стали близкими друзьями. Оба со станции не эвакуировались. Да, “быть верным в несчастье — великое дело”, — как писал великий грек Демокрит почти две с половиной тысячи лет назад. Главные истины бессмертны.

...Я смотрела на скромных, даже застенчивых молодых людей — мастера по ремонту перегрузочной машины и председателя цехкома А.И. Быстрова, старшего инженера по реактору А.С. Товстогана, слесарей VI разряда В.А. Волкова и И.И. Лавриченко, Н.М. Усенко, Л.А. Дубчака и других обычных с виду людей. А в сознании с трудом укладывалось, что ведь это они работали на станции кто в ночь аварии, кто на следующий день, а потом во все последующие, без счета времени, не думая об отдыхе и ясно понимая существо обстановки. Они были настроены работать в своем коллективе, на своей станции столько, сколько это может понадобиться, то есть всегда. И на внешнюю помощь не рассчитывали.

Понимали, что необходимо как можно скорее возродить станцию к жизни и не только потому, что таково было их желание. Украина, а особенно Киев и Киевская область сразу очень быстро почувствовали энергетический голод в связи с потерей ЧАЭС — все-таки 4 млн. киловатт. Оперативная группа Политбюро КПСС, от которой тогда исходили все основные команды по чернобыльской проблеме, уже в середине мая поручила министру энергетики и электрификации СССР А.И. Майорцу разработать и представить план мероприятий по обеспечению ввода в действие и нормальной эксплуатации энергоблоков №1 и 2, а затем — и №3. В протоколе группы от 31 июля отмечено: “Принять к сведению, что подготовительные работы Минэнерго ведутся в соответствии с разработанными планами-графиками”.

Вот — эти люди и готовились вновь пускать в работу энергоблоки — сначала первый, потом второй (так называемую первую очередь станции), остановленные, но, по сути, не пострадавшие, если не считать радиационную грязь, слоем пыли укрывшую каждый элемент поверхности помещений и оборудования. Здесь эту пыль необходимо было ежедневно, как минимум один раз, убирать (помогали солдаты), осматривать все оборудование, выполнять профилактически ремонты.

Вскоре выяснилось, что для срочных работ на станции остро не хватает оставшегося персонала. Огромная помощь пришла с участка энергоремонта Курской АЭС. Квалифицированные инженеры и рабочие прибыли с других станций страны. Например, начальником РЦ-1 стал Грищенко (Курская АЭС); Евдеев и Шушарин, Д.Ю. Джумок — со Смоленской.

Ю.Л. Дорош на ЧАЭС приехал тоже с Курской, где он работал начальником РЦ-1. Позднее из Чернобыля его позвали на Смоленскую АЭС, но уже главным инженером станции. В должности заместителя начальника РЦ-1 на ЧАЭС он очень многое сделал для ее первых двух энергоблоков, участвуя в их ревизии и пуске. “Я такого замечательного хозяина прежде вообще не встречала”, — рассказывала о нем В. Поденок, до аварии кадровый работник ЧАЭС, а теперь — инспектор в Госатомэнергонадзоре Украины. — “Грамотный, справедливый, доброжелательный. Грубоват, лицо мужественное и, может быть, даже непропорциональное. Но — очень обаятельное. И глаза его говорят о красоте души. Дорош любит свою Курскую АЭС. Когда написал заявление об уходе, в дирекцию явилась делегация с требованием вернуть ему заявление. Позднее Госатомэнергонадзор, проверяя уровень эксплуатации на Курской, охарактеризовали его: “Выше нормы”. Это — безусловный результат работы и их бывшего начальника Дороша. Даже совещания он не просто проводит деловито, собранно. Он не допускает возможности невыполнения какого-нибудь решения как для себя, так и для других. Во многом благодаря его личным усилиям была высокой эффективность и восстановительных работ на первой очереди ЧАЭС.

— Многие прибыли с Ленинградской и Игналинской АЭС. Например, с Ленинградской приехал С.А. Голованов, — рассказывал начальник электроцеха А.Т. Зинченко, — высококвалифицированный специалист, всегда спокойный, хорошо воспитанный. Он окончил два ВУЗа — экономический и технический. Некоторое время Голованов возглавлял дезактивацию трансформаторов и оборудования на электрической подстанции ЧАЭС. И умудрялся, занимаясь своими прямыми профессиональными обязанностями, находить время, чтобы поработать и со строителями, и с военными. Их работа не привычна для эксплуатационника, однако со всеми Станислав Александрович находит общий язык. Мы договорились с Головановым, что если он найдет такую возможность, мы будем рады взять его в свой цех на постоянную работу.

— В производственно-техническом отделе станции сразу после аварии вместо положенных по штатному расписанию тридцати сотрудников оказалось всего трое: начальник, его заместитель и оператор на множительной технике. И к ним в помощь приехали со Смоленской, Курской, Балаковской, Нововоронежской АЭС. Например, И.В. Боев, заместитель директора Курской АЭС, приехал к нам на такую же должность. — Рассказывает старший инженер В.В. Иванов. — Мы особенно благодарны помощи со Смоленской и Курской, а также вернувшимся нашим станционным чернобыльцам: В.К. Бронникову, Г.Г. Плохому, Н.А. Штейнбергу, А. Г. Чикалову.

В роли оперативного дежурного ЧАЭС часто можно было встретить В.Н. Мельникова — ведущего специалиста с первой в полярных широтах Билибинской АЭС. Его никто не вызывал в Чернобыль. Он приехал сам.

— Тысячи людей откликнулись на нашу беду, предлагая свою помощь, — рассказывал в Чернобыле тем летом заместитель начальника Союзатомэнерго Минэнерго СССР А.Н. Мохнаткин. — Мы благодарны всем. Но отбирали из тысяч единицы — лишь владеющих необходимыми на этот случай профессиями. Их мы называем добровольцами. Так в Чернобыле появился, например, В.П. Спасенников из Северодвинска и вскоре возглавил группу дозиметристов. Помощь таких людей огромна. Они дисциплинированны, выполняют любую работу по первой просьбе, с готовностью идут в любое место и при этом следят за правильным выполнением требований радиационной обстановки, — Между прочим, в Чернобыле работала и жена Мохнаткина.

Приехал начальник отдела охраны труда Ростовской АЭС Д.Л. Васильченко. Он предложил подготавливать в самом Чернобыле молодых дозиметристов, организовал несколько групп дозиметрического контроля, дезактивации и многое другое.

В Киеве мне рассказали об удивительном инженере — региональном инспекторе Государственной инспекции по эксплуатации электростанций и электрических сетей по АЭС АВ. Бескапотове. Он привез из Чернобыля главному атомщику Госинспекции А.С. Сурбе (так официально именуется должность) идеально подготовленные документы о своей контрольной проверке и волновался, достаточно ли они исчерпывающи — ведь Александр Сергеевич слывет очень квалифицированным, деловым и, вместе с тем, бескомпромиссным и очень благородным человеком.

Сухое дело — составление бумаг, хлопотное, даже нудное, оно на первый взгляд не требует особых затрат интеллекта. Но это лишь на первый взгляд. Бескапотов сумел так организовать свое мышление, что всего за одни сутки составил своему Министру исчерпывающий доклад о состоянии надежности всех трех энергоблоков Чернобыльской АЭС.

Со Змиевской ГРЭС приехал А.А. Устименко. Он работал с учеными и с военными — дезактивировали оборудование аппаратной и блока АВ. Его работой здесь были очень довольны. Он еще занимался демонтажем и монтажом оборудования. А ведь пришел с обычной тепловой электростанции и никогда прежде не имел дела с радиационной обстановкой. Но ведь он — инженер, имел при себе персональный дозиметр и прекрасно понимал, куда попал.

В Чернобыль приходили заявления от командированных энергетиков даже из-за границы — с просьбой отозвать их обратно для участия в этой работе. А когда спрашиваешь любого припятчанина или приехавшего в Чернобыль издалека, что же побуждает его на такие решения, отвечают: “Если не я, то кто же?”.

С Кубы, находясь в командировке, предложил свою помощь заместитель начальника цеха централизованного ремонта Ростовской АЭС Ю.Н. Самойленко. Вскоре он стал называться руководителем группы по дезактивации кровли над третьим энергоблоком и кровельными трубными площадками. Вместе с ним для той же работы приехал с Кубы начальник цеха централизованного ремонта Смоленской АЭС.

С АЭС “Пакш”, из Венгрии на имя заместителя Министра энергетики и электрификации СССР Г.А. Шашарина пришло письмо от командированного туда директора Смоленской АЭС Ю.П. Сараева: “Если нужно, отзовите”. — “Я отозвал его. Сараев, как и Бронников, немного директорствовал в Чернобыле до назначения Поздышева”, — сказал Александр Геннадьевич.

Уже говорилось, что талантливый инженер и высокоинтеллигентный человек В.К. Бронников прежде работал на Чернобыльской АЭС и пользовался немалым авторитетом. Но он вынужден был покинуть станцию из-за “внутристанционной политики” Фомина и Дятлова. Теперь на его долю выпала грустная обязанность пожинать плоды “творчества” этих людей.

Дирекция ЧАЭС после аварии некоторое время размещалось в г.Чернобыле, в здании ДОСААФ. В мае-июне 86-го рабочий день директора и всего остального руководства станции начинался рано. Вот как бы хронометраж одного рабочего дня: в 7.00 — оперативное совещание у Поздышева и его заместителей в “Сказочном””; в 9.00 — оперативка с начальниками цехов в кабинете у Поздышева в г.Чернобыле. На одной из них обсуждали необходимость, а также детали перехода на вахтовый метод обслуживания атомной станции — небывалый в мире режим; ход подготовительных работ к пуску и эксплуатации первого и второго энергоблоков. Решали также, чем можно помочь строителям в сооружении вахтового поселка энергетиков на Зеленом мысу. Обсуждали и сообщения о жизни эвакуированных семей. В 18.00 — снова оперативка, на этот раз — о ходе дезактивации на территории станции. В 20.00 — ежедневное заседание штаба Правительственной комиссии по конкретным крупномасштабным вопросам ликвидации последствий аварии. В 22.00 — ежедневная заключительная оперативка руководства станции у директора.

В середине июля дирекция Чернобыльской АЭС работала уже на станции, на своем прежнем месте. Эрик Николаевич придавал этому факту принципиальное значение. Он совершенно справедливо считал, что директор должен быть со своим коллективом и тащить этот тяжелый воз наравне со всеми, если не больше, в таком же объеме и в равных условиях. Кроме того, присутствие директора в своем обычном кабинете уже само по себе придавало уверенность: все, дескать, идет как надо. Суровость, требовательность, даже сухость этого человека в вину ему не ставили: война!

Оперативки директора вскоре стали гласными.

Поразительно удачно, на своем месте оказался главный инженер Н.А. Штейнберг. Он любил и прекрасно знал Чернобыльскую АЭС. Сюда он пришел из Московского энергетического института молодым специалистом, затем работал старшим инженером управления энергоблока, а на Балаковскую АЭС уехал уже с должности начальника турбинного цеха. И там он сразу поразил коллег глубиной теоретических знаний и умением их использовать.

— Николай Александрович Штейнберг — очень порядочный во всех отношениях человек и грамотный специалист, — сказал о нем его бывший подчиненный по ЧАЭС, оператор реакторного цеха, а в момент нашего разговора начальник смены блока РЦ №1 Кучеренко, — Лелеченко и Ситников были его близкими друзьями, а это говорит о многом.

Когда Штейнберг был еще начальником электроцеха на ЧАЭС, от него можно было услышать и такое: “Энергетика — это армия без погон”. И ведь был прав...

“Излишне категоричен”, — иногда говорят и так. Возможно. Однако в этой сложнейшей обстановке главный инженер ЧАЭС Н.А. Штейнберг даже с крайне придирчивым Госатомэнергонадзором умел легко найти общий язык. О нем идет слава как о специалисте, способном мгновенно принимать решения — такие же дерзкие, яркие и решительные, каким бывает иногда и он сам.

Жить он поселился в том же здании АЭС, в бункере. Там и питался сухим пайком — на столовую жалко было тратить время. Собственно, в первые дни в этом он не очень отличался от остальных: новый быт наладить еще не успели.

— Приятно посмотреть, как работает Штейнберг. Очень толковый специалист, знания — исключительные. Всегда корректен, — говорили и говорят многие.

На станции я видела его мельком — Николай Александрович не любил тратить время на интервьюеров, на разговоры “о постороннем”.

Но в марте 1988 г. я пришла к Штейнбергу уже в его вполне обжитой московский кабинет заместителя Председателя Госатомэнергонадзора СССР. ...Головокружительный рост для человека еще довольно молодого. От инженера АЭС до практически заместителя Министра. Но никого из знающих этого специалиста такой скачок нс удивил: на обычном для энергетиков ежегодном экзамене по профессии и на специальном собеседовании в Госатомэнергонадзоре он показал исключительные знания, чему и обязан своей должностью. Штейнберг, как и Поздышев, проработал на ЧАЭС предельно возможное и самое трудное время. Их и сменили одновременно.

— Трудно ли вам было входить в кабинет главного инженера станции после аварии? — Штейнберг ответил сразу. — Нет, не трудно. Мне всегда было плевать на звания и регалии, свои и чужие. Главное — дело и ребята, которые окружают. Люди на Чернобыльской станции в большинстве хорошие, знают дело и преданы ему. А характер, конечно, у каждого свой. Главное в нашей работе — это принять решение и обязательно его выполнить, хоть лбом стенку проломить. Кто это может — тот и человек. Конечно, если видишь, что ситуация изменилась или решение ошибочно, надо его изменить. Но это и есть обычная работа.

Рабочий день давно закончился, за окнами кабинета стало черно, и Николай Александрович прервал воспоминания: завтра ему предстояло проводить занятия на курсах директоров АЭС. В настоящее время Н.А. Штейнберг — глава Госатомэнергонадзора Украины.

...В июле 86-го уже стало возможным подводить кое-какие итоги и делать выводы, собрался Припятский партийно-хозяйственный актив (город обезлюдел, но действовавшие в нем прежде общественные организации и на новом месте сохранили старое название припятских). Партхозактивы в нашей стране в тот период считались очень ответственными совещаниями. На них серьезно разбирали итоги хозяйственной и производственной деятельности за немалый отрезок времени, чаще за год, полгода. Собственно, партийная принадлежность этим производственным совещаниям просто как бы придавала большую весомость. Тот Припятский партхозактив скорее походил на расширенное заседание штаба армии в прифронтовой полосе. Обсуждали чисто производственные дела, а также примеры мужества и энтузиазма. Критиковали Припятский горком КПСС за плохой контроль исполнения его же решений. Говорили и о том, что прежняя администрация ЧАЭС (В.А. Брюханов и др.) не сделала многого из необходимого для того, чтобы сохранить коллектив. Потеряли многих руководителей, по сути оголили цеха. Например, в электроцехе в мае 1986 г. была только четверть необходимого персонала. Отмечали необходимость целенаправленно создавать кадровый резерв для первых двух энергоблоков.

Собственно говоря, логику первых дней понять трудно: своих, даже большинство из тех, кто настоятельно просил их оставить, отправили в эвакуацию (“Позже непременно понадобитесь, тогда вызовем”). А потом с других станций приглашали и приветствовали.

В конце концов, наращивать постоянный персонал ЧАЭС решили постепенно, в первую очередь возвращая своих же работников. Через два года после аварии здесь было уже 88 процентов “коренного” персонала, то есть тех, кто работал на станции до аварии.

А в первое время кандидатуру каждого эвакуировавшегося и вернувшегося по своей инициативе, но не сразу, а через 2-3 месяца после аварии, коллектив его родного подразделения обсуждал с пристрастием: достоин он возвращения в свою “Almamater” или не достоин, почему “так долго” размышлял. И ведь не приняли бывшего начальника смены электроцеха В.П. Тюпина и назвали дезертиром — он вернулся через несколько месяцев, когда стало полегче. Узнав о решении своих бывших товарищей, он был потрясен. Поэтому сам, да еще бесплатно, пошел выполнять “грязную” работу на одном из наиболее пострадавших в этом смысле участков — открытом распределительном устройстве подстанции: смывал со своего имени страшное определение “дезертира”, каким он по сути не был. Но таких — единицы, да и о Тюпине говорили позднее вполне уважительно. Тут действовали не формальные, а глубинные, нравственные критерии.

О тех же, кто вынес на себе основные тяготы возрождения родной станции, невозможно и сегодня рассказывать без волнения. Не раз в тот период предлагали лечь в больницу для обследования и лечения инженеру по эксплуатации химцеха В.Д. Гребенюк. Она неизменно отвечала: “Нет, я здесь знаю все до последнего винтика, а другому с этим оборудованием еще нужно ознакомиться”. Беззаветно, не обращая внимания на окружающее, делала свое дело аппаратчица пускорезервной котельной В.П. Белокрылова. Два года после аварии работала на станции Э.П. Ситникова, вдова погибшего Анатолия Андреевича.

— Я буду преклоняться перед этой женщиной, пока буду жить, — это сказал о Ситниковой заместитель начальника реакторного цеха А.Г. Кедров.

Увидев на Митинском кладбище у могилы А.А. Ситникова Эльвиру Петровну и ее младшую дочку, тогда еще школьницу Катю, американские корреспонденты из “Си-Би-Эс” поинтересовались, как же сами члены семьи оценивают поведение своего мужа и отца — ведь они осиротели. Спросили Катю “в лоб”, одобряет ли она его поведение.

— Конечно, — не задумываясь, ответила Катя, — Он должен был так поступить. И он не мог иначе.

Удивительная эта семья. Эльвира Петровна, получив квартиру в Москве, поближе к могиле мужа, могла рассчитывать на любую работу в столице по своему желанию. Но она ездила в Чернобыль по вахтам: “Это же моя родная станция, вне ее я нигде не чувствую себя дома. И я там нужна”. Хозяйство вели старшая дочь Ирина с мужем Игорем (оба тогда — студенты Энергетического института, кстати, окончили его с отличием и теперь — энергетики). И Катенька. В новом для них городе, почти лишенные знакомых и тем более родных, они знали мой телефон. Мы даже изредка общались. Но о помощи не попросили ни разу, а от предложенной отказывались, говоря, что у них все в порядке.

Обе дочери кухарничали, обе вполне профессионально шили себе на швейной машинке действительно красивые туалеты. Игорь обустраивал новую квартиру. Словом, самостоятельно, как взрослые люди, наделенные немалым опытом, эти трое молодых людей вели хозяйство. Во многих семьях такие еще считаются детьми. Мать почти ежедневно звонила им по телефону со станции и была в курсе домашних дел. Но если бы прежде они жили в тепличной обстановке, едва ли возможно было бы их так быстро закалить, научить самостоятельности, да еще в незнакомом, огромном городе Москве.

Вернемся к станционным будням. Сразу после аварии было очевидно, что помещения первого, второго и третьего энергоблоков радиационно сильно загрязнены, поэтому работать в них какое-то время не следует без серьезной подготовки всех производственных помещений. Однако напомню, что даже при условии замораживания всей станции бросить ее на произвол судьбы тоже никак нельзя: в реакторах находится топливо, машины и механизмы требуют присмотра. Остановленная АЭС нуждается в не меньшем внимании, чем действующая. Как же быть?

Энергоблок №3 на всякий случай остановили еще ночью 26-го. Приказ о полной остановке энергоблоков №1 и №2 вышел 5 мая. Руководить расхолаживанием их со дня аварии поручили заместителю начальника ПО Союзатомэнерго Б.Я. Прушинскому. По должности незадолго до аварии он стал отвечать за безопасность отечественных АЭС, поэтому, узнав об аварии, он вылетел в Чернобыль с первым же самолетом и все время там находился.

Напомню, что производственное объединение “Союзатомэнерго” было до аварии и несколько месяцев позже подразделением Минэнерго СССР. В его ведении были все промышленные атомные электростанции Советского Союза. Энергию они выдавали и выдают теперь в Единую энергосистему страны (ЕЭС СССР). Теперь российские — в ЕЭС России, украинские — в энергосистему Украины. В сентябре 1986 г. “Союзатомэнерго” выделилось из электроэнергетической отрасли и вошло в состав Министерства атомной энергетики, которое в свою очередь осенью 1989 г. слилось с Министерством среднего машиностроения и стало называться Министерством атомной энергетики и промышленности (Минатомэнергопром СССР). Теперь в России это — Министерство по атомной энергии, в Украине — Госкомитет по атомной энергетике.

Подчиненность изменилась. Но характер работы остался прежним. К энергетику практически неприменимо определение “бывший”. Вкусивший радость общения со сложным, высокоточным оборудованием, привыкший считаться с условиями постоянной самотребовательности к собственной безупречной работе и, значит, дисциплинированности и порядку (энергетическое оборудование официально отнесено к категории особо сложного) — энергетик крайне редко меняет профессию. На станциях и на предприятиях электрических сетей работает немало династий. Случается, целые семейные роды посвящают себя этому благородному и нелегкому труду.

— Как же вы не растерялись тогда, ночью, ну пусть утром, 26-го? — спросила я в начале мая одного из станционников. — Ведь все произошло неожиданно, как гром среди ясного неба. Поневоле испугаешься.

— Таким в атомной энергетике делать нечего, — и в этом ответе не было кокетства, рисовки. Передо мной формальные документы — заполненные бланки анкет-тестов психолога В.Н. Абрамовой, изучавшей материал лета 1986 г. Зафиксированы преобладание у чернобыльских энергетиков инициативности действий, высокий уровень самообладания, решительность и смелость в решении конкретных вопросов, совестливость, стремление лично сделать как можно больше, работая в любых условиях, если это требуется для общего дела, следование чувству долга. И все — независимо от качеств характера, которые проявляются у человека в обычной жизни, когда один деятелен и смел, но не любит конфликтных ситуаций, а другой не всегда владеет своими эмоциями. Действительно, невозможно не только рассказать обо всех, но даже выделить лучших из лучших. Документы подтверждают: как говорится, “все — лучшие”.

...Может быть, поможет лучше понять этих людей описание обстоятельств и обстановки, в которых они жили и работали после катастрофы?

Бывший пионерлагерь “Сказочный”, где на первых порах поселили, в основном, чернобыльских эксплуатационников, находился сразу за пределами 30-и километровой зоны, в нескольких километрах от г.Чернобыля, по соседству с д.Иловница. Однако по дороге это получалось раза в полтора дольше. Что собой представляла территория близ “Сказочного”, говорит хотя бы запрет разгуливать по траве и в лесу. Персоналу станции рекомендовали ходить лишь по асфальтированным дорожкам, да и то не слишком долго, а временами — и в респираторах-лепестках, если на четвертом блоке выброс. У входа в столовую каждый день можно было видеть очень красивого рослого пса. Его все любили и баловали. Но через год, летом 87-го, на этого пса нельзя было смотреть без сострадания: его нос распух и постоянно кровоточил. Пес ведь не знал, что нельзя бегать рядом с асфальтом.

...Весь этот плотнозаселенный лагерь “Сказочный” в течение нескольких месяцев не имел ни одного выходного с 26 апреля.

В “Сказочном” я увидела немало женщин. Это — тоже работники АЭС. И они, наравне с мужчинами, были необходимы на своих рабочих местах. А ведь у многих дети... Беду восприняли как войну. Детей отправили — одних в лагеря, санатории, других — к бабушкам. А сами тут же вернулись на свою родную ЧАЭС. Вот идут они от столовой отдыхать. Улыбок не видно, лица суровые, сосредоточенные. Но и слез тоже не заметно.

— Да, они не плачут, не хандрят, — подтвердили мне. — Вздохнут, — и все. Скучают по детям. Однако не слышно никаких жалоб, претензий. Порой только сорвется: “Вот в мирное время...” А в каких условиях-то сначала жили, боже мой! И на лестничных площадках спали. Умыться негде. О радио и не мечтай... Вот возьмем под жилье теплоходы — полегче станет.

Все те, кого летом 1986 года я видела в “Сказочном”, вызывали бесконечное уважение и благодарность. Жили они тесно: в каждой комнате было столько кроватей, сколько могло уместиться: где пять, а где и тридцать — представьте тридцать предельно уставших, храпящих мужиков. Без сомнения, при такой скученности трудно расслабиться, уйти в себя, отключиться, отдохнуть. На крошечном пространстве собиралось много взрослых людей, каждый со своим характером, темпераментом, привычками — ситуация нередко чреватая взрывом. Но взрывов не было.

Такая роскошь, как несходство характеров, уместно в мирное время. Эти люди сами, добровольно, приняли условия передовой линии фронта. Потому теснота и не ссорила. Теснота только затрудняла отдых.

Ежедневно, без выходных, вот уже не первый месяц они вставали в шесть утра; быстро позавтракав в столовой, садились в автобусы и отправлялись на работу к восьми, дорога отнимала около часа. Кончался рабочий день в 8-9 часов вечера. В воскресенье они отдыхали: это значит, что рабочий день на час-два сокращался. Это и было то исключительное время, когда эксплуатационный персонал Чернобыльской АЭС имел возможность отвечать на мои вопросы.

— Чем Вы занимаетесь в эти дни на станции?

— Обслуживаю первый блок.

— А Вы?

— Обслуживаю третий... второй... четвертый... — да, да, это об аварийном. И — все. Никаких подробностей.

Возможно, краткость ответов объяснялась условиями секретности. Но эмоции-то никто не запрещал.

Зная в общих чертах обычный круг обязанностей эксплуатационника атомной электростанции и видя конкретную, чреватую невыдуманной опасностью обстановку, несложно было понять, что подвиг совершал каждый работавший в то время на Чернобыльской АЭС. И ведь это продолжалось не мгновение, не день. Это продолжалось месяцы подряд. Некоторые, набрав свои бэры, вынуждены были покидать зону, переходить на работу, не связанную с возможностью облучения. О них так и говорили: выгорел (подобно отработавшему в реакторе топливу). Но многие работают и сегодня.

Осмотревшись в первые дни и решив пускать энергоблоки №1 и №2, сначала провели дезактивацию основных и вспомогательных зданий и сооружений энергоблоков и прилегающей территории, оборудования и рабочих мест для обслуживающего персонала.

...Заседание коллегии Минэнерго СССР 11 июня 1986 г. в очередной раз посвятили чернобыльским делам. Выступил начальник отраслевого штаба по Чернобылю, первый заместитель начальника ВО “Союзатомэнергострой” и начальник штаба Минэнерго по Чернобылю (позже и теперь — заместитель министра Минатомэнерго России) Е.А. Решетников. Обсуждали перечень срочных работ, которые необходимо выполнить для пуска остановленных энергоблоков. Каждому присутствовавшему в зале было ясно, что дезактивировать помещения Чернобыльской АЭС означает их отмыть, отскоблить, а иногда и выдолбить тысячи квадратных метров полов, стен, потолков. Но как эту гигантскую работу осуществить с наименьшей затратой сил и наиболее безопасно?

Особенно грязными оказались отдельные горизонтальные поверхности в машинном зале. В этом нет ничего удивительного — ведь куски графита из реактора и обломки конструкций падали на кровлю машинного зала, прожигали се насквозь или проламывали, оставались на полу и излучали. Кое-где на территории первого и второго энергоблоков 20 мая 1986 г., то есть почти через месяц после аварии гамма-излучение достигало 10-100 миллирентген/час, а в машинном зале — даже до 600 миллирентген/час в “относительно чистом” месте, если здесь не лежал “живой” кусок графита...

Грязные места обмывали из шлангов специальными растворами — их состав подбирали соответственно характеру загрязнения. Где было возможно — закрывали толстыми полимерными листами. Случалось, что и полимерное покрытие вскоре приходилось снимать, а под ним еще отбойным молотком срубать часть бетонного перекрытия — настолько глубоко оно было поражено.

Маленькая деталь: от начала этих работ до пуска первых энергоблоков персоналу станции в дополнение к обычному белому хлопчатобумажному костюму, ботинкам, носкам и белью выдавали еще чистые салфетки, казалось бы, предмет излишней роскоши. Но именно эта мелочь в то время была совершенно необходима: вентиляция была еще “грязной”, ее не включали. В помещении блочного щита управления градусник показывал за +30 °С. Пот катился градом. Вот тут-то салфетка и оказывалась кстати.

Одежду, станционный быт — все это пришлось организовывать с нуля. Надо было мгновенно решать все хозяйственные проблемы станции, в первую очередь — обеспечить персонал достаточным количеством комплектов спецодежды — это поручили П.И. Беспрозванных — бывшему заместителю директора ЧАЭС, позже и теперь главному бухгалтеру Смоленской АЭС. Он приехал сюда добровольно, просто оформив себе командировку, но три месяца проработал на ЧАЭС, пока не упал.

“Светлейшая голова и мужик отличный” — так говорят о нем люди. Они часто приходили к нему со своими проблемами, и каждому он отыскивал способ помочь. В тот период ему нужно было быстро обеспечить снабжение, стирку одежды эксплуатационников, работу столовых, транспорт, жилье. Для Павла Ивановича понятия “невозможно” не существует, но мало кто задумывался над тем, как это ему все удается. А ведь летом 86-го он ежедневно вставал в четыре утра.

Корреспондент газеты “Правда Украины” П.А. Сокол напросился на станцию в ночную смену вместе с персоналом первых двух блоков. “Я наблюдал за турбинистами. Они не в машинном зале, не на своем месте — на блочном щите. Три человека на всю станцию. Машинист Александр Зеликов защищает глаза очками, водворяет на место болтающийся на груди респиратор, берет дозиметр. Задание вроде бы простое — посмотреть, обследовать, доложить... Но вскоре сменяет его инженер Александр Бочаров. Та же экипировка, те же сложности, только маршрут иной. Начальник смены Анатолий Сова уходит третьим.

Смена электриков оказалась одной из многочисленных — их семеро. Пока ее начальник Виктор Лирник объяснял, что главное для них — “чтобы поступала электроэнергия, обеспечивала фронт работ”, с обхода вернулся электромонтер Владимир Мишин. “Все в порядке”, — доложил он... Где-то за полночь меня провели в оперативный штаб станции — в бункер... За письменными столиками, вытянувшимися двумя рядами у стен, не хватало мест: работали министры, ученые, крупные специалисты-авторитеты...”

По дороге на станцию журналист размышлял, как, вероятно, трудно сейчас приходится эксплуатационникам. И его удивляло, что они оживленно беседуют, шутят. Он сказал об этом позже, уже за полночь оперативным дежурным: мастсру-ремонтнику В. Найденову и майору Б. Акимову. В ответ услышал: “Кое-кто думает, что работающие на АЭС — чуть ли не смертники. А мы труженики. Труд сейчас все вершит. Да, радиация: не щиплет, не колет, не пахнет. Она опасна. Чрезвычайно опасна. Но преодолима...”

Многим на станции волей судьбы пришлось получить повышение в должности, заменить погибших или заболевших товарищей, и это не упрощало жизнь. Например, вместо заместителя начальника РЦ-1 В.П. Орлова (он ночью 26 апреля пришел на станцию и очень продуктивно работал на четвертом блоке, пока не попал в больницу, и с того времени вынужден работать в Киеве, в Госатомэнергонадзоре Украины) пришлось занять бывшему начальнику смсны В.Г. Чуприне. “С ног падает, а работает. Я его вычислил правильно, — сказал позднее о нем Заводчиков, который 26-го тоже пришел на станцию в 5 утра, но пострадал меньше и остался. — Великолепно помогает Чуприна, да и не он один. Сейчас у нас работает немного народу, но самоотверженно. Первые два реактора охлаждаем, контролируем их состояние. А остальных людей — около 90% персонала цеха — я отправил в отпуск: впереди дел еще очень много.

— Орлова полностью заменить все-таки нелегко: талантливый, изобретательный человек. Его девиз: “Все гениальное — просто”, — это мнение заместителя главного инженера по ремонтам В.М. Алексеева, который 26-го тоже прибыл на станцию в 5 утра.

...Следующее воскресенье. Сижу на лавочке в “Сказочном”, беседую с одним из начальников цехов. Нас прерывают: подошли со списком отпускников за утверждением. Полевая обстановка. Для формальности такого рода нет ни времени, ни желания, ни смысла.

А в штабе “Сказочного” сидел за столом крупный немолодой мужчина. Странновато было видеть его здесь, среди молодежи: средний возраст работников ЧАЭС — 33 года. Представился: Николай Михайлович Шикинов. И о нем рассказывали немало интересного: года два назад ушел на пенсию с поста заместителя директора ЧАЭС по общим вопросам. А 26 апреля явился на станцию вместе с женой Раисой Григорьевной: хотим работать.

— Свою жену я сразу потерял, а нашел только на шестнадцатый день — с погрузки песка их перебрасывали на разные участки.

Раиса Григорьевна, старший прораб треста “Южтсплоэнергомонтаж”, была единственной женщиной, руководившей погрузкой песка на вертолеты. А вскоре на станцию (не к родителям) пришла телеграмма из Болгарии с АЭС “Козлодуй” от их младшего сына Алексея, опытного СИУРа (старший инженер по управлению реактором): “Понимая сложную обстановку, прошу меня вернуть на АЭС”. Станция, правда, с его вызовом повременила — еще успеет, и для него дело найдется. Просил оставить на родной ЧАЭС и старший их сын Николай, тоже СИУР. Но и его дирекция отослала до времени на Запорожскую АЭС: “Отправим на отдых первую партию — вызовем и вас”.

А старший Шикинов стал снова работником станции — теперь в роли помощника директора по жизнеобеспечению. Это именно ему за считанные часы надо было в “Сказочном” определиться с жильем, организовать питание и транспорт для сотен людей.

Для него Чернобыльская АЭС началась в 1971 году, с палаток первых строителей,— он был тогда начальником отдела капитального строительства строящейся АЭС, потом заместителем главного инженера, заместителем директора. Даже выйдя на пенсию, по его убеждению, коллектив не бросил, а стал начальником плавательного бассейна в г.Припяти.

— Героизм заключается не в том, чтобы отважно лезть на бессмысленную смерть, — говорит Шикинов, — А вот мы глупо потеряли наши командные кадры. Только то, что Фомин, Дятлов, Брюханов не верили докладам очевидцев и посылали своих заместителей и начальников цехов еще и еще раз посмотреть на реактор, одно это — уже преступление.

...Одновременно с дезактивацией, и в основном весь персонал ЧАЭС в начале занимался ревизией оборудования энергоблоков.

Кроме того, на блоках постоянно работали и наблюдающие эксплуатационники. Они следили за тем, чтобы осуществлявшие дезактивацию солдаты по неведению или из любопытства не влезли куда-нибудь в опасную для их жизни зону, “не нажимали на кнопки”.

Только непосвященный думает, что сложное машинное или реакторное оборудование, в том числе механизмы, а также системы автоматического управления в остановленном состоянии легче и дешевле обслуживать, чем действующее. В действительности, их нужно систематически осматривать, как говорится, протирать и смазывать — иначе они могут выйти из строя. К тому же все это необходимо проверять в действии, ремонтировать, осуществлять комплексы пуско-наладочных работ.

Поэтому пока первый и второй энергоблоки считались неработающими, еще до проведения на них дезактивации, все основное и вспомогательное оборудование поддерживалось в состоянии готовности к работе. Система пожаротушения была выключена, но при необходимости включилась бы автоматически. Работала вся стационарная система дозиметрического контроля. Электрические схемы собственных нужд станции обеспечивали электропитание для любых механизмов электроблоков, которые были также постоянно задействованы в режиме ожидания пуска. В законсервированном состоянии ждали своего часа системы машинного зала. А работоспособность всех систем реакторных установок, вообще оборудования, контролировал персонал АЭС. Оба энергоблока в случае необходимости можно было бы быстро ввести в действие.

И, тем не менее, для комплексного опробования и пуска первого и второго энергоблоков Чернобыльской АЭС понадобилась специальная Программа. Она включала помимо дезактивации новую проверку каждого узла, арматуры, контрольно-измерительных приборов, многочисленных схем блокировок, сигнализации, автоматического включения резерва и так далее, и так далее. И после каждой проверки составляли акт о готовности. Предполагалась и модернизация. Комплекс организационных и технических мероприятий, которые были осуществлены в процессе подготовки к пуску энергоблоков №1 и №2, значительно повысил надежность и безопасность эксплуатации всего оборудования ЧАЭС. Значительные изменения на этих энергоблоках были внесены в состав активных зон реакторов, в их системы управления и защиты. В результате возросла надежность и безопасность энергоблоков в целом. Пересмотрели и главный документ, определяющий правила надежной и безопасной эксплуатации энергоблока — “Технологический регламент по эксплуатации 1 и 2 энергоблоков ЧАЭС с реактором РБМК.” Новый вариант Регламента предъявляет несколько более жесткие требования к эксплуатационникам по сравнению с прежними.

Они еще проводили испытания на реакторах! Дело в том, что по нормам вообще полагается все системы испытывать под нагрузкой, прежде чем запускать их в регламентную работу. Это — по сути эксперимент. Можно ли было тогда, летом 1986 г., хотя бы мысленно вообразить, что эти люди, в результате испытаний 26 апреля уже потерявшие свои дома и у многих кроме вот этого бывшего пионерлагеря “Сказочный” не было никакого другого жилья, потому что им позволили (!) не эвакуироваться, а остаться обслуживать их пострадавшую атомную станцию; которым было просто некогда думать о личном жилье, о врачах, тем более о медицинских справках; люди, чьи семьи были разбросаны по стране и никто не мог точно назвать дату встречи; люди, которые ежедневно видели страшный развал на месте четвертого реактора — что эти самые люди готовят вместе с учеными новый эксперимент на действующем энергоблоке Чернобыльской АЭС для доказательства правильности математической модели аварии! Но они решили испытания осуществить...

В сентябре 1986 года они действительно на первом энергоблоке в почти расхоложенном состоянии, на мощности 30 мегаватт при температуре воды в технологических каналах 60° провели эксперимент по динамике высотного поля нейтронов, связанный со сбросом группы из 103 стержней СУЗ в активную зону. При этом в технологическом канале, расположенном в центре активной зоны, поводили измерения. Данные на момент перед нажатием кнопки АЗ-5, а также результаты расчетов неизмеримых параметров использовали в качестве начальных и граничных условий. Правда, необходимо пояснить, что ночью 26 апреля в активную зону реактора кнопкой АЗ-5 были сброшены по разным версиям лишь 8 или 22 стержня СУЗ, притом 22 соответствовали тогдашнему Регламенту даже с запасом. Сброс 103 стержней гарантировал, что аппарат обязательно заглохнет. Но все-таки эти игры — не для слабонервных.

В эксперименте выполняли ту часть программы, которая была необходимой для ответа на конкретный узкий круг вопросов. И убедились, что весь расчет, как говорят специалисты, удовлетворительно согласуется с экспериментом и другими рабочими программами и, следовательно, он верен.

И, значит, он позволяет сделать вывод о надежном в целом реакторе и о возможных дополнительных мерах для повышения надежности РБМК-1000...

Какой же степени совершенства должен быть уровень квалификации специалистов и насколько велика их убежденность в принципиальной правильности конструкции реакторной установки, чтобы вот так спокойно, уверенно, внешне может быть даже хладнокровно рассчитывать и проверять на практике сложнейшие процессы! Процессы, способные, как мы уже теперь знаем, пусть в фантастически редкой, но все-таки осуществившейся ситуации привести к страшной беде... Но они выполнили расчеты. И они осуществили эксперимент. И они были правы.

Позже крупнейшие специалисты-ядерщики нашей страны рассказали об этом в своем журнале “Атомная энергия”.

В июне 1986 г. секретарь парткома ЧАЭС Парашин говорил мне:

— На тренировках мы формируем у эксплуатационников не просто дисциплину, но сознание личной ответственности. Например, в качестве задачи предлагаем ситуацию: “Оборудование остановилось, а на пульте управления остался всего один человек, — Вы как поступите?” Тут главное — самоорганизованность, хладнокровие. А знания можно получить в процессе учебы.

Как подчеркнул в своем выступлении через год, 22 апреля, в пресс-центре МИД СССР министр атомной энергетики СССР Н.Ф. Луконин, для осуществления аварийных и восстановительных мероприятий были задействованы лучшие научные, конструкторские, производственные, строительно-монтажные и эксплуатационные организации страны.

А еще нужно было выполнить обычный летний плановый ремонт на первом и втором энергоблоках. О судьбе третьего блока пока говорить было рано — требовалось решение специально для этого созданной комиссии. Для этой цели на всех электростанциях существует специальная служба профессионалов высокого класса, притом универсалов.

Рабочие-ремонтники ЧАЭС вернулись в свою мастерскую 26 апреля, то есть сразу после аварии, увидели ее прибранной и даже уютной! Это позаботился В.А. Волков, слесарь высшего разряда. В ужасе, напряженности первых дней, да еще когда вертолеты бомбили ректор четвертого блока, это было как-то особенно трогательно и жизненно важно для каждого. Очень добросовестный и вдумчивый человек этот Волков. Даже на общественной работе, возглавляя группу народного контроля, он не дожидается указания или запроса “сверху”. Просто, когда считает полезным, тогда и идет контролировать, например, столовую или другие объекты. Делает это грамотно, без придирок и без скидок. С малых лет он в атомной энергетике, ремонтирует реакторы, имеет награды и почетные звания. Возраст у него уже пенсионный, мог бы и отдохнуть. Да “замены ему нет”, — сказал Быстров, председатель цехкома РЦ-2, мастер по ремонту топливно-перегрузочных машин. Фамилию Волкова коллектив предложил включить в книгу Почета ЧАЭС, приурочив это событие к Дню энергетика. И Волков, и Быстров, и многие другие ремонтники по очереди оставались на станции и 26, и 27, и 28 апреля — надо было работать с топливом третьего энергоблока.

Без цеха централизованного ремонта (ЦЦР) не обходится ни одна электростанция. А здесь от всего огромного подразделения народу осталась лишь одна четвертая часть. Поэтому первые три дня все — от рабочего до начальника, не оглядываясь на должности, трудились в три смены: резали, сваривали металл, стеклили окна. И это было очень важно. Через вентиляцию, раскрытые окна и двери в помещения затянуло и продолжало задувать немало радиационной грязи. Просто придти туда и начать работать было нельзя. Сначала — дезактивация.

Поискали ремонтники на станции самое чистое в радиационном отношении место для своего отдыха. Таким местом оказался туалет. Это никого не смутило: мелочь! Там и обедали весь май и июнь, пока не дезактивировали для этой цели другие помещения.

В полиэтиленовых мешках им привозили термосы с пищей, которые централизованно получали из Чернобыля — там для приготовления обедов поначалу приспособили помещение бывшего детского садика. Нормальная (надо сказать, отличная) столовая появилась на станции лишь в сентябре 86-го.

30 апреля турбинисты и работники цеха централизованного ремонта были самой многочисленной группой на станции. Жили в “Сказочном” и работали по сменам.

Огромный комплекс работ не только на территории станции (об этом уже говорилось), но и непосредственно на энергоблоках выполняли монтажники ЮТЭМа под руководством главного инженера треста А.И. Заяца, заместителя начальника Трипольского управления треста В.Г. Микитася и В.Н. Коваля — ведь каждым летом они традиционно помогают работникам станции в проведении плановых профилактик, ремонтов и модернизаций. В помощь чернобыльцам со стройплощадки Запорожской АЭС прибыла бригада механизаторов монтажных работ А.А. Олейника. Она выполнила большую и чрезвычайно трудную работу. Особенно самоотверженно работал сам бригадир. Непосвященный по его поведению нс заметил бы его огромного личного горя: незадолго до этого Александру Александровичу из Афганистана привезли тело погибшего сына.

...Экстремальная производственная ситуация. Весь рабочий день — в респираторах. Лагерная жизнь. И все-таки на предприятии началась нормальная регламентированная работа. Пусть шла она в сопровождении ежедневного медицинского и дозиметрического контроля, пусть в сложной психологической обстановке, с постоянными думами и заботами об эвакуированных семьях, с беспокойством о семьях погибших и о здоровье пострадавших. Но все-таки явно начинались будни трудовой жизни на родной станции. И это немного успокаивало: жизнь начинает нормализовываться.

Эти люди выполняли ювелирно точную работу. Но ее темп диктовался радиационным фоном. Мы уже говорили о фоне. И помнить об этом действительно следовало постоянно. Недаром первыми из практических работников сюда пришли дозиметристы.

В 1986 году предельно допустимой радиационной нагрузкой, с которой разрешали работать монтажникам и ремонтникам, было 1 рентген в смену. На следующий год этот предел снизили до 60 миллирентген с правом в исключительных случаях увеличивать дозовую нагрузку за смену до 200 миллирентген.

Индивидуальные накопители для проверки от них требовали не раз в несколько дней, как у большинства работавших в зоне, а ежедневно: надо было оперативно знать истинное положение и решать, можно ли этого конкретного монтажника или ремонтника допускать к работе на следующий день или ему следует повременить.

Бывало, люди сами лезли в пекло, но каждый раз находился какой-нибудь руководитель любого ранга или даже просто рядовой работник, как бы подстраховывавший со стороны. Это как зимой в Сибири или в Заполярье прохожий смотрит, не обморозил ли ты уши, щеки и нос.

В мае 1986 года руководитель ремонтников Е.М. Куплешников делал это довольно эмоционально: “Если вы без моего ведома пойдете в такое-то помещение, я вам так врежу, как не придет в голову наказывать никакой администрации”. Рабочие его называли “отец родной”.

Части персонала станции приходилось одевать защитные пластиковые костюмы. Но, несмотря на такие предосторожности, после каждой смены всем на станции приходилось менять белье, шапочки, носки, обувь и перчатки. Время работы каждого контролировалось и учитывалось.

Там, где человеку не следовало находиться даже несмотря на предосторожности, использовали автоматические манипуляторы. Надо сказать, использование манипуляторов на атомных станциях — вполне обычное дело, например, при выполнении ремонтных работ в зоне первого контура. Ее так всегда и называют — грязной зоной. Есть такая детская игра: “Поймай рыбку”, или “Поймай, кольцо”. Нужно с помощью своеобразной удочки “выловить” со дна коробки какие-нибудь предметы. Ну, “выловить” — еще куда ни шло. А если требуется извлечь одну и взамен нее установить на место другую деталь в атомном реакторе? Да если требуется это сделать, практически не видя арену своих трудов? А если “удилище” к тому же изогнуто, так как иначе не подберешься, а близко подойти нельзя из-за высокого уровня радиоактивности?..

Порой и в таких условиях работают ремонтники на обычных атомных станциях. Поэтому в грязную зону допускают только хорошо обученных людей, виртуозов, на уровне автоматизма владеющих правилами техники безопасности.

И лишь нескольким рабочим на станции обычно доверяют самые ответственные сварные стыки в самых ответственных помещениях. Один из таких асов на ЧАЭС — сварщик шестого разряда, бригадир Н.М. Усенко. Конечно же, и он свою станцию не бросил, только четче организовал работу бригады: для срочных, “пожарных” дел у него постоянно выделен дежурный сварщик.

...Окопный рассказал об одном случае в ЦЦР. Однажды Быстров задумался, как бы это оформить себе наряд на срочную сварочную операцию побыстрее, без волокиты? Работа нужна немедленно, а тех, кто имеет право подписи, поблизости не видно. Усенко, видя это, спросил только: “Куда послать сварщика? Сейчас прийдет.” А ведь для него наряд не был пустой формальностью. В наряде — и гарантия здоровья, да и деньги: речь шла о более опасной работе при повышенном радиационном фоне.

Слесарь VI разряда ЦЦР, председатель цехкома И.И. Лавриченко, рассказывал, как Куплешников (легендарная личность!) сам остался в цехе 26 апреля и возглавил ремонтные работы на своем участке. Примерно четвертую часть всех рабочих цеха, оставленных после аварии на станции, он организовал для работы на самых жарких участках — так и хочется сказать — для этого беспримерного боя за жизнеспособность станции. Конечно, формально и в первую очередь — станции. Но в действительности — родной земли, за здоровье живущих на Земле людей... Он это осознавал. Бывают периоды, когда высокие слова воспринимаются буквально. Один турбинист с тепловой электростанции так вот и определил смысл своей профессии: “Чуствую себя Прометеем. Даю людям свет, тепло. Благодаря мне сияют экраны телевизоров, работают молотилки, станки, машины!” И он прав.

Ремонтникам на действующей АЭС всегда достается работа грязная в прямом и переносном смысле, то есть радиационно грязная. Плохо ли это? Могучие богатыри братья-близнецы Владимир, Александр и Виктор Семеряка — все трое признают стоящим только одно дело: ремонт атомных реакторов и реакторных систем. Они специализируются в работе с любой араматурой и главными циркуляционными насосами. Их обязательно приглашают на ревизию и аттестацию качества всех трубопроводов, кранов, разных задвижек и прочей “мелочи”, без которой, однако, невозможны надежность и вообще работа АЭС. Онн и слесари, и сварщики, и крановщики. Не раз им приходилось и до аварии ремонтировать реакторы. Теперь же, считают, им, как говорится, сам бог велел доводить эту технику до ума. Владимир и Виктор — бригадиры. В 1987 году их имена были в списке представленных к званию “Отличник атомной энергетики”. Они и не помышляли бросать свою станцию в час беды.

Постороннему может показаться, что ремонтник идет в “грязную” зону как в бой; опасно ведь. И в мирное время опасно. Но эти рабочие воспринимают подобные обстоятельства спокойно: грамотность снижает риск практически до нуля. Я видела немало ремонтников, проработавших на атомных станциях десятилетия. Они производили впечатление вполне здоровых людей.

...Теперь же “грязной” была вся территория станции. Даже пылинки в солнечном луче таили радиоактивность. Они оседали толстым слоем на стенах, полу, подоконниках, столах, окутывали машины, станки, словом — все поверхности. Влажная уборка пыли тоже была элементом дезактивации. Ее смывали из шлангов, вытирали тряпками.

— Все станочное оборудование огромного, насыщенного техникой цеха централизованного ремонта тоже оказалось под слоем пыли. Ремонтники сами мыли свои станки, смазывали, а на следующий день им снова приходилось смывать слой пыли и вчерашнюю смазку и заново смазывать металл. На этих станках они ежедневно работали, других не было. А пыль все ложилась и ложилась на блестящую поверхность. Моющий порошок, вода и собственные руки — это и были личные средства борьбы с последствиями аварии на рабочем месте у станочников Л.A. Дубчака, В.Ф. Гаврикова, Н.А. Гончаренко, А.Ф. Кубарева.

— Да, они отличные станочники. И могли бы требовать прихода дезактивационных бригад. Но я бесконечно благодарен этим людям за их черный, бескорыстный и невидимый миру труд, — сказал Лавриченко.

Мы разговариваем в кабинете главного инженера ЧАЭС, а в это время бесшумно входят люди с дозиметрами, очень старательно вытирают пыль со столов, другой мебели; мокрыми тряпками протирают пол. Дезактивация. И в кабинете директора — то же.

Возглавлял ревизию оборудования и определял, что, где и когда следует ремонтировать или испытывать заместитель Председателя Госатомэнергонадзора СССР A.Л. Лапшин. Но вот ревизия оборудования в основном закончилась, и с июля 1986 года начались собственно ремонтные работы на энергоблоках.

* * *

Казалось, что станция не действует уже целую вечность — столько произошло разных невероятных и крупномасштабных событий. Вся жизнь пошла по новому, непредвиденному руслу... Но к ней стали даже привыкать, что само по себе поразительно, дико, несообразно по нормальным представлениям о труде и жизни цивилизованных людей конца XX века... А ведь к тому времени с момента аварии прошло лишь немногим более двух месяцев.

Все личные интересы еще долго вытесняла одна мысль: “Скорее справиться с этой бедой”.

Вентиляция на энергоблоках первой очереди была очень радиоактивной и всю ее пришлось сделать заново. Для этого трест “Энергомонтажвентиляция” заново построил и установил новые короба, фильтры, словом, все необходимое хозяйство.

В августе на повестку дня вышел новый и очень трудный вопрос: из активной зоны реактора первого энергоблока надо вывозить отработавшее топливо, чтобы заменить его свежим. А хранилище для этой цели (ХОЯТ) еще не было готово, и бассейн выдержки переполнен топливом, отработавшим до аварии. В условиях мирной жизни ХОЯТ бы заранее спокойно достроили. Теперь же сначала предстояло расчистить завал между четвертым энергоблоком и хранилищем.

Группе специалистов ЧАЭС (в том числе В. Поденок) поручили по схеме, на взгляд оценить в метрах местоположение и размеры завалов и отдельных куч мусора, который предстоит убирать. Но как оценишь, если не измерял? Туда ведь не подойдешь.

— Вот мы и решили, — рассказывает Валентина Поденок, — что командующий железнодорожных войск, начальник штаба и энергетики — вместе отправимся во двор с рулеткой. Генералы и гражданские специалисты пошли в разведку. Военный дозиметрист — майор — бойко отсчитывал: 2, 3, 5, 8 рентген...

Идут. На железнодорожной стрелке было уже 40 рентген/час. Идут дальше. Дошли до железнодорожной станции. Все, что нужно, измерили и вернулись. Майор смеется: “Вам, может, эти рентгены и не опасны, а у меня они не скажутся на способностях к воспроизводству?” Снова посмеялись и пошли пить кофе — из минеральной воды, потому что годится для питья только жидкость из запечатанных бутылок. Тогда многое делалось похожим образом.

Летом 1986 года все атомные станции Советского Союза с реакторами типа РБМК простояли в обычном планово-профилактическом ремонте дольше обычного: энергетики вместе с проектировщиками, конструкторами и изготовителями оборудования проводили кое-какие работы сверх регламента: они дополнительно, притом комплексно, исследовали все оборудование и кое-что усовершенствовали. Позже подобные работы выполняли и в процессе эксплуатации, а также во время летней плановой кампании 1987 года. Стопроцентно проверили даже состояние всех сварных соединений.

...Но вот и на первой очереди Чернобыльской АЭС ремонтные работы стали подходить к концу.

Перед пуском первого энергоблока решили создать для персонала жизненные условия, более соответствующие характеру нормального функционирования работы электростанции — с режимом трехсменной работы и полноценным отдыхом. Правда, радиоактивная зона вокруг АЭС заявляла свои условия. Но как их выполнить?

Большинство семей работников станции теперь жило в Киеве, некоторые — в Чернобыле. Дать людям возможность жить полноценной жизнью — значит ездить на работу из дома. Но до Киева — 130 километров, не очень-то поездишь.

Решили организовать эксплуатацию ЧАЭС по вахтовому методу: пять дней вахты с двенадцатичасовым рабочим днем и семидневным отдыхом — для оперативного персонала энергоблоков (с 8.00 до 20.00 и с 20.00 до 8.00), а для эксплуатационного персонала и других работников станции, как и вообще для большинства работающих в 30-километровой зоне: две недели работы и две недели отдыха, с десятичасовым рабочим днем, с 9.00 до 19.00 (дневная смена). До этого времени все: строители, ученые, служащие тоже работали без выходных и нередко по 12 часов в день. Оперативный и эксплуатационный персонал теперь во время рабочих вахт должен жить в построенном для этой цели вахтовом поселке Зеленый Мыс за пределами 30-километровой зоны, а выходные проводить в своих новых квартирах, с семьями.

Подумывали и о новом городе энергетиков Славутиче, рассчитывали в нем поселиться в 1988 г. Вот тогда можно будет отказаться и от вахт, вернуться к нормальным условиям как для работы, так и для отдыха. О строительстве Зеленого Мыса и Славутича — разговор отдельный.

К тому времени, когда перешли на вахтовый порядок, семьи многих работников обживались в разных городах страны, большинство — при АЭС, в основном в Украине. Но теперь-то каждый сотрудник ЧАЭС и его родственники должны будут сделать свой личный выбор — хотят ли они и дальше работать на родной станции, т.е. ездить на свое рабочее место от нового места жительства или желают поменять место работы, перейти к нормальной оседлой жизни, но уже вне ЧАЭС.

Работники ЦЦР, как и некоторые монтажники и работники Управления строительства ЧАЭС, начали работать по вахтам уже с 6 мая 1986 г. Вообще практически все причастные к Чернобыльской атомной станции предпочли кочевать, но не расставаться со станцией. И.И. Лавриченко, например, ездил на работу из города Ивано-Франковска. Некоторые — из Одессы. В прошлом жители Припяти, они оказались теперь разбросанными по территории Украины на сотни километров друг от друга... Но работали по-прежнему вместе! К ноябрю 1986 года в ЦЦР было уже 380 человек: весь костяк коллектива остался в цехе и работает там до сих пор.

* * *

Пуск 1 энергоблока переносили трижды: экстремальная ситуация не терпит спешки.

В разгар предпусковых работ в залах, переходах, у щита управления нередко мелькал бушлат академика А.П. Александрова. Возглавляемый им Межведомственный Совет Академии Наук СССР обсуждал уровень работ по обеспечению безопасности. В пуске первого и второго энергоблоков участвовал заместитель Председателя Госатомнадзора СССР А.Л. Лапшин.

Главный конструктор привел свои расчеты: до осуществления физического пуска необходимы такие-то и такие-то мероприятия. Это не было простой перестраховкой. Решению предшествовали многочисленные дебаты специалистов о том, нужны ли вообще и если нужны, то какие именно дополнительные системы безопасности; вообще возможно ли в принципе пускать первый энергоблок?

В некоторой мере представить весь комплекс необходимых для этого работ может помочь запись в рабочей записной книжке зампреда Правительственной комиссии Ю.К. Семенова. Запись сделана 29 августа 1986 года, то есть всего за 1 день. Перепишу ее еще более кратко, чем писал Юрий Кузьмич, а он сокращал каждое слово. Но читателю придется кое-что расшифровать. Итак: “30-км. зона, нуклиды: стронций-90 = 3 Ки/км², цезий — 15 Ки/км², плутоний — 0,1 Ки/км².

Поставка вентиляции 3 блока — 11 комплектов отгружено, 25 чел. заводчан приехали.

Пусковые реактора №1. Физпуск на “старых” СУЗ. “Вырубка” 3-х каналов. Регламент. ГАЭН — треб. утвержд. прогр. Зиненко Анд. Троф. — эл. цех. Экзамен стажировки инструкт. = 60% к 15.09.

Проект перевода упр. ОРУ — 750 на ЦЩУ-1. Укргидропроект — ремонт = 30%. ОРУ — 110-300 (компрессоры!). ОРУ — 750. Испытать разрядники, 3 выкл. в ремонте. ТГ №1 и 2, высоков., испыт. выполн., ТГ №3 — не приступали. Двигатели = 80% выполн., КРУ-6 — 0,4 = 70%.

Грищенко Вад. Вас., Реак. цех. На III бл... Дублир., на Курской до 15.09. Операторы 40 чел. прошли аттестац.

Реакт. №1 Ремонт, зад. ∅ 800 = 31.08. ГЦН — 22 труб. ∅ 800 — 31.09., стык №6. Пуск ГЦН — 16.09... Далее — о системах вентиляции, СУЗ, “Шторм”, “Скала” ...Кирсккабель сорвал поставку кабеля...

У ХОЯТ от 2,8 до 1,9 р/ч, Стройбаза — 100-50 мр/ч, у пруда охл. — 120-50 мр/ч, г. Чернобыль 5 мр/ч. Припять — 15-20 мр/ч...”

За каждой цифрой — поэма.

Энергетическому пуску энергоблока с включением его в электрическую сеть предшествует загрузка его топливом и комплексное опробование на мощности в две трети от номинальной и проверка всех систем в работе. Потом приступили к освоению номинальной мощности. К этому моменту на оборудовании реакторного отделения осуществили модернизацию для повышения его безопасности и увеличения быстродействия СУЗ (системы управления и защиты). Нет смысла детально перечислять технические особенности — они достаточно подробно описаны в открытой печати, в частности, в рассчитанном на профессионалов журнале “Атомная энергия” и, разумеется, обо всех мероприятиях доложено МАГАТЭ. Стоит лишь сказать, что для большей надежности и уменьшения парового коэффициента реактивности часть стержней — поглотителей нейтронов СУЗ укоротили, но зато увеличили их количество. На втором энергоблоке — он вошел в строй через месяц после первого — для дальнейшего уменьшения парового коэффициента реактивности количество дополнительных поглотителей увеличили еще больше.

Накануне пуска произошел такой эпизод. Были внесены некоторые изменения в системы загрузки реактора и в цепь защитной блокировки. Одно из звеньев защиты оказалось ложным. Когда защита сработала, реактор, вышедший уже на минимально контролируемый уровень, снова остановился. Это — штатная ситуация, отключение ненужной цепочки — дело десяти минут. Но тогда на согласование операции по ее “ремонту” потребовалось около двух дней. Такова сегодня ответственность за каждый препринимаемый шаг...

Итак, физический пуск реактора энергоблока №1 осуществлен. Следом, в соответствии с технологическим регламентом, включены в работу системы и оборудование всего энергоблока, начата их перенастройка и испытания, проверка технологических параметров...

...Обе турбины под вакуумом. Все нормально. Через несколько минут будут пущены. В кабинете директора ЧАЭС Э.Н. Поздышева время от времени звонит телефон. Изредка заходит то один, то другой начальник цеха. Докладывают. Тихо обсуждают детали. Уходят. Никакой суеты. Только присмотревшись, можно заметить запрятанное глубоко волнение. На опытного человека оно вообще не произвело бы никакого впечатления. Однако все присутствующие знают, что такое событие как пуск энергоблока атомной или тепловой электростанции, турбины ГЭС никогда не оставляли энергетиков равнодушными. Это — как рождение ребенка...

Все пошли на блочный щит управления. Административный корпус с помещениями блочных щитов соединяет “золотой коридор”. Вот на его стене появился красный сигнал: “БЩУ-1”. Блочный щит управления — сложный комплекс. Тысячи датчиков посылают сюда свои сообщения о работе реактора, турбин, генераторов, вспомогательных систем; рассказывают о состоянии топлива и “настроении” машин. Богатую информацию сообщают дисплеи. И даже стол дежурного инженера с множеством телефонов и кнопок скорее похож на какой-то сложный агрегат, но уж никак не на конторскую принадлежность.

На центральном щите управления Чернобыльской станции контролируют всю се электрическую схему, а на блочном — работу одного реактора и двух турбин.

Начальник смены электроцеха Н.А. Закаблук еще раз удостоверяется: его трансформаторы, системы защит, кислородное хозяйство — все в порядке.

А.Г. Шадрин листает журнал оперативных записей — через несколько минут он примет вахту как начальник смены. На ЧАЭС он 15 лет, но и прежде работал на родственных предприятиях.

Он будет пускать первый после катастрофы энергоблок Чернобыльской АЭС.

Начиная с этой смены все эксплуатационники, как и оперативный персонал, переходят с двухнедельного графика на пятидневку, точнее — пять дней работы, шесть — отдыха. Так проще входить в суть дела, знакомиться с работой сменщиков.

...Взгляды всех прикованы к приборной панели... И вот дрогнула стрелка амперметра от первой турбины: крутится! Только так и можно определить момент ее пуска. Вскоре дрогнула и поползла по шкале и вторая стрелка: турбогенераторы, один за другим, стали набирать мощность. На Чернобыльской АЭС при каждом реакторе действуют по два турбогенератора, мощностью каждый — 500 мегаватт. Вместе с реактором они и образуют энергоблок электрической мощностью 1000 электрических мегаватт (1 миллион киловатт).

Никакие существенные недостатки на основном и вспомогательном оборудовании первого и второго энергоблоков не проявились. Все — и качество, и радиохимический состав теплоносителя, и качество питательной воды соответствовало нормам. Все системы поддерживали заданные регламентом технологические параметры и физические характеристики. Приборы на блочном щите управления показывали: реактор тоже работает нормально. Мощность блоков постепенно повысили до номинальной — 1000 мегаватт.

Сразу — на проектный уровень! ...Великолепно. Нормальной считалась бы и передышка, постепенный, ступенчатый подъем мощности.

16 часов 45 минут. Люди не скрывают радости. Первый энергоблок Чернобыльской АЭС в первый раз дал промышленный ток 26 сентября 1977 года. И вот 1 октября 1986 года его пуск снова воспринимается, как перворождение.

Коридоры. Переходы. Лестницы. Отметка 20. Неподалеку вход в реакторный зал. А на лестничной площадке, в аквариуме — золотые рыбки. Игривые, вполне довольные жизнью. Они здесь не только для уюта. Это индикаторы радиоактивности, притом очень чувствительные.

...Энергоблок №2 пустили 5 ноября 1986 года. К этому моменту турбины энергоблока №1 уже выработали 1,6 миллиарда киловатт-часов электроэнергии. В сжатые сроки оба энергоблока были выведены на проектный уровень мощности — 1 миллион киловатт. Станцию обслуживали те же люди, которые работали здесь постоянно.

Я спросила начальника смены энергоблока А.Г. Шадрина, каковы особенности этого пуска.

— Да никакой разницы в обстановке пуска нет, — ответил Александр Григорьевич. Тот же блок, тот же персонал, что и до аварии. Никто из работающих не уезжал. Правда, чувствуется повышенная ответственность каждого. Но ведь предела этому нет.

— Да, работа с персоналом, притом индивидуально с каждым человеком, должна быть непрерывным, непрекращающимся процессом. — Это мнение и директора Поздышева.

Пуск первых двух блоков ЧАЭС — это успех всех работавших в 30-километровой зоне. Но нельзя забывать и о самоотверженности и высоком уровне профессиональной квалификации работников всей электроэнергетической отрасли; о централизованном, общегосударственном подходе к решению всех проблем, связанных с атомной энергетикой и, конечно же, о заинтересованном, активном участии всего народа нашей страны, грустно говорить — бывшего СССР.

В кабинете директора ЧАЭС высоко на стене есть табло, хорошо видимое каждому входящему. В один из дней февраля 1987 года, на нем можно было увидеть цифры: 2400. Такую нагрузку несли в сумме два энергоблока станции: чуть больше тысячи мегаватт каждый. Отлично!