Последний, кого ты любила

Глава 9

Маккенна

Я смотрела, как Мэддокс исчезает за дверью своего дома, а внутри меня бушевали эмоции. Сожаление. Боль. Разочарование. В себе… в Трэпе… и даже в самом Мэддоксе.

Я должна была знать, что на Трэпа нельзя положиться.

Он ни разу не был рядом, когда мне это действительно было нужно. Но мне казалось, что его раскаяние было искренним. Что он пытался загладить свою вину за то, что бросил меня с мамой, её кулаками и её гнусными словами. Но Трэп всегда ставил себя на первое место. Именно поэтому он никогда не задерживался с нами надолго. Он не хотел быть ни мужем, ни отцом. Он хотел свою шайку байкеров и адреналин преступной жизни. И я была зла на себя за то, что снова поверила ему, хотя у меня было достаточно доказательств, что этого делать не стоит.

А Мэддокс…

Меня словно ударило в грудь осознание, что он тоже разочаровал меня.

Годами я винила себя, но правда была в том, что Мэддокс ушёл слишком легко. Я попросила его не возвращаться в Дэвис после той первой поездки, на которую он наскрёб денег, и он не вернулся. Я попросила его не звонить после того, как обручилась, и он не звонил — за исключением одного раза, два года спустя, когда всё закончилось плохо для нас обоих.

Будто отказаться от меня оказалось для него совсем несложно.

Где-то глубоко внутри, наверное, я хотела — нет, нуждалась в том, чтобы он поборолся за меня чуть сильнее. Мне нужно было знать, что я стою того, чтобы меня держали.

Слёзы снова подступили, и я попыталась смахнуть их.

Мой терапевт был прав. Раны моего детства так и не зажили, несмотря на всю ту новую, блестящую жизнь, которую я пыталась себе построить.

В конце концов, мне приходилось жить с тем, что меня никогда по-настоящему не хотели. Только один раз, ненадолго, меня любил мальчишка, смотревший на меня так, будто весь мир, все звёзды Вселенной заключены в одном человеке.

Но теперь он вырос и узнал правду — что звёзды были лишь миражом, тусклым сиянием снаружи, скрывающим пустоту внутри.

Когда Мэддокс вышел из дома, он нёс на руках маленькую девочку. Она прижимала к груди плюшевого единорога и была закутана в пуховик с блестящей радугой на груди.

А сам Мэддокс… На нём была чёрная ковбойская шляпа, и он выглядел почти так же, как тот, кем был в последний раз, когда я его видела, — и это полоснуло по сердцу острой болью.

Но на самом деле он был другим.

Казалось, его мышцы удвоились, и, возможно, он даже подрос на пару сантиметров. В тесном коридоре дома он казался просто огромным, но я думала, что это из-за ограниченного пространства. А теперь, когда я видела его снаружи, было ясно, что он действительно стал намного больше, чем в подростковом возрасте.

Он скрылся с девочкой в отдельно стоящем гараже, и, когда дверь поднялась, я была поражена, увидев, как оттуда выезжает его старый Бронко.

Сквозь слои грусти пробилась тёплая волна радости.

Я была рада, что он его сохранил.

Мэддокс изменился, а Бронко — нет.

Он всё так же нуждался в покраске, лесная зелень кузова местами проржавела, точно так же, как и в тот день, когда он его купил. С этой машиной у нас было столько воспоминаний. В ней мы потеряли невинность.

Тепло и томление разлились по телу, стоило вспомнить прикосновения, руки, губы, скользившие по обнажённой коже под светом луны, пробивавшимся сквозь окна. Но прежде чем меня захлестнули воспоминания, маленькая девочка в автокресле улыбнулась мне — и этот момент разбился на осколки.

Мэддокс свернул на перекрёсток, и я включила передачу, следуя за ним. Мы выехали из города, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, погружая пейзаж в темноту. Когда мы проезжали поворот на озеро, меня захлестнул новый поток воспоминаний. Но вскоре перед нами раскинулись бескрайние поля, холмы и древние деревья — мы въехали в земли ранчо.

Когда мы добрались до подъездной дороги Хатли, я замерла.

Передо мной возвышались массивные каменные колонны и кованые ворота, в чугунном узоре которых был вплетён силуэт вздыбленного мустанга. Надпись наверху гласила: «Добро пожаловать на ранчо Хатли».

Моё сердце пропустило удар.

Всё выглядело так… богато.

В последний раз, когда я была здесь, они держались за ранчо из последних сил. Тогда не было никаких ворот, здания нуждались в ремонте, а молочное оборудование едва функционировало.

Когда ворота начали раздвигаться и мы поехали по дороге к дому, я вдруг ощутила облегчение, что Мэддокс привёз меня сам.

Если бы мне пришлось останавливаться перед входом и объяснять своё появление в домофон, я бы просто не смогла этого сделать.

Деревья, тянувшиеся вдоль извилистой дороги к фермерскому дому, казались выше и гуще. Грунтовая дорога, когда-то изрытая ямами, теперь была покрыта асфальтом. Ещё один знак того, что ранчо, которое я знала, исчезло, уступив место его версии из какого-то параллельного мира.

Когда дом наконец показался, меня накрыло волной воспоминаний — Мэддокс, гоняющийся за мной по крыльцу, ночи, проведённые на крыше у его окна, лазанье по деревьям, верховые прогулки. Но потом воспоминания растворились в шоке от того, как всё изменилось. В свете фар мелькнул некогда серый дом с облупившейся краской, который теперь был прекрасного светло-голубого цвета с белыми наличниками и крышей из серой черепицы.

Когда мы объехали его, направляясь к сараю, я заметила большое пристроенное крыло, вытянутое назад, словно буква Л. В центре пристройки красовались массивные дубовые двери с витражными вставками и вывеска, надпись на которой я не успела разобрать, стараясь не отставать от Мэддокса.

Он припарковался у огромного сарая, который когда-то казался больше самого дома, и там меня ждали ещё более неожиданные перемены. Раньше тяжёлые, выцветшие красные двери всегда были распахнуты, позволяя заглянуть внутрь, где виднелись лошади, коровы, трактора и разбросанное повсюду фермерское оборудование. Теперь же сарай был покрашен в те же цвета, что и дом, двери плотно закрыты, а во дворе царил порядок. Единственное, что осталось неизменным — запах сена и животных, который пробивался даже сквозь закрытые окна, пока я останавливалась рядом с Бронко Мэддокса, на аккуратно размеченном асфальтовом парковочном месте.

Эти перемены сбивали с толку, словно я упустила что-то важное. Что-то огромное.

Сердце бешено колотилось, а руки дрожали, но я заставила себя выйти из машины и открыть багажник. Чемодан на колёсиках я не тронула, взяла только ручную кладь. Я ведь не собиралась задерживаться. Оставалась на одну ночь, чтобы прийти в себя, а потом придумаю новый план.

Я всегда могла вернуться в Калифорнию — остаться в квартире или отправиться в Эвелин Бич к Салли и её отцу. Они бы меня приняли. Обогрели бы.

Но при мысли об этом что-то скрутило внутри.

Я не хотела приносить им весь этот хаос.

Когда я обернулась, Мэддокс уже помог своей дочке выбраться из машины. Она подпрыгнула и побежала ко мне, размахивая плюшевым единорогом.

— Привет! Я — Мила, а это Честер, — радостно объявила она, показывая на игрушку.

— Очень приятно познакомиться, Мила и Честер, — выдавила я, пытаясь взять себя в руки и включить тот дружелюбный голос, которым успокаивала детей в приёмном отделении.

Но это оказалось куда труднее, чем я ожидала. Потому что она была красивой. Потому что она была его.

Эта мысль перехватила дыхание.

Её волосы были светлее, чем у Мэддокса, лицо круглее, глаза больше, но улыбка — такая же широкая и открытая. И хотя внешне она почти не походила на него, в ней чувствовалась та же жизнерадостность, что когда-то отличала самого Мэддокса.

— Я МакКенна, — наконец представилась я.

Мила кивнула.

— Папа мне сказал. Он сказал, что вы давно были друзьями.

Наши взгляды встретились, и Мэддокс тут же отвернулся, сняв ковбойскую шляпу, провёл рукой по волосам, а затем снова водрузил её на место. Его жест говорил обо всём, так же как моё привычное одёргивание хвоста. Он нервничал. Он не хотел меня здесь. Он велел мне убираться и говорил это всерьёз.

Я с трудом сглотнула.

— Пойдём, Букашка, заселим её, а потом тебе пора в дом, пока совсем не поздно, — сказал он, беря Милу за руку.

Он направился к задней части сарая, где наружная лестница вела в квартиру на чердаке. Когда-то там жил управляющий ранчо, но потом Райдер занял это место, когда бросил колледж, а семья Хатли больше не могла позволить себе лишних работников.

Мила, подпрыгивая, пыталась поспевать за длинными шагами отца, но, заметив это, он сбавил темп.

Простое, почти машинальное движение — но в нём было столько заботы, что у меня снова закружилось в груди, заставляя желать того, чего я никогда не хотела.

Где же его жена? Что она думает о том, что её муж привёз свою «старую подругу» пожить в доме его родителей?

Старые деревянные ступени заменили на изящную кованую лестницу, её металл был гладким и прохладным под моей ладонью. Наверху Мэддокс отпер дверь с витражной вставкой, шагнул внутрь и щёлкнул выключателем, заливая комнату светом.

Я сглотнула.

Это место больше напоминало пятизвёздочный отель, чем ту спартанскую холостяцкую берлогу, в которой когда-то жил Райдер. Мягкие кожаные кресла, тёплые оттенки дерева, яркие текстильные акценты. Кремовые стены украшали чёрно-белые фотографии ранчо — виды, которые можно было увидеть только с седла, если долго ехать по их долинам и холмам. Места, где мы когда-то ездили вместе с Мэддоксом.

— Вау, — пробормотала я, задержавшись на пороге. — Всё так… по-другому.

Мэддокс огляделся, его челюсть напряглась.

— Теперь это одна из гостевых квартир.

Я нахмурилась.

— Гостевых квартир?

Он тяжело вздохнул, словно не хотел объяснять, или словно это причиняло ему боль.

— Теперь это бутик-ранчо. Мы открыты с апреля по сентябрь. Ты могла бы остановиться в одном из домиков на заднем дворе, но сейчас там ремонт. Райдер пытается закончить его к следующему сезону.

Уголки моих губ дрогнули.

— Бутик-ранчо?

— Звучит хуже, чем есть на самом деле, — с лёгкой гримасой ответил он.

Мила тем временем кружилась в маленькой кухне сбоку. Там не было духовки, только двухконфорочная плита и крошечный холодильник, из которого когда-то мы с Мэддоксом таскали пиво. Но кухня больше не выглядела дешёвой времянкой — теперь в ней стояли стильные приборы цвета морской волны, словно из пятидесятых, а над ними красовались белоснежные шкафчики в фермерском стиле.

Когда я снова посмотрела на Мэддокса, его взгляд, тёмный и внимательный, был устремлён прямо на меня.

Сердце глухо стукнуло, частота ударов тут же увеличилась, пока напряжение между нами сгущалось в воздухе.

Мне пришлось бороться с каждым нервом в теле, с каждой клеточкой, которая жаждала обнять его, уткнуться лбом в его грудь, задать тысячу вопросов о его жизни.

Миле, судя по всему, было четыре, а может, уже пять. Это значило, что он встретил её мать вскоре после того, как я сказала ему не звонить.

Я нахмурилась, прикидывая в уме даты. Разница была слишком небольшой, чтобы её игнорировать, но я всё же отмахнулась от этих мыслей.

Это не моё дело. Мэддокс дал понять, что сегодня я для него не больше, чем раздражение. Вдруг крошечная ладошка скользнула в мою руку. Я чуть не отдёрнулась инстинктивно, но Мила сжала пальцы крепче.

— Пойдём, я покажу тебе спальню! Тётя Сэди говорит, что будет здесь жить, когда выпутается!

— Когда выпустится, — машинально поправил Мэддокс.

— Я так и сказала — выпутается.

Она потянула меня по короткому коридору к спальне, и я замерла на пороге.

Здесь всё было не таким, как прежде. Раньше это место было серым, мрачным, а теперь его оживили глубокие оттенки пурпура и лесной зелени. Когда Райдер уезжал, мы с Мэддоксом прятались здесь. Мы не могли позволить себе это в доме — его мама умела слышать, даже когда никто не говорил.

Но здесь…

Здесь я могла стонать. Здесь он мог делать то же самое. Тело вспыхнуло от жара воспоминаний.

Я моргнула, пытаясь избавиться от призраков прошлого, и посмотрела на Мэддокса. На мгновение мне показалось, что его уши покраснели. Я не знала, что чувствовать от осознания, что он тоже вспомнил.

Мила отпустила мою руку, запрыгнула на кровать и показала на тумбочку.

— Этот ящик о-ф-ф, офф-лимитс! Тётя Сэди говорит, что у неё есть право на личную жизнь, даже если её братья думают, что нет.

Я не сдержалась — губы дёрнулись в улыбке, когда я задумалась, что может быть в этом ящике.

Когда я взглянула на Мэддокса, он уже определённо покраснел и уставился в потолок, как будто пытался мысленно отсчитать назад и игнорировать любые образы, пришедшие ему в голову при упоминании сестры.

Из меня вырвался сдавленный смешок, и он тут же перевёл взгляд на мои губы.

Дыхание перехватило, а взгляд сам собой скользнул к его рту — к тому самому, что когда-то командовал и владел мной, даже когда мы были совсем юными.

К тому самому, что поднимал меня на высоты, которых я больше никогда не достигала.

Не с Керри.

Не с кем-либо ещё.

— Мила! — голос Мэддокса прозвучал резко.

Я резко повернулась, и тут увидела, что малышка уже тянется к заветному ящику. Я прыснула в полный голос. Смех разрядил тугой узел в груди.

— Ладно, ладно! — Мила подхватила Честера и встала рядом с отцом. — Мы можем пойти сказать привет Нане и Деду?

Боже, она была слишком милой.

Мысль о том, что Ева и Брэндон стали бабушкой и дедушкой, снова сжала мне горло. Они были бы идеальными, так же, как были идеальными родителями. Могу поспорить, что они баловали Милу до безумия, отправляя её обратно к Мэддоксу, напичканную сахаром и подарками.

— Уже поздно. Посмотрим, — сказал он, но я уже видела по его лицу, что он сдастся.

Она обвела его вокруг пальца, как кольцо, которое можно крутить в любую сторону, и это только расширило мою улыбку.

Мэддокс попятился к выходу, увлекая Милу за собой, а я последовала за ними.

Он вынул ключ из связки и протянул мне. Я замешкалась, но затем всё же потянулась за ним. Наши пальцы столкнулись, и вспышка электричества прошла сквозь меня, заставив резко отдёрнуть руку. Ключ остался у него.

Он резко вдохнул, прикрыл глаза на долю секунды, а потом просто положил ключ на ближайшую стойку.

По крайней мере, я была не единственной, кто чувствовал это напряжение — этот зов прошлого, которое пыталось поднять голову и закричать нам в лицо.

Но я тут же напомнила себе, что где-то там, скорее всего, у него есть женщина, которая ни за что бы не оценила этот безмолвный вихрь эмоций между нами.

— Просто брось ключ в ящик у заднего крыльца, — сказал он. — Гости оставляют их там при выезде.

Острая боль пронзила меня, словно нож ещё глубже в раненое сердце.

Он хотел, чтобы я ушла незаметно. Хотел, чтобы я исчезла так же быстро, как появилась. Но тот самый южный джентльмен, защитник, каким он всегда был, не позволил ему просто вычеркнуть меня, когда я нечаянно проговорилась, что мне некуда идти.

Он направился к двери, а Мила весело поскакала за ним. Но перед самым выходом он на секунду замешкался, словно не знал, что сказать.

Поэтому заговорила я.

— Спасибо, Мэддокс, что позволил мне остаться. Я уйду, как только смогу.

Он посмотрел на меня, кивнул коротко, и ушёл, даже не сказав спокойной ночи.

Будто лезвием полоснуло по душе.

Смех, который ещё минуту назад разряжал атмосферу, растаял, оставив после себя лишь горькое разочарование.

Я сама не знала, что надеялась найти, вернувшись в Уиллоу Крик. Глупые мечты, которым не суждено было сбыться? Смешные фантазии о примирении, о том, что можно стереть плохие воспоминания, заменив их новыми? Место, где я могла бы просто опустить голову на подушку и забыть обо всём — о расследовании, о угрозах, о долгах, в которых я останусь ни с чем, если доктор Грегори добьётся своего?

Я была измотана.

Хотела смыть слёзы, дорожную пыль, вину и просто проспать неделю.

Я подхватила сумку и направилась в маленькую ванную, пообещав себе разобраться со всем этим утром.