: Каждой брошенной бумажке и сигаретной пачечке ведь нашли хозяина, и каждой брошенной батарейке... Это была страшно кропотливая и долгая работа — но результат...

— Мемуар обрывается в самом разгаре воспоминаний,— не потому, что догорела сигарета или Свеча — гореть ей ещё и гореть; это я о Свече, а не о сигарете, конечно,— мемуар мой обрывается потому, что со стороны Колизея наблюдается, то есть слышится, некоторое шевеление: очухались-таки мои “друзья”, значит. То есть — мон-шер-хер-д’атэк, стал-быть. В смысле приступа. И двигаются они — совсем как слепцы в известной картине — в сторону света, что испускает моя поминальная, в некотором роде, Свеча.

: А куда им ещё двигаться? Других источников света, кроме меня, здесь нет — а от того, что в конце тоннеля, они ускользнули. Будем надменно считать, что не “каким-то чудом” — как бы оно в результате ни опухало — а моими молитвами. И манипуляциями по грамотному расположению их агрессивных тел.

Что ж — “ухожу, ухожу, ухожу...”

: Я своё дело сделал.

И я вновь врубаю свой замечательный налобник, ставлю регулятор яркости в среднее положение — в Ильях, как правило, больше не нужно — и перевожу его в режим автомата.

: Есть у меня в нём такой режим — очень удобный: автоматическая регулировка уровня яркости в зависимости от того, сколько ‘люмпенов’ света возвращается ко мне, отразившись согласно законам оптики от имеющихся на моём тернистом подземном пути предметов. Их улавливает фотосопротивление, расположенное в соответствующе ориентированной чёрной трубочке тут же, в налобнике — и, в зависимости от полученных ‘люмпенов’, управляет работой преобразователя — через более чем элементарный пятнадцатикопеечный транзистор: КТ 315 ( “Е” или “Д”, не помню; что под руку попало, то и впихнул ). Впрочем, буква в данном случае роли не играет: “бета” у них всё равно одинакова, от 50 до 350... такой разброс важнейшей характеристики транзистора только в нашей стране возможен,—

— Но < ... > с ней. ( С “бетой” транзистора, а не со страной,— хотя, если разобраться, то и со страной: если высшему её партийному руководству глубоко на всё насрать и начхать — то какого Малого Нецензурного мне убиваться?.. )

— Это очень удобная система: я устанавливаю требуемую моим органам зрения яркость, включаю автомат — и в шкурниках, или там, где много белого, чистого камня и света нужно немного, налобник автоматически светит слабее, а если я вырываюсь по ходу своего всепронзающего стремления в просторный широкий штрек или в зал с тёмными, закопчёнными стенами, система выдаёт, не трясясь над каждым эргом, полную свою мощность — или столько, сколько нужно для заранее установленного мной уровня освещённости. Под землёй — при встречном свете какого-нибудь Пита иль нервного Пищера — она автоматически гаснет, чем сберегает Питу и ( особенно ) Пищеру изрядную долю хорошего настроения, а на поверхности мне ненужное движение руки к выключателю: то есть экономит мой ресурс, стало быть. Если на поверхности, конечно, наблюдается хоть какое-то подобие света — а не чёрная безлунная ночь, осложнённая солнечным и одновременно лунным затмением < ‘зад менее солнца’ — по определению,— к слову пришлось >,— ненаблюдаемым по причине совершенно грозовой к тому же облачности...

< Надо-ли говорить, что по здравому размышлению я оснастил свой налобник и ещё одним полезным блочком — передранным мной из аналогичного блока замечательного репортёрского магнитофона “Награ”: то есть универсальным преобразователем питания, что “кушая” на входе любое напряжение в пределах от полутора до шести вольт — под землёй больше не бывает, то есть, конечно, случиться может — но не с налобной системой,— выдаёт “на выходе” стабильные 3,5 V?.. Думается, что не надо. Необходимость в подобном блочке столь очевидна, что появление его в моём налобничке “до кучи” совершенно-естественно; к сожалению, непосредственно в головке за отражателем он уже не разместился — туда ведь ещё каким-то макаром запасную лампочку впендюрить нужно было,— а потому покоится непосредственно на банках аком: к вящей славе моей радиоинженернолюбительской мысли. >

— Я сам собрал и отладил эту конструкцию; она экономична и очень удобна, и я не жалею прорвы времени, затраченного на её полугодовую доводку и регулировку.

: Система эта очень помогает мне в Ильях. Помогает практически мгновенно ориентироваться в любом, самом сложном на первый взгляд хитросплетении ходов и булыжников, трещин, изломов скал, гротов... Моим глазам нет необходимости привыкать ни к яркому пятну, что вспыхивает перед самым носом и слепит, когда ты неожиданно втыкаешься на полном скаку в узкий шкуродёр, ни к чёрному провалу перед глазами, когда ты не менее стремительно вываливаешься из преодолённого шкурника в широченный зал — и в первый момент несколько теряешься, поскольку ничего не можешь в нём разглядеть, как ни вращаешь башкой в разные стороны — свет ещё просто не успел отразиться от противоположных стен этой вселенной... В астрофизике и космологии такое явление называется “горизонт событий” —

: “Щютка”. Но в каждой шутке, как я уже предупреждал, покоится доля шутки. И потому я сейчас так тихо и незаметно ухожу от этих кретинов: в последний раз. Они должны видеть, что я удаляюсь, но не должны понимать — куда. Не их это собачье дело. Ибо там, куда я так неожиданно устремляюсь, для них темнота и монолит.

— Но это только для них.

И я легко и непринуждённо исчезаю в их темноте и монолите, растворяясь в родных, любимых своих Ильях — и направляюсь в Левую систему.

: То есть туда, где меня ждут менее всего на свете. То есть совсем не ждут,—

— оставляя позади, у места гибели Шкварина, надёжный ‘компас непалкоценности’. По крайней мере я на это очень рассчитываю. Потому что к Шкварину я ещё вернусь:

: Наш разговор не окончен.


РЕМИНИСЦЕНЦИЯ I: от себя.

— А дальше происходит нечто, на первый взгляд вовсе непонятное:

Егоров появляется в Левой — в том гроте, где обосновалась компания, преследовавшая его: появляется с вполне определённой целью...

— Но он опоздал. Подойти к гроту практически невозможно: всё затянуто жутким, непреодолимым даже в противогазе дымом — горит целый букет разнообразнейшей “химии”; горят в гроте вещи, стол, деревянные нары, мусор и скопившееся барахло — кто-то уже “запалил” наших друзей, пока Сашка играл с ними в кошки-мышки в Дальней системе.

Недоумение, впрочем, быстро рассеивается — в отличие от поставленного волока — когда Сашка, отхаркиваясь и отплёвываясь, покидает клуб этого негостеприимного дыма и натыкается на весёлую компанию — точнее, уже изрядно находящуюся “на веселе”.

: Мамонт, Братья, МамонД, Удав, Золушка и Шурка-Гитарист сидят в преддверии КД в Четвёртом Подъезде и празднуют свою победу над нашим врагом — победу по-своему. Из дальнейшей беседы — очень осторожной беседы, поскольку закрытие нами Централки они воспринимают, как Личное Оскорбление,— из их дальнейшей беседы с Сашкой выясняется, что волоки, которые так возмущали нас в последнее время, были следствием войны, что разразилась месяц назад — или около того — между старыми ильинскими группами, по традиции продолжающими ходить “влево” и той самой командой, что заманил “к Шкварину” Сашка, разыгрывая из себя раненого куропаткой чайника.

: Мамонта и ко очень веселит эта аналогия.

И это как-то сразу объединяет нас всех: нет даже смысла — для меня, Сашки, Хмыря и Пищера — доискиваться до причин этой войны. Не мы начали её. Враг — общий, и “получил по мозгам” так удивительно синхронно < ‘синхренно’ — естественно зубоскалит по этому поводу Егоров > с обеих сторон,— а ничто так не сплачивает, как общий враг и общая одержанная над ним победа.

< “Союзники”... Да-да. >

И Егоров с Мамонтом-и-Ко — “Левыми Дымократами” то есть, недавними ещё нашими врагами, но всё же своими — родными, ильинскими — выводят попавшую в плен компанию ( не без мордобоя, конечно — и мордобоя “более, чем основательного”: я это теперь, отсюда, так ясно вижу ) “от Шкварина” на поверхность прямиком через наш “секретный” Вход; на поверхности они ещё раз рьяно — на всякий случай — напутствуют их на предмет дальнейшего непосещения Ильей — и продолжают, нанеся дружеский визит в Знаменитый Ильинский Супермаркет ( лавчоночку площадью с пару наших стояночных гротов ) отмечать одержанную викторию: свою попойку то есть.

< “Три дня на разграбление всех окружающих винных костёлов” — это я Сашке в подарок: из сейчас.

: ‘Ката-толик’ фигов... >

... В общем, Братание Левой и Правой — поначалу в лице отдельного её представителя спелеомэна Егорова — систем.

: “Воссоединение народов, значить” — как бы написал об этом банзае сам Сашка — если б мне ни приходилось постоянно сочинять за него этот бред.

..: Воссоединение — в результате которого от Сашки, да и от Хмыря с Пищером и Хомо ещё как минимум три недели очень сильно разит спиртным, потому как мы с Керосином — в силу своих неспелеологических интересов — практически его не употребляем и хорошо этот дивный аромат чувствуем, а алкогольные возлияния, связанные с победоносным завершением Зелёной Отечественной, естественно продолжаются и в городе — пока у народов-победителей, как это обычно бывает, не кончаются последние бутылки и деньги.

: Впрочем — при чём тут “деньги”? Кончаются бутылки, и этим всё сказано.

Но отныне всех ильинских — оставшихся в Системе — водой не разлить, ибо я просто не представляю, сколько же Н2О нужно закачать в наш пятнадцатикилометровый лабиринт, чтоб развести такое количество С2Н5ОН на исходные позиции: вправо и влево. < К тому же — забегая вперёд — по осени приходят из своих “сапогов” Чёрт и Сталкер; Чёрт всего на неделю раньше Сталкера — но когда Сталкер, по традиции, на третий день после исполнения ритуального танца на парадке вместо коврика перед родимой дверью, погружается в Ильи — его прямой наводкой от входа несут в ЖБК: черед свежепрорубленный Чёртом монолит... И темы для войн как-то исчерпываются. По крайней мере — на время: каких-то четыре-пять лет,—

— Но это были, наверное, самые сказочные годы хождения в Ильи. Не только мои: что я? — всех нас, когда мы были вместе. И что сказать о тех годах?.. Не знаю. Было просто здорово, потому что как-то это удалось: разное хождение, что не мешало друг другу — но было в кайф своим отличием; СПУСК, ПИ и освоение ЖБК; новые Великие Географические Отрытия — за полтора года длина Системы увеличилась нашими стараниями чуть-ли не в три раза,— иде-фикс той волшебной поры: глобус Ильинской Системы,— а ещё были чудные поездки на Чимганский фестиваль с Пищером, Коровиным и Егоровым — правда, там мы застали уже разгром, гонения... И не мне об этом рассказывать. Но после Чимгана были сказочные, по своим Настоящим Открытиям, экспедиции на плато Акбулак с местными спелеологами, с которыми знакомились тут же, на фестивале,— поездки в Кап-Кутан, что буквально приковал к себе многих из нас своей фантастической кристаллической росписью,— “ездки” в крымские и кавказские “вертикалки”, так славно завершившиеся открытием нового карстового района — в местах, где о существовании пещер “официальные спелеодятлы” не думали и не догадывались,— и были зимние штурмы Понеретки; а потом ещё — три лета подряд — участие в Каунасской экспедиции — очень такое серьёзное и “официально дозволенное под перестройку на халяву” изучение тамошних затопленных фортов,— закончившееся, увы, подлинной трагедией — о которой не здесь и, опять же, не мне... Но главное — для себя в те годы мы открыли Старицу. И она стала — и осталась потом, после закрытия Ильей — истинно нашей. И, в общем, было много чего ещё: здоровского и прекрасного,— включая триумфы Коровина и Гитариста на подмосковных подпольных слётах, и равные им по силе триумфы наших газет — где замечательные стихи Гены столь неразрывно переплетались с чёрным сашкиным “подземным юмором”, и с не менее “юморными и чёрными” — и столь же красочно-классными рисунками и оформлением Хмыря и Сталкера... И был Эксперимент Пищера —

Но пора закрыть эту “вневременную скобку” — исключающий уголок — и возвратиться обратно. В наш 1981-й год, в преддверие этих сказочных лет. Чтобы потом сразу перейти к их окончанию. >

: Дружба дружбой, братание братанием — но очень хочется спросить: а был-ли мальчик?..

( Или, как любят говорить все в Ильях, ‘поимея в виду’ нашего известного антигероя — “был-ли пальчик?” )

: Мы пьём, и выясняется, что делить было нечего, корень зла заключался в той группе — в ней единственной; неважно, как с ней боролись — каждый по-своему, как мог; важно — мы победили и мы снова вместе.

Особенно радостно за Пищера с Мамонтом — а то от их “расхождения” влево и вправо мне было как-то не по себе...

— Э-ге-гей-гей,— распевает пьяный Егоров,— я снова-снова с Мамонтом...

: М-да. Картина, более чем аллегорическая.

... Ещё один пещерный вождь: упомянутый Пищер. Отец правой нации, стало быть,—

— Если б этих даунов и не было,— говорит он, оборачиваясь к Мамонту и Гитаристу, размахивая при этом полным стаканом над моей головой ( между прочим — подвиг для Пищера с его сказочным ростом ),— если бы их даже и не было,— пытается он утвердить нас на этой мысли и одновременно чокнуться с Мамонтом,— ТО ИХ БЫ СТОИЛО ВЫДУМАТЬ!..

— И очень громко икает: под Сталкера.

: Хотя — куда ему... ТАК.

Мамонт ухмыляется — в этой ухмылке очень много всего; я до сих пор вижу её — и как они пьют за нерушимую дружбу навеки и воссоединение всех систем и народов...

— Воссоединение,—

“М-да”,— как, очевидно, мог бы заметить по этому поводу Сталкер. Я представляю его — и так ясно вижу...

: Воссоединение Левой и Правой систем, снос ильинской стены...

: Стены нашего плача.

Вот этот самый “снос” — последний эпизод нашей Зелёной войны; и я попробую рассказать о нём языком Сашки. Его голосом — теперь, много лет спустя —

— Это, в общем, не сложно. Закрываю глаза, представляю его голос, интонации и характерные ‘устрашения речи’; вспоминаю, как мы копаемся в том, чем забили Централку — и пытаюсь отнестись к этому так, как относился тогда он.

: И — лечу.

: И парю — со звоном.

— и голос Сашки звучит во мне:

— Завалы разбирать — тоже уметь надо,— торжественно провозглашает он, с видом знатока окидывая взглядом плиты, перегораживающие проход. А также знак “STOP” и табличку “МИННОЕ ПОЛЕ”, что прикрывают собой установленную за ними капромину. Потому что согласно мирному договору Мамонта/Пищера мы приговариваемся к ликвидации этого < ... > своими собственными силами.

— Представляете? В присутствии массы довольных наблюдателей с обеих сторон:

: С обеих сторон этого < ... > — я имею в виду.

— Ну, и с обоих сторон: бывших, значить.

< Одних только баб — и наших, правых,— и каких-то совершенно-левых...

: полный мон шер. “Да”. >

То есть картина гораздо более чем аллергическая: “Спелеоаргонавтика ставит в тупик и навеки предаёт позору презренных баснописцев Эллады”.

Или —


РЕМИНИСЦЕНЦИЯ II: от Егорова. < C антиэпиграфом “и только гиря гавномера...” из Великого Александра Аркадьевича. >

... «Сало, как сало — завал, как завал,— бормочу я,— чего его разбирать?» Но Пищер так выразительно глядит на меня..: з-зверь. И никуда от него не деться. Кто бы мог подумать, что они с Мамонтом так... снюхаются?

«Два короля — пара»,— ещё бормочу я про себя. Но приступаю. Потому что в никуда, в конце концов, не денешься — по ряду причин на самом деле, как этот Пищер очень говорить любит. Вот они с Мамонтом — туточки; сидят, ‘пАрт-вейн’ трескают — и лыбятся на пару... Ни дать, ни взять — профессор Челленжер с обезъяним царьком на ветке: наблюдают, как профессора Саммерли в пропасть скидывают... Весело им. А мне, между прочим, в это дерьмо лезть — по самые аденоиды, значить...

: Тоже — нашли, по чему радоваться. Ур-роды... Но ничего,— сейчас мы вам всем покажем, как раки работают. То есть “мы” — это я с Питом, поскольку Хмырь с примкнувшим к нему из сострадания и нездорового любопытства Керосином с той стороны завала трудятся. Слышите? Ворочают чего-то... Не иначе, как ломом. Им там есть, где развернуться — не то, что у нас тут.

— Мамонт снова харю скалит. Похоже, эту гадость ему Пищер сказал. Неужели про меня? Дожили. На фиг мне такое ‘блядство народов’... Тоже мне — п’акт Риббентропа-Мамонтова... Тьфу! Вот ведь узкое место!..

: Нашли, где завал ставить. Как теперь эти глыбы оттуда выволакивать прикажете — если мы их втроём с Хмырём и Питом, надрываясь в шесть ног и три спинных упора, чуть сознание не потеряв от натуги, едва впендюрили??? А ведь всё ради него, Пищера, старались!

— Только зря. Нашли, ради кого. Я уже давно замечал в нашем Пищере нечто демагогическое... ‘Леводерьмакратическое’ то есть. Народник тот ещё.

: Напрягаюсь. Пит тоже напрягается — изо всех сил. Пит — это кремень. Чистый минерал безо всяких изъянов с соответствующей твёрдостью,—

: ‘Боец невидимого афронта нашего бремени’ — капротерапии, значить. И это единственное, что согревает мою бессмертную душу в настоящей компании — не считая принятого для наркоза портвейна, конечно. Потому как без наркоза расковыривать этот завал — тем более в присутствии откровенно веселящейся публики — дело вообще немыслимое. Гиблое дело, значит. В два счёта копыта отринуть можно: от запаха. На раз вдохнул — и вспоминай, как звали...

: На два.

— Мамонт, душка, суёт противогаз. По-моему, ему уже плохо. Что бы они тут делали — без меня? Слабаки.

... Ага: так и есть. Пищер хлопается в обморок — не вынесла душа поэта, значит,— то-ли запаха, то-ли передозировки наркоза; теперь уж трудно разобрать, чего именно.

: Унесите труп этого Квислинга. Он воздуха тоже не озонирует.

— Внимание... Пит, родной, родимый, удержи эту падаль вонючую ещё хоть долю секунды, вся надежда у меня на тебя, Отче наш, который на небесах, да святится Имя твоё — иже еси — дай я хоть голову — на небеси — в сторону уберу — ай!..

..: Не успел.

— То есть не удержал: по мощам, как говорится, и елей...

— И морда моя вся...

: Очень тянет меня сейчас пойти — выползти то есть отсюда — и потереться мордой своей ( лицом это назвать уже трудно ) о морду какого-нибудь левого мамонта... Чтоб от его образины, которую по ряду причин, не входя в противоречие с эстетикой, лицом назвать просто невозможно, пахло, то есть воняло так же. Хотя я заранее согласен, что это крайне антигуманно.

“Да”,— как иной, тоже великий в своём роде человек, мог бы съязвить по данному поводу,— вдохнув разок, чем моё бывшее лицо пахнет — если б не бултыхался сейчас, чистюля, где-то в глубинных водах мирового океана... Или не менее мирового эфира — их, радистов-подводников, хрен поймёшь: в двух мировых стихиях разом плещутся.

— Ага: “Сталкер — тайна двух океанов. Картина аллегероическая, многосюрная, с субтитулами”. Да, значить. А мы тут — по бакенбарды в дерьме — за него на Родине, точнее, под оной, отдуваемся... Хотя отдуваться тут, строго говоря, нечем: дерьмовые и прочие совершенно гнилостные испарения до такой степени омерзения пропитывают воздух, что на сам воздух, строго говоря, места, по-моему, уже не остаётся. А ведь мы даже до полиэтилена нашего не добрались, которым основная масса всех этих нечистот покрыта! В смеси с бензином и прочей огненной водой — гремучая жуть, значить. Как жахнет — не дай Бог без изолирующего противогаза где-либо под землёй в тот момент времени случиться... Или без космического скафандра повышенной защиты — специально для выведения боевых действий по-Хайнлайну где-нибудь в среде нейтронных звёзд, белых дыр и чёрных карликов,— вот какие я умные слова благодаря ‘многиялетнему’ общению с Умным Пищером знаю... И совсем не благодаря тому, что ‘занимаялся’ когда-то одновременно с этим самым Пищером в ЦПШ нашей — “МГДПиШ”, значит,— то есть ‘Чертовски-Городском Дровце Пивонервов и Шкодников’... То есть там, конечно, меня тоже чему-то когда-то учили — наверное и как-нибудь — кроме верчения до потери пульса воображения на центрифуге в режиме “отжим”,— да уж больно не тому, видимо, раз ничего из ученичества тогдашнего своего я не помню.

: На что я там два-с-половиной года жизни угробил — до сих пор не представляю. Помню только, как уже дал понять, как на тренажёрах устаревших и списанных гоняли,— у одного ещё, то есть у того, который крутит тебя во всех направлениях сразу, да ещё с непредсказуемо-переменной скоростью ( интересно: эту особенность он во время перевозки к нам из “Звёздного” городка приобрёл — или потому и списали, что там научился — а вылечить не смогли? ) — так вот, у этого гада ещё постоянно кнопку “выкл” заклинивало... На мне лично — дважды. Уж и обед, и завтрак из меня вылетели, и ужин вчерашний — та его часть, что выйти естественным путём не успела,— а он всё крутит и крутит... Космонавтам такое в жизни не снилось — а вот я испытал. Всем эпителием своих внутренних и до того наружных органов. Пришлось КЗ устроить — спасибо, народ догадался — вилку алюминиевую буфетную в розетку впендюрил,— свет во всём Дворце вышибло,— ну и мой одр скрипнул от возмущения напоследок пару раз моими костями, и тоже тормознул. Я от благоприобретённой дезориентации во время этого сказочного со-вращения из него всё ещё на потолок зала пытался выбраться — до того мне мозги перемешало с желудком и прочими важными для ВНД органами... И всё удивлялся: что это он меня не держит — а словно наоборот, в некотором роде даже отталкивает...

— А больше я ничего из своей учёбы и не запомнил. ( Может, вращению тому благодаря?.. ) Вот Пищера учили — так учили,— ну да ведь и делали из нас, собственно, разное: мне космонавтом состояться каркали, на Луне города по НАСАвским проектам строить, да на Марсе яблони мичуринские разводить — ну и не очень-то беспокоили голову разной ненужной советскому космонавту информацией ( типа характера атмосферы на Марсе и возможности произрастания на нём упомянутых злаков ),— ну, а из Пищера Настоящего Учёного пытались вырастить — ... и вырастили. Как из меня — обещанного космонавта.

: СОВОК. Дерьмо собачье, а не сердце — то есть одни-то пытались, и всерьёз,— я ведь всё-таки представляю, чего это стоило: тренажёры мои доставать, телескопы пищеровские, и обучать нас — после своей “основной работы”, которая в совке меньше восьми часов в сутки не бывала — ещё по три-четыре часа в день в ущерб личной и семейной жизни “за 70 р. в месяц”,— договариваться о наших поступлениях в соответствующие заведения после школ, и прочее,—

: действительно лепить из нас, делать будущее этой страны,—

— да только какое у этой страны может быть “будущее”?

: Из автоматов нас надо было учить стрелять, да убивать и грабить ( как остальное население, в пику гуманнейшим нашим учителям, натаскивали ),— и кричать, размахивая бутылкой водки, что “мы впереди планеты всей” — да о том, что русские, как всегда, маяком для всего остального прогрессивного человечества служат:

: там, где заминировано. Где ходить нормальным народам минздрав не рекомендует...

— То есть одни ПЫТАЛИСЬ сделать из нас Людей ( “которые Бога ради”,— как написал потом Гена, занимавшийся с Пищером ) — да другим такая идея поперёк пищевода неожиданно встала. И вот мы с ним — с Пищером — рядышком: в родном, пахучем... И вот он, космос наш: под землёй под общим наркозом...

— И хватит о нём. ( Это я не о Космосе — Космосе с большой буквы; о совке с низкой... )

: просто, когда копаешься в дерьме, только о дерьме мысли в голову и лезут.

— Однако!..

..: Тут мою голову посещает совершенно-безумно-гениальная мысль — как мне кажется. То есть сейчас мы всех этих зайцев-навозников поубиваем — “одним могучим залпом”, как поётся в теперь популярной песенке — в радиусе разложения этой падали, значить.

— И я прекращаю свою ‘труповую деятельность’, и делюсь охватившей меня идеей с Питом.

: Пит соглашается — Пит всегда со всеми согласен; незаменимый человек. Не то что Пищер.

И мы с Незаменимым Человеком выползаем из тошнотворных паров и миазмов этой жути — глотнуть свежего воз... пардон, наркоза ( Мамонт сегодня по случаю праздника — Дня Воссоединения, Эры Встретившихся Рук с зажатыми в них стаканами — на целую канистру упомянутого наркоза раскрутился ) — и посоветоваться с народом, значит.

: Народ в едином порыве выражает сомнение в моих умственных способностях,— в способностях Пита они не сомневаются, и это очень тонко,— но Мамонт запивает мою мысль целым стаканом — и даёт “добро”. И посылает кого-то в Весёлый за Личным Своим Противогазом: к гадюшнику ему не привыкать. А гадюшник здесь будет... Зато всё дерьмо самоликвидируется — вместе с завалом. А как иначе: не разносить же нам его обратно по гротам? К тому же мы не очень хорошо помним, откуда чего брали. А свалить всё это гАвно в один грот — ...

: С его хозяевами потом лучше не сталкиваться.

— Нет, что ни говори, а моя идея воистину гениальна. Ведь и с мусором в Системе, и с завалом одним махом покончим; по крайней мере, с этой стороны. А потом — в следующие выходные, или через неделю — когда дым рассосётся — с нашей стороны завал докурочим: с нашей его курочить проще, и дерьмо к тому времени выгорит... Начисто.

— А если он не рассосётся? — интересуется кто-то из слабонервных с левой стороны.

: Чайники. Что ж — слабонервных просим не смотреть, даунов с металлическими нервами — написать завещание и вложить во входовой Журнал: в соответственно, Левый. И состегнуться ремнями — друг с другом, чтоб останки собирать сподручнее было: сразу парами. Так глядишь — и из двух заведомо неполных комплектов хоть одного урода собрать можно будет.

... Только не видел я ещё, чтоб волок рассосаться не мог. Всё это враки — что хорошо поставленный волок до пяти лет в гроте держаться может. Максимально зафиксированный — пока — рекорд такого рода даже до года не дотянул, потому как выяснилось, что это не слезогонка была — а старые мамонтовские носки; когда их из Весёлого выкинули, он и рассеялся. Практически мгновенно. ( Есть, правда, в Левой один такой грот — с неустранимым, можно сказать, запахом,— так ведь то Амфитеатр... Сортир всех времён и народов, значить. )

— ВОЛОК ВСЕХ ВРЕМЁН И НАРОДОВ!!! — восхищённо рычит Мамонт — и исчезает, дабы следить за дальнейшими нашими действиями с той стороны завала.

: Капровала то есть —

— так ему кажется безопасней.

: Слабый человек. К тому же “его пример — другим наука”,— и народ в давке и панике начинает спешно освобождать Левую систему Ильей от своего присутствия. То есть мы с Питом буквально в несколько секунд совершенно неожиданно получаем именно тот эффект, о достижении которого столь тщетно мечтали всей Правой системой:

... по ночам, взявшись за руки,—

: “Освобождение Ильей от обитателей Левой системы — Левых Дымократов то есть — во главе с неустрашимым Мамонтом”.

( Картина, что и говорить, воистину анекдотическая... )

— Больше всего это напоминает бегство крыш с тонущего корабля:

: Вот так и надо входить в Историю.

— Ощущение такое, будто держишь руку на пульте с “ядерной кнопкой”. И тебя показывают на весь мир. Крупным планом. И мир, соответственно, тебе.

: Картина достойно-аллегорическая — однако же кратковременного действия и не полная, потому как народ из Левой не вполне освобождает Ильи, а перемещается вслед за Мамонтом на ту сторону завалов — к нам, вправо. И это немного портит картину нашего почти реального спелеотриумфа.

То есть: есть мнение, что дым по всем расчетам в Правую не пойдёт — уж больно монументальная с той стороны завала герметизация: три метра каменной пробки, несколько слоёв полиэтилена, да земля и глина... “Да земля и небо” — да. Даже если работящие Хмырь с Керосином и успели там ковырнуть чего,— но не такие они ‘пердавики’, чтоб надрываться на этой работе. Вот организовать завал понепроходимей — это да,—

— Но ладно. Пока “демократы” в спешке и панике выкипают из Левой, пользуясь для этой цели специально открытым шкурником в Сетке в районе Подарка ( всё ж ближе, чем по Дальней карячиться ), мы с Питом выкорчёвываем с левой стороны завала пару мешающих блоков, добираемся до полиэтилена, осторожно дырявим его ломом — и чудовищная волна амбрЫ чуть не сбивает нас с ног; благо, мы и так проделываем всё это лёжа — в проходе, заваленном вперемежку дерьмом, бутом, трухлявыми крепями и разным уже добытым из завала мусором, нет никакой возможности развернуться,— затем мы тем же ломом запихиваем в проделанную дыру фитиль — верёвку х/б, обильно смоченную принесённым “от Мамонта” бензином — и отползаем от всего этого грядущего капрокалипсиса как можно дальше, на ходу разматывая за собой мокрую от упомянутого бензина верёвочку.

< “И отползай, отползай...” >

— Отползаем, покуда не кончается верёвочка: метров на сто пятьдесят то есть. Не больше. Но больше нам и не надо. Для Ильей и это — дорога дальняя, чуть-ли не в Дальнюю дорога, значит.

Напоследок — перед уходом — ещё раз окидываю взглядом возможное поле боя: всё чисто, даже Пищера вынесли, не забыли,– только табличка “МИРНОЕ ПОЛЕ” сиротеет... Уже кто-то, значит, испоганил надпись — пацифисты фиговы... Чтоб убедиться, насколько это поле через несколько колов времени будет “мирное”, я осторожно — чтобы не задохнуться — подползаю с этой табличкой вдоль фитиля к самому завалу и прикрываю ей проделанную в полиэтилене дыру:

: Для увеличения возможной кумулятивности эффекта. И стремительно следую вдоль верёвочки обратно — к Питу.

Затем молюсь, вдыхаю чистый ( после работы в завале это особенно буйно воспринимается ошалевшей от счастья грудью ) воздух Левой системы, начисто освобождённой от демократов — даже извечная вонь их поганого плекса, что, кажется, на века въелась в окружающие стены и своды, нисколечко не стесняет дыхания, потому что всё познаётся не только в бидэ, но и в сравнении, и любой, даже самый мерзкий запах после того, чем надышались мы с Питом “по самые альвеолы”, воспринимается, как дарованный от Кристиана Диора,—

— врубаю свой налобник на “автомат” ( при ускоренном перемещении под землёй это, как я уже говорил, большое удобство ) —

— и поджигаю.

: Мон хер, значить — с Богом.

— И со всех ног и рук устремляюсь вместе с Питом вслед за выкипевшим отсюда народом. Потому что то, что здесь сейчас разразится, вряд-ли можно будет описать, оставаясь на месте.

< “Сейчас здесь станет грязно...”

— И очень: есть такое мнение, значить,— “Он поднял вверх палец”,— там же. >

..: Что-то где-то глухо бухает,— потом ещё, ещё и ещё.

И ещё. Но уже тише — плавно переходя в едва уловимое гудение...

: Я представляю, что сейчас происходит в Левой — этот дым... и этот запах...

— И с этим представлением появляюсь в Правой: обители, по моим расчетам, совершенно-чистого воздуха.

... Что за чёрт! Нет здесь никакого чистого воздуха. А есть — этот самый дым и весь этот запах. Полная экибана то есть. И дышать здесь абсолютно нечем. Да и смотреть, честно говоря, нечем и не на что: потому как в таком дыму даже моя супер-система мало что значит.

: Ни черта она не значит в таком жутком волоке. И лёгкие мои тоже — всё это можно снять с себя и отнести в Амфитеатр за ненадобностью. ( Где, кстати, и продышаться полной грудью. )

— Ощупью добираемся с Питом до нашего выхода: точнее, пытаемся добраться. По дороге собираем совершенно ошалелый народ, мечущийся по шкурникам в полной потере ориентации в безвоздушном пространстве. Все проклинают меня и этот волок; говорят, что ТАКОГО ПОД ЗЕМЛЁЙ ЕЩЁ НЕ БЫЛО. Даже в Силикатах ( есть в Левой специалисты, успевшие повидать — и не свихнуться ). Так что я в некотором роде герой — однако же непонятно, как весь этот дым здесь очутился?..

Узнаём подробности: наша славная капромина ( всему виной, как я полагаю, табличка — как бы это невероятно ни звучало ), оказывается, почему-то вышибла завал не влево, как полагали мы с Питом — а вправо. И разместила, сиречь, разметала всё своё горящее добро... то есть дерьмо...

— Дальше идут подробности, описывать которые без содрогания невозможно ( например: Керосина спасла только какая-то старая каска с замечательно переделанной надписью “ТРУП”,— за пару секунд до взрыва он ради выпендрёжа нацепил её на голову впервые в жизни, чтобы покрасоваться перед какой-то случившейся левой чайницей,— а Хмырь... Нет, пока не буду ).

Так что от всего ильинского народа — и от правых, во главе с очухавшимся от взрывной волны Пищером, и от левых — во главе с инспирировавшем это “перемещение народов” Мамонтом — пахнет теперь примерно так, что только договор о вечной дружбе и ненападении, подписанный Мамонтом и Пищером “немес кадаркой”, удерживает их от расправы со мной на месте. А также то, что в этом дыму даже меня, то есть мой налобник, плохо видно.

Но жизнь моя висит на волоске: уж больно поровну все они её ненавидят — и наши, и левые; ничто не мешает им, объединившись в своём гнилом настроении, объявить меня в Ильях “персоной нон грата”... или как это делается? В общем, здорово отмудохать.

— Ладно: ближе к выходу дыма становится меньше, и мы, следуя градиенту освещённости и вони, кое-как добираемся до него. И здесь — у самого нашего Журнала — меня ожидает наиболее паскудное потрясение за весь этот печальный день. Уже на грани нервного истощения то есть. Потому что у Журнала я лицом к лицу неожиданно налетаю на... ещё живого негра. Пахнет от него просто омерзительно,— соответственно, в общем пахнет. Но откуда у нас в Ильях — негр?.. Да ещё в такой неловкий момент... Неужели Коровин со слёта какого-нибудь сагитировал?.. ( Видел я как-то на одном слёте — КТП, кажется,— под Звенигородом дело было, там я с Димой Волковым звук на сцене ставил и фонограмму творил,— так вот, видел я там негра. Оказалось — обрусевший кубинец, к тому же пьющий, к тому же, как выяснилось, сильно — и, естественно, от нашей самодеятельной песни без ума. Патрик его звали. Так что всякое бывает: приезжают же к нам в Ильи чешские трампы-спелеологи? К тому ж на “Юбке-Задранной” моей — и Пищера с Коровиным, если уж на то пошло — родной, этих негров полурусскоязычных — хоть жопой жри. Вполне могли сагитировать: не Коровин, так Пищер из социально-международных амбиций своих. Да и лицо данного негра мне явно кого-то напоминает; значит, точно на Юго-Западе виделись. В какой-нибудь очереди за хлебом — не твёрдым, так жидким. )

— Представляю, как Пищер подсчитывает возможный ущерб от этого международного скандала, вспоминаю немногие известные мне от друга Сталкера английские слова, пускаю слезу — и говорю ( полагаю, что по-английски ):

— Эскьюз ми, сэр... ( А сам думаю: на родине-то его хоть раз “сэром” называли? )

— Однако негр матерится на чистом нашем языке без всякого акцента и суахили и грозится спалить меня в ближайшем мусорном баке, привалив сверху для надёжности — чтоб не выполз обратно — стотонной плитой... По способу расправы, излагаемому с какой-то бесчеловечно-мрачной жестокостью, и по полному неприятию каких-либо конвенций и высших нравственных ценностей, запрещающих касаться меня руками, мгновенно узнаю Хмыря.

: Чего это он сегодня так агрессивно настроен?

— Эколог хренов,— угрюмо завершает Хмырь изложение группы своих тезисов, подводящих итог моему земному существованию,— завалы разбирать — тоже уметь надо!..

— Затем он кашляет, и изо рта у него вылетает здоровенный клуб сажи.

: Значит, его не успели предупредить. Так, кажется. По крайней мере — похоже на то, значить...






СУПЕРПОЗИЦИЯ В:


... в общем-то, это была ещё не история — увертюра; очень такой ненавязчивый пролог к ней —

: Первый сигнал. Гудок ——

: на всю катушку.

Но мы не услышали его.

: Не поняли за собой...

— И тогда к нам пришли чёрные.

Собственно, это Сталкер их так назвал. У него очень сложное деление было: не политика, не социо-, не медицинское... Может — философия?..

— Не знаю.

Я до сих пор не знаю, стоило — или нет выгонять ту группу из Системы. Конечно, они были — дерьмо. “Шит”. А то, что к тому же провокаторы, стукачи — то есть они были связаны с ГБ,— так Пищер считал, что нами и без них постоянно интересовались. “По ряду причин” — как он говорил тогда.

: Прежде.

— Так что войны с ними было не избежать; рано или поздно кто-нибудь должен был стать другому поперёк горла,— или мы со своей подземной вольной жизнью им — или они нам: слежкой своей постоянной и прочим. Просто так уж склалось, что то дерьмо к тому же с ними связанно оказалось... Хотя Пищер как-то говорил, что они специально Мамонта на войну с нами волоками “раскачивали”,— провоцировали, мол, чтоб наше независимое хождение побыстрее “естественным путём” окончилось —

— а начались войны дурацкие с волоками и разрушением гротов, да с мордобоем, да с хищением шмоток — как в Силикатах. И все были бы “при деле”, на виду,— и ничем недозволенным бы не занимались. Ведь волоки да мордобой — это не песенки с политическими дискуссиями антисоветского толка...

Но Андрею тогда не поверили. Не думал никто тогда, что ГБ не только “компромат” собирает, но и может управлять событиями,— нами...

: Дураки были зелёные — констатирую факт. И констатируется он весьма символично... Так что мы их из Системы вместо Мамонта выперли — и совсем не за “гэбэшную деятельность”, о которой по наиву не подозревали, а как бы даже за дело, и шмотки их Мамонт пожёг, выглядя при этом основным “вышибалой”,— всё это, конечно, спутало “гэбэшные планы”... Но не настолько, чтоб именно из-за этого вдруг начать нас активно насиловать. < Скорее всего — это я уже из сегодня, из сейчас добавляю,— кто-то, планировавший эту “превентивную акцию”, не получил очередной желанной звёздочки — и дело сдали в архив. Чтоб не раздувать собственных глупостей. Ибо было тогда у них, чем кроме нас заниматься,— да и занимался нами, как позже выяснилось, совсем иной отдел — не тот, что диссидентов мутузил. Но — подчёркиваю — до столь умных рассуждений мы додумались лишь несколько лет спустя. После. Тогда же не то, что я — Пищер с Сашкой и прочие полагали совсем иначе. Много проще. >

И пришли они к нам не сразу — а через несколько замечательных во многих отношениях лет. После которых просто не могли не прийти: уж очень мы напрашивались на активное, как я уже сказал, общение с ними.

: Всем своим образом жизни.

— Так что та давняя история, по-моему, тут вообще ни при чём. Это был лишь первый звонок к грядущему представлению,—

— И я не жалею, что мы тогда “дали им по мозгам”.

: Я ненавижу дерьмо. А уж если это дерьмо вдвойне — тем более. И вдвойне было бы противней терпеть их, зная, что они из себя представляют.

Так что жалеть мне особенно не о чем. Я вообще ни о чём не жалею: всё было — если и в чём-то неправильно — то предопределено.

: пусть кто-нибудь другой — со стороны — разбирается во всём, и ищет теперь правых и виноватых. Тогда.

..: Сталкер считает, что в мире есть доброе — “белое”, которое в каждом из нас и вне нас,— и есть “серое”. “Серый зверь”, как он говорит,— нечто животное, инстинктивное; вне морали и разума. Оно — глубоко внутри. Эго. И ещё есть “чёрное” — можно что угодно под этим подразумевать: дьявольщину, коммунизм, фашизм, фундаментализм... Не в имени дело. Это — всегда извне по отношению к нам; это логически мотивированное зло и насилие... Это тоже очень много всего.

— И вот прошло несколько лет, когда “белое”, казалось, всё больше и больше побеждало в нас и вокруг нас “серого зверя”,—

— И чёрные пришли к нам.

Был день:






... Ч Ё Р Н Ы Е :


Закрываю глаза — вижу:

: Набитые железом тяжёлые шмотники за спиной, клацанье дверей электрички, шум толпы, вяло истекающей из длинного зелёного электрочервя, что привёз нас сюда — в Домодедово и в жаркий летний день,— летний день, летний день...

— В день: какой?

—— Какого числа, лета, месяца?..

: Мы выходим с толпой из вагона.

: Когда это было? “Когда это будет — во сне, наяву?..”

: С вяло текущей толпой.

Апатия этого дня будто наркотизирует нас, и мы не спеша как бы приседаем на лавку, обтекаемую разморенным людом, и склоняемся к шмотникам, как бы поправляя чего-то...

..: Как бы.

Таким образом мы пропускаем толпу, незаметно всё-таки изучая её. Осматривая.

— Незаметно: всё-таки...

: ТАЙМ-АУТ,—

“Значит” — или “то есть”, как бы сказал Егоров. Или написал. Но сейчас я пишу за себя. И потому — по-своему. Так, как вижу всё это, прикрыв глаза.

: Как угадываю.

—— Мы поднимаемся на переходный мост вслед за толпой. И с моста наблюдаем некую картину. Прямо сюжет из кинофильма — такой страшный и дикий.

Отсюда, с моста, вся станция видна, как на ладони:

— Автоплац. Киоски с какой-то продажей. Толпы народа — ждущие автобусов и ждущие непонятно чего. Бойкая торговля барахолки, что спрутом выплеснулась за пределы своих изгородей, дорожек, газонов. Платформы и подъездные пути внизу. Товарный состав на них; вагоны, вагоны — и ближе к нам пара цистерн. И шесть или восемь ментов на платформе внизу, явно озабоченных чем-то. Не на нашей платформе — на другой. На той стороне путей, куда надо нам: уж не нами-ли они озабочены? Нет. Это я сразу чувствую. Вижу, не напрягаясь.

—— Наша электричка, освобождая путь, медленно протягивается между платформой с ментами и товарняком. И причина озабоченности их — я вижу это — за ней, где-то в районе товарняка. Ближе к его хвосту — к цистернам.

: Я легко вижу это.

Так что до нас им нет решительно никакого дела.

Значит, можно идти. Но что-то не даёт нам тронуться с места — как и группе обывателей, остановившихся рядом и глазеющих вниз —

: Что-то будет. И имеет смысл досмотреть.

Время у нас есть, и мы досматриваем.

: Электричка проходит, менты срывают с чурбанов фуражки и, удерживая их левыми руками ( в правых дубинки ), ссыпаются с платформы на рельсы и устремляются к хвосту товарняка. Жалко, что не летают здесь сверхскоростные поезда — раздавить эту гадость... Размазать по рельсам. Особенно в свете того, что происходит дальше. А дальше происходит следующее:

— Перескакивая шпалы и рельсы, они подлетают к цистернам, и тут я вижу мальчишку, висящего на лесенке одной из цистерн. В руках у парня нет ничего — руками он вцепился в ступени; “озорство” и “спор”, слышу я изнутри, мгновенно угадывая его состояние — и ещё “СПИРТ”; точнее, просто “АЛКОГОЛЬ” — это внутри цистерны. Хотя, может, и вино. Это не важно — а на ней не написано.

: Мне не важно, что там у неё внутри — как и не важно этому пацану лет десяти. Он ведь просто забрался на неё, без всякой цели — я это вижу, и это — главное. ( Ну, может, ещё прокатиться — когда маневровый тепловозик, что подцеплен с другого края состава, повлечёт с черепашьей скоростью эти вагоны по товарному двору ),—

— Менты подлетают к нему. «Спокойно!» — кажется, говорит Сталкер и берёт меня за руку. Я ничего не чувствую и не слышу. Я вспоминаю это потом. Я вижу, как первый мент — бугаина кГ под 100 — хватает парня за ногу и буквально срывает за неё на землю. И орёт на него. И бьёт — жестоко, зло, глупо...

: ‘Парня какого-то лет десяти’ — НОГАМИ.

—— Первым же ударом он разрывает ему диафрагму — таким ударом это получается легко; я — увы! — разбираюсь в этом. Мальчишка даже не кричит: после такого удара он не сможет издать ни звука. Мент это знает, и потому бъёт именно так. И потому ничего не слышит народ на станции — только видим мы сверху... Но что мы можем сделать?..

: Вторым ударом мент ногой разбивает ему лицо. ( Пожалуйста, представьте себе это — но ведь всё равно не сможете такое представить: размер подкованного железом сапога мента точно совпадает с размером лица мальчика... )

: Я физически чувствую, как разлетаются во все стороны страшные брызги — кровь, клочья кожи, носовые хрящи и зубы.

Но мальчик ещё жив. И — в сознании. И всё понимает... И ничего не может сказать, не может позвать на помощь... Дай только Бог ему сил — выжить и отомстить потом. Я не сомневаюсь, что — останется жив, убъёт их всех. Если останется... Потому что — зачем он им —— живой?..

: Свидетель. Не говоря о том, что вырастет — я уж сказал, что сделает с ними. ( С ними, или с какими другими в той же форме — какая ему будет разница?.. ) Любой бы на его месте сделал — и на месте его друзей и родителей...

— И мало-ли я наслушался историй об изнасилованных и убитых ментами, когда мы сидели в их гостеприимном КПЗ ( вместо каких-нибудь, скажем, фашистов Баркашова или боевиков-погромщиков из “Памяти” ) после того нашего Эксперимента? Об ограбленных ментами — и убитых?..

: Пищер тут же нашёл каких-то общих знакомых,— попался в той камере с нами один не то чтоб “в законе”, но достаточно натыркавшийся по зонам,— до прихода Пищера он занимал на нарах лучшее, по его понятию, место — диагонально самое далёкое от “параши”,— ну и они с Пищером трепались, обсуждая вертухаев, пересылки и зоны... Хотя я-то видел, что Андрей говорит — но не слушает... Не до трёпа ему тогда было.

— Но слушал я. И запоминал, потому что это просто глупость ментов была, что бросили нас в общую камеру.

Хотя для того, чтоб наслушаться “антиментовской пропаганды”, совсем не обязательно побывать на их охраняемой территории. И вообще слушать кого-либо не обязательно. Достаточно смотреть —— и видеть:

— Третьим ударом ноги мент разбивает мальчику пах. И больше я ничего не вижу: другие менты закрывают от меня это,— но они не останавливают своего убийцу-психопата,— нет! — ритмично взлетают и опускаются дубинки...

: В туда, что было.

: Могло быть —

— НО БОЛЬШЕ УЖЕ НЕ БУДЕТ НИКОГДА...

: НИКОГДА.

... Меня трясёт и я не соображаю, что делаю. Рука сама летит под рубашку — за спину — у меня ведь на это совсем не уходит времени: рефлекс — и я не понимаю, как же на ней вдруг успевает повиснуть Сталкер.

: Сталкер — всем своим весом, со шмотником с разобранной установкой и боезапасом...

— Стой! Стой, мудак! Пит! Миленький,— шипит, чуть не плача, он мне в лицо.

И я не прихожу в себя — нет!

: Останавливаюсь. Торможусь...

: Всё-таки торможусь — в самый последний момент.

— Да знаешь-ли ты, дурак, сколько таких случаев на самом деле происходит каждый день на “железке”? — спокойнее говорит Сталкер, потому что мне уже можно говорить спокойнее. Я слышу.

— Туева прорва, да! И хрен что докажешь — потом: катался на вагоне, “попал под поезд”... Думаешь, они бы так зверствовали – коль сами же себя от разбирательства прикрыть не могли?..

— НО ВЕДЬ Я МОГ — ИХ ВСЕХ, ВСЕХ, ВСЕХ!!! — восемь выстрелов, одна обойма, четыре с половиной секунды. И ни одного мимо: мимо у меня никогда не было. Иначе б — не вернулся.

... и сорвал бы всё к чёртовой матери: всё, что мы,—

А там — что? — там уже всё. Не поможешь. И тому, что осталось — в любом случае лучше “at patres”, как говорит Сашка. Чем быть инвалидом. < Как умоляли нас убить их, но не отправлять в санчасть — то есть в госпиталь, домой — наши ребята с оторванными ногами... С сожжённым лицом, пахом,— без обеих рук... >

— И не слова Сталкера приводят меня в себя: видение того, ради чего мы приехали сюда этим солнечным днём в толпе дачного и иного народа.

: Приехали в самый последний раз, ибо после того, что мы собрались сделать, возвращаться сюда просто немыслимо.

— Но, в общем, и не хочется: больше. Потому как просто незачем нам уже давно сюда возвращаться. Да и некуда:

: Ильей больше нет, как нет и того нашего прекрасного старого хождения под землю,— а все оставшиеся долги мы раздадим в ближайшие полчаса.

: Для того и приехали. И я так ясно это вижу...

: Ясно-ясно, прикрыв глаза. И это — моё видение. Или видение?

: Не знаю. Жду, что будет дальше. А пока —


ЭПИЗОД ПЕРВЫЙ:

Это — реальность, и чтоб увидеть её, глаз закрывать не надо.

: Я вижу её, не закрывая глаз —

— дни и ночи,— и помню всё:

— Наши Ильи. Фантастическая Сказка в лютом кошмаре совка,—

— Эксперимент Пищера. И как он кончается: для нас.

: То есть как нам его кончают —

: как кончается всё.

«Вот какая странная эпоха... — тихо говорит Сашка,— не горим в огне и тонем в луже...»

— но ещё раньше это говорит другой человек.

Собственно, по почти такому же поводу.

— И я не могу смотреть в глаза Пищеру. Кажется, будто мы все что-то сделали не так.

: Не доделали —

: не сообразили, как сделать правильно...

— и предали его. Хотя это ложное чувство. Я ведь знаю, что мы сделали всё, что могли. “На самом деле...”

Но отчего-то мне очень больно смотреть ему в глаза. “Мы проиграли нашу войну — можно лишь перед собой оправдаться ТЕМ, ЧТО МЫ СДЕЛАЛИ ВСЁ, ЧТО МОГЛИ”,— как скажет потом Гена. Но пока он молчит. Только что-то карябает на листочке. Словно подводит итог —

— Брось,— говорит Сталкер. Возможно, Егорову. А может – мне. Или Пищеру.

И предлагает выпить.

: Мы сидим у Пищера дома — мы все: я, Хомо, Коровин, Пищер, Сталкер, Керосин и Саша с Леной,— впервые после того, как нас выпустили оттуда.

: Меня, Пищера, Сталкера и Егорова.

Лена курит — нервно, одну сигарету за другой... и у неё до сих пор дрожат руки.

— Что она пережила за этот месяц!..

: Я не знаю, как ребята сказали ей об этом. Как смогли сказать — Хомо, Керосина и Коровина, как находящихся на поверхности, ведь почти сразу выпустили, даже в КПЗ не сажали: только оштрафовали тут же по двадцатке каждого — “официально”, а на самом деле просто отобрав все деньги, что обнаружили. Хомо как раз получил “пособие” — наши командировочные; проректор специально распорядился выдать нам часть денег в виде аванса, чтоб у ГО наверху проблем с обеспечением не было... И у них отобрали все эти деньги, да ещё избили и сняли отпечатки пальцев, как с преступников ( штрафовали “за хулиганское поведение в общественном месте и сопротивление сотрудникам милиции при аресте” – во как! ),— но сажать не стали: “установки”, видимо, не получили — что делать с теми, кто на поверхности. В Ильинском лесочке в палатке отдыхал.

— А мы ещё месяц в КПЗ “итоги эксперимента” подводили.

После месяца подземли — вот такая реадаптация к условиям “наземной жизни”.

: Почти обещанный профессором Ждановым профилакторий.

— И она каждый день приходила с СашкойМ, и стояла под окном: хоть увидеть... Но это было бесполезно. Я видел, как она там стоит, и говорил Саше. И я повторял ему, что она говорит — да только ей ничего передать не мог... проклятое бессилие. Всё в одну сторону: всё к себе, всё для себя... Уж лучше б я совсем ничего не мог — чем так.

: Кому какая польза с этого моего видения?..

— Лучше выпьем,— вновь предлагает Сталкер.— Месяц ничего, крепче кипятка, не пил. Да. Кипяток, правда, был весьма крут — клеветать не буду: кружку не удержишь,— но, говорят, на организм горла это весьма ракообразно действует...

: Иронизирует, чтоб поднять нам настроение.

— И мы выпиваем.

— ЧТОБ ОНИ ВСЕ СДОХЛИ!!! — говорит Хомо. И я вижу, что эти слова отныне он будет говорить вместо тоста.

— “Ты их — их прости”,— повторяет, как в бреду, Пищер фразу Чёрта: уже около месяца. И вскрикивает:

— Да как можно простить?! ЧТО —— ПРОСТИТЬ?!! Они же всё, всё уничтожили, сломали...

Голос его срывается в шёпот и замирает.

— А что? — наигранно-весело отвечает Коровин, отрываясь от своего листка,— организуют нам в порядке ‘язвинения’ второй такой же эксперимент — опять же, перестройка какая-то на дворе... Усовестятся — чем Чёрт не шутит, пока спасатель спит?.. — и организуют. Им ведь такое организовать — раз плюнуть! И простим на радостях.

— И похристосимся,— мрачно добавляет Керосин. — Нет уж. Вы как хотите — а я вечерним гавном из этой жопы съё... То бишь с первой же лошадью. И оглядываться не буду — разве что когда с перепою блевать потянет...

— “Штирлица неудержимо рвало на Родину”,— машинально замечает Сталкер, наливая следующую дозу.

— Нет,— вдруг отвечает Егоров: видимо, не Керосину и Сталкеру — Хомо:

— Нет. Они теперь все — наши. Когда б это ни было. А это будет, рано или поздно. Вот увидите.

— Памятник поставят,— реагирует Сталкер,— N лет спустя после смерти, конечно — как водится в этом гадюшнике. Реабилитируют всех — кроме Пищера. Но и его черёд настанет — ещё лет через тысячу... Хорошо хоть, что не подписались ни под одним их протоколом... Сраным, да. А то б уже все газеты печатали — «Вот оно, истинное лицо “диких” спелеологов»... “Концы мойская правда” и прочие фиговые листки. А мы бы мотали релаксацию в краях, освоенных Пищером. Замолвил бы за нас, сердешных, там перед авторитетами словечко — всё ж за твой интерес гробились?.. — он поворачивается к Андрею и начинает развивать эту тему.

— Но я не слушаю того, что несёт Сталкер.

Потому что вижу: Сашка прав — и вижу, когда и как это будет. Как увидел в машине. И картина эта с тех пор не даёт мне покоя —

— Вот она:

... Против здания домодедовского УВД останавливается машина — совершенно-идиотски-блаженной раскраски и форм старый “жопер” Коровина:

: танк,— точнее, броневик — в соответствии с национальностью Генки. И никто от этого канареечно-жёлтого автопридурка ничего не ожидает.

: Ну просто в голову не может прийти — ждать; вы, например, можете представить себе яркожёлтый канареечный “жопер”?.. А самой первой модели?? Горбатенько-жукообразный такой???

— Ага. Вот так. И спорю: со смеху вы даже номер запомнить не сможете. Да что — номер? Номер мы поменяем не более, чем через пятнадцать минут,— как легко и быстро вернём машине ей исходный нормальный цвет. А вот движок — ягуаровский — оставим. Он всё-таки лучше родного: с ним генкин танк по любому бездорожью прёт “под семьдесят” — лишь бы подвеска выдержала. А на трассе скорость его ограничивается только флаттером — и то за древностью и ветхостью кузова. То есть почти как у Ремарка. Однако годы сейчас не те — скорости, соответственно, выше. А также мощность двигателей,—

— И потому мы так легко делаем это: всего два выстрела из моей любимой ранцевой пусковой установки.

: Первый снаряд “с комсомольско-реактивным приветом” ( запоздалая мысль: стоило нашкрябать на нём — нет, не “по рейхстагу” — “домодедовскому УВД от науки спелеонавтики на долгую память” ) пронзает, не встречая сопротивления, три слоя дверей на входе; очень забавная картина — стекло даже не успевает разлететься, так легко и стремительно он это делает — но дальше нам не видно: снаряд реактивный, и дым выхлопа... В нём мы и растворяемся. А снаряд в это божественное мгновение — боеголовка + практически неизрасходованный запас ускорителя — разрывается в дежурной части.

: “Где и положено ему” — и стены здания УВД, нафаршированные ненавистной нам нелюдью в мышиной униформе словно становятся матерчатыми. Жёлто-психушечная ткань, под цвет нашего броневика,—

— складывается внутрь.

Но мы не досматриваем.

Эту картину я видел сотни раз — в мечтах, во снах, и наяву: в “жёлтой жаркой Африке, в центральной её части”... В общем там, где детям гулять не рекомендовалось. По крайней мере, без автомата Калашникова со сдвоенным боекомплектом. И потому я не расставался там с аналогичной штуковиной почти полтора года,—

: Даже спал с ней. Только потому выжил. < Спасибо Партии родной за всё, что сделала там со мной; а её черножопому ублюдочному филиалу МПЛА — спасибо особое... Но вообще-то здорово, что вернулся: живой, целый, здоровый — и домой. А на остальное — теперь — плевать. >

… Бросок на 50 метров вперёд — только на генкином танке можно вытворять такое, да ещё, может, на фирменном “ягуаре”: не бросок — прыжок, и сразу, мгновенно — стоп, второй снаряд. В “дежурку”, что расположена в коридоре, соединяющем КПЗ с разваливающимся в данный момент главным зданием.

: Прямой наводкой.

— А чего наводить?.. 22,5 метра: небольшой подарок томящемся в неволе местным зэкам ( и без пяти нас, как зэкам ) — СВОБОДА.

: Настоящая, а не совковая парфюмерия. Бегите, ребята — мы ведь сами месяц провели в этих стенах,— отсюда точность стрельбы.

— И вновь бешенное ускорение словно размазывает, режет ремнями, рвёт руки от плеч и выворачивает наизнанку...

: Задний ход. С места — 95 км/час. Всего за 4,8 секунды.

За рулём — Хомо: только он может так. Но это так чуть не убивает нас своим ускорением,— а быть может, и при пересечении перекрёстка: мы просто пронзаем его пулей между какими-то автобусами и камазом... На красный — для нас — свет,— то есть не взирая на оный,— сквозь поперечный поток машин — через встречную полосу задним ходом...

... Я даже не уверен, что нас заметили.

— “Но это ещё не всё”: Хомо вновь резко тормозит, перебрасывает сцепление, передачу и снова сцепление,— не дожидаясь остановки машины — муть перегрузки заливает глаза, вминает в стонущее кресло...

... выплываю. Открываю глаза — и продолжаю:


ЭПИЗОД ВТОРОЙ:

: Ильи. Грот Подарок. В гроте тесно — компания в пять человек, что обосновалась здесь в эти выходные, и их дорогие гости-чайники:

: Это мы.

То есть мы только прикидываемся “чайниками”. А эта компания — соответственно — прикидывается нами. То есть не менее опытными спелестологами, чем “на самом деле по ряду причин” являемся мы: я, Мастер, Хмырь и Хомо.

— Они очень бездарно врут, будто частенько хаживали в Ильи прежде: то есть косят под НБС.

: Нашли, под кого косить... Дауны. И — перед кем. Но они этого не понимают, поскольку наш закос выглядит естественней,— мы же “по ряду причин” не спешим разубеждать их в этом заблуждении. По ряду причин: до поры, до времени. Потому что уже вовсю идёт война с чёрными, и это — как и было объявлено — эпизод второй, то есть следующий через некоторый ( легко вычисляемый ) временной интервал после первого.

: Мы сидим, цедим противное холодное пиво — к тому же разбавленное и явно с какой-то “дурью” ( хозяева притворно сетуют на отсутствие в гроте более крепких напитков ) — и поём песни. То есть поют нам хозяева — мы же, как и положено чайникам, восхищённо внимаем. И слушаем — раскрыв в изумлении рты.

— Кстати, поют “хозяева” неплохо: слаженно. Спето поют,— чувствуется класс: эту группу серьёзно готовили. Или подбирали-натаскивали...

— я прикрываю глаза, будто бы отдаваясь пивному кемару; быстро пробегаю возможные варианты — и вижу, кто их готовил, как – и главное, где.

— Ради какого песенного праздника.

: Так что ошибки тут нет — это ещё одна команда оттуда.

Но мы уж не наивные зелёные чайники — на песенки нас не купишь. Как и на анекдоты о ‘генитальном сексретере’, и на цитаты из “Реостата” и Галича.

— ОНИ,— шепчу я на ухо Мастеру.

Мастер кивает головой и продолжает нести какую-то чепуху дальше — иногда у него это даже лучше, чем у друга Егорова получается. < Всё-ж-таки — Педагог, привык работать с детьми… > Ну, и “хозяева” уши развешивают — по всем щекам.

— И внешне мы очень нравимся друг другу.

: Внешне. Но я-то знаю, для чего они здесь. Зачем у них спирт в рюкзаках. И магнитофончики маленькие специальные. И фото — очень такое специальное “фото”: на фотоаппарат будто и непохожее вовсе... Но даже здесь у нас — под землёй, в абсолютной темноте нашей — оно без вспышки работать может. По крайней мере, без видимой.

— Очень интересное фото...

: Я это чувствую. ВИЖУ. А значит — знаю. Ведь под землёй я могу знать...

— И я говорю об этом Хмырю: так, чтобы никто не обратил внимания. Подумаешь, во сне буркнул нечто ‘нечленистораздельное’ — как говорит о такой моей речи Егоров,—

— но тот, кому она адресована, разбирает каждое слово. И Хмырь соответственно, тоже — очень так мрачно, вне всякой зримой связи с моим полусонным бормотанием, хватается за живот ( так, что даже я ему на секунду верю ) — и с воплем “Б...!” срывается в направлении местного туалета: точнее, места, отведённого под срач. Миновав которое, также стремительно достигает Десятки: предупредить Пищера с Сашкой и Керосином. А затем срочно спешит в Левую: ставить в известность Мамонта и его Ко,– если их, конечно, ещё можно хоть как-то поставить. Потому как суббота, вечер... А “левых” всегда немного “лихорадит в субботний вечер”: то есть в “ночь с пятницы на понедельник”.

И я не завидую этим сотрудникам, если Мамонт — вкупе со всеми своими “левыми дымократами” ещё способен хоть как-то передвигаться. Потому как не выпить они не могли, а нахрюкавшись...

— У них ведь просто истошная, нечеловеческая тоска-ностальгия по волокам: “по хорошему, доброму, крепкому общеотравляющему и в, частности, слезогонному и нервнопаралитическому ( не исключая кожно-нарывного, мощностью в несколько месяцев ) волоку”... Ведь пять-с-лишним лет, как в Ильях никто никого не травит. И слава Богу,— с той самой “Зелёно-гражданской”... Ну и они — понятное дело — изрядно соскучились < несколько “карательных экспедиций” в Бяки и Силикаты, организованных Мамонтом “для сохранения боевой формы” и чтоб напомнить, в первом случае агрессивным местным, а во втором “возомнившим о себе силикатовским хамам”, что В ИЛЬИ КОЗЛЫ НЕ ХОДЯТ; ЕСЛИ ВХОДЯТ — ТО НЕ ВЫХОДЯТ, А ЕСЛИ ВЫХОДЯТ — ТО НЕ СВОИМ ХОДОМ — явно не в счёт, ибо после Ильей в тамошних метрополитеновских штреках наши сильно заскучали, в результате так и не поимев от победных боевых действий ожидаемого кайфа >,—

: каково специалисту пять лет прозябать без серьёзного дела?

А они — уникальные специалисты в данных вопросах.

: “Ничто так не согреет замерзающего спелеолога — как бутылка старого, доброго бензина...”

Это — из Мамонта.

Так что, думаю — то есть вижу — они сейчас готовятся:

..: Тихая побудка по всей Левой системе: поиск бензина, парафина, серы и фосфора, сбор старого тряпья, вскрытие нычек и отрывание ‘заначек войны’... И экстренный опохмел Удава с Золушкой: они ведь страшно обидятся, если без них такое дело затеять...

—— Наши, кстати, тоже не спят. Но у наших подготовка иная: мы этого момента ждали — так ждали... особенно после недавних событий с местными.

: Дело в том, что с местными у нас уже давно никаких конфликтов не было. У нас в Ильях — в отличие от других подмосковных Систем — с местными мир. Самогоновку совместно попиваем, и водовку ( так ласково выражается Сталкер ); летом, когда мы обычно наверху стоим — в лесочке на горе над Системой, а вниз только погулять либо по какому-то конкретному делу спускаемся, они всегда к нашим кострам приходят: песни наши послушать, свои примитивки ‘от махины бремени’ поорать, да анекдотами обменяться,— в общем, себя показать.

— И показывают.

< Хотя, конечно, лучше было бы, если б они иной раз молчали — когда приходят к нашим кострам — ну да ладно. В принципе, они неплохие ребята. Да и любой мир лучше любой войны. >

—— И вот теперь мира этого нет:

Потому что “кто-то из ваших” — как доложились нам местные — “Витька нашего обидел”.

— “Обидели”, кстати, по-скотски: сняли шапку меховую — страшно дорогую, на заказ в ателье сшитую — и избили. Зимой. В феврале. В мороз. Прямо у входа в Ильи — на катке то есть, что каждый год на льду Рожайки против входа в Систему расчищается. Каток, между прочим, после каждого снегопада чистят местные, а пользуемся мы им вместе с ними. И частенько по полсубботы на этом катке проводим — пока не стемнеет. А то и до самого допоздна, потому что к этому месту от деревни, что на том берегу стоит, кабель электрический протянут и прожектор на ветле висит: здоровенный такой... А у рубильника, что на стволе ветлы прибит, ещё розеточка электрическая под жестяным козырьком приделана: магнитофон подключать.

: Чем, кстати, этот Витёк постоянно и занимался — у него дома система хорошая, вроде “шарпа”, только не пшикалка пляжная — сетевая. Ватт под сто, наверно, акустика. И он обычно приносил её — “озвучивать мероприятие”: так он сам говорил.

: Совершенно добровольно, между прочим. Просто Витька очень любит делать что-либо для всех — и в музыке не хуже наших разбирается. В деревне его очень даже уважали за это.

Он и нам предлагал с этого кабеля отвод к себе в Систему сделать — акомы севшие прямо под землёй заряжать, и чтоб свет в стояночных гротах хороший был — а не парафинки коптящие слепенькие с плексом напару,— да мы так и не собрались.

— И вот какие-то ублюдки избили этого Витька и сняли с него шапку.

: Нашли с кого...

Хорошо ещё, что он без магнитофона своего в тот раз был — просто на полчаса после работы покататься/размяться на льду пришёл,—

— а то бы...

: Не хочется даже думать —

: представлять.

: С трудом Мамонту с Пищером удалось уговорить местных не устраивать “разборок” и “махача” с нашими, а подождать недели две. За это время мы обязались найти тех, кто обидел Витьку, и вернуть ему шапку.

— Пищер тогда сразу сказал, что кто-то, видимо, специально хочет рассорить нас с местными... Ну, это всем очевидно было. Даже мне: просто никому из наших никогда в голову не пришло бы такое. Тем более — с Витькой. Он же был лучший из местных — почти как мы,— ну и совсем какой-то беззащитный...

— а тут ещё эксперимент сорванный, и месяц допросов с “реабилитацией” в КПЗ... И многое, в общем, что срыв того эксперимента за собой потянул — включая увольнение Пищера из института и крах всей его спелеонавтической программы.

— И всех наших планов, с этой программой связанных.

Мы слово дали друг другу тогда: ОТОМСТИТЬ во что бы то ни стало. И я знал, что отомстим — всем, рано или поздно: от “наводчика-стукачка” Сапёра до ‘гэбешенных профессиАналов’. Включая сявок из “спасотряда” ——

— И вот они были в наших руках. И теперь главное было — устроить всё это правильно. Красиво.

: Поэффектней — чтоб запомнили, и больше к нам под землю не совались никогда. Как та группа, из-за которой Зелёная война началась.

... ‘Подарочные гэбэшники’, между прочим, активно интересуются Егоровым и Пищером — “вашими главными заводилами”, как выражаются они, не вполне ориентируясь, как это называется на человеческом языке.

: Просят привести их в гости. Так вот зачем им спирт, “хитрое фото” и не менее хитрый магнитофон “карманного формата”,— вот что они задумали... М-да: не удалось приписать спелестологии “уголовку” ( хотя уж газетные публикации прошли,— в той же “комсомолке” подтирочной,— то есть ‘общественное сомнение’ худо-бедно подготовили — да обломилось с нами лично со всеми и с каждым в отдельности – против газетных перьевых шлюшек ) — так решили бить “прямой наводкой”: через “родную пол-ста-восьмую”. Или как она сейчас называется? Пищер знает — он по ней и сидел.

Однако желание гостя — закон.

— Что ж: сейчас мы вам покажем Пищера...

: Бедняжки... Они ведь даже не ведают, чего хотят. “Ты уверен, Питер, что тебе действительно хочется этого?..”

“Питер показал, что да.” В соответствии со своим интеллектом,–

– Пожалуйста.

: И Я ВЕДУ ИХ К ПИЩЕРУ.

— Только Андрея они увидят чуть позже. Просто пока нам нужно подготовить кое-что в их гроте и вокруг него — не заниматься же этим у них на глазах? И вообще: мы не хотим, чтоб ценная аппаратура и выпивка сгорели вместе со всеми их шмотками. Или всуе полопались от жара.

: Шмотки, кстати, тоже ничего — совсем “нулёвые” у них практически шмотки: рюкзачки каландровые и комбезы, а также миниатюрные аккумуляторные фонарики, каски, окрашенные светонакопителем, примус — абсолютно ‘нетоптанный’ “шмель-3”; канистра для воды,— ну и прочее: им же со склада всё это выдают — под расписку, “на операцию”...

< “Ы” — как бездарно сострил бы Егоров. Он так часто острит — сам того не замечая. >

: Так что я пока увожу их — один — “к Пищеру”, а народ якобы расползается по своим гротам: спать.

— Якобы. То есть всё идёт по плану. “А план идёт по...”

... перед “походом до Пищера”, правда, гэбэшники интересуются: а ничего не случится с их сраными вещами, пока мы по Системе гулять будем?

«Ничего,— говорю,— не случится. У нас в Ильях сроду такого не было — чтоб вещи пропадали. У самого Пищера спросить можете — если мне не верите; а если и случится что — он лично разберётся» < “И свалит всё на Мамонта” — хочется добавить мне, но я фантастическим чудом удерживаюсь от этого пассажа — ведь я не Егоров,— хотя образ в виде всем известной скульптуры, как живой, стоит перед глазами: “Пищер, раздирающий пасть Мамонту...” — скульптура аллегорическая,— и фонтан: соответствующий > — но я удерживаюсь, и завершаю ожидаемую от меня с трепетом фразу:

— Он в обиду никого не даст...

Что ж: что верно — то верно. Да они и сами это прекрасно знают. И я вижу, как прямо по ходу дела у них дозревает план: сделать вид, будто в их вонючем гроте что-то пропало. И: свалить всё на “левых” — на Мамонта,— пусть они с Пищером теперь выясняют отношения — недовыясненные до конца жизни во время “Зелёной”...

— Потому что о всех наших сложных внутриильинских проблемах они осведомлены не хуже, чем о тайных свойствах характеров упомянутых Мамонта и Пищера — а также Сталкера, Егорова и прочих других,— включая меня. Хотя меня, наверно, вряд-ли: я-то пока особо нигде не высвечивался... Потому и играю свою роль с таким блеском. И прекрасно вижу, что они хотят:

: Вновь поссорить нас всех между собой. Только...

: Времена, как говорится, нынче не те пошли. И что их “нулёвые” шмотки для Мамонта и Пищера? Фуфло. За один их магнитофон Пищер всё остальное, не крякнув, кому угодно отдаст — как и Мамонт за бутылку их спирта. Так что делить им особо нечего.

— И ещё я вижу, что они хотят: аппаратуру свою драгоценную, чтоб не расклепать по шкурникам легендарным нашим, в гроте оставили — как им кажется, “в хорошо заначенной нычке” — а с собой взяли только спирту чуток: грамм 200, не больше. Но в гроте у них ещё две литровых бутыли есть — доза жуткая даже для Зайн Кайф Сталкера. То есть они их — Сашку, Сталкера и Пищера — хотят этим спиртом к себе заманить: в гости на аппаратуру — а чекушка, что с собою взята — “на подъём”.

: Для затравки то есть. Знают ведь, что и Сашка, и Пищер, и — особенно! — Сталкер выпить не дураки.

—— Да и кто откажется: на халяву?!

: Расчёт, в общем, точный. Только какой может быть приём против нашего лома?..

..: Поползав/поблуждав некоторое время по Системе,— красот, кстати, я им особенных не показываю: откуда мне, “чайнику”, их знать? — всё помойки да шкурники жуткие; самые грязные помойки и самые кошмарные шкурники, что помню — вот их удел, и они должны запомнить это: раз десять в полной групповой потере ориентации мы проползаем в разных направлениях по одним и тем же местам — два раза едва увёртываясь от внезапно обрушивающихся прямо перед носом “чемоданов” – внезапно, конечно, для всех, кроме меня — пока я не чувствую, что в гроте к их возвращению ВСЁ ГОТОВО —

— и тогда я беру штурвал нашего спелеоброуновского движения на себя. «Не нашли, так не нашли. Вот, слава Богу, что вспомнил – отсюда обратно к Подарку выползти можно…» И мы возвращаемся в грот.

: В их-наш Подарок, в котором... Но не будем забегать вперёд. Тем более, что мне тоже необходимо сделать кое-что — дабы не облажать в решающий ‘мовемент’ усилия ребят... Да и свои тоже.

— И за пару поворотов до Подарка я делаю свою личную “Меру Безопасности РАЗ”: писаю сам, и всем, кто со мной согласен, предлагаю сделать тоже самое. Тремор от обрушившихся булыганов в рядах плетущихся за мной гвардии уже такой, что дважды распоряжение повторять не надо. Тем не менее на следующем повороте — чуть-ли уже не в прямой видимости Подарка я делаю “Меру Безопасности ДВА”: сдавленным от колик голосом интересуюсь у них “насчёт бумажки”. И, соответственно, так же предлагаю всем, кто разделяет эти мои устремления, провести данный акт дефекации “на брудершафт”.

: Активно отказываются — не хотят, значит.

—— Улавливаете?.. Нет???

: Я так и знал.

: Я не забочусь о грядущей чистоте их комбезов — на это мне в высшей степени насрать,— я имею в виду совсем иное.

< Хотя и это — конечно — тоже. Но в гораздо меньшей степени. >

— Итак, объясняю:

Подарок — очень примечательный грот. И не менее примечательно расположен. ( Личности его исторических хозяев тоже по-своему примечательны — и это не могло не сказаться на обустройстве грота,— но к этой теме я вернусь специально ):

: Сам он очень маленький и уютный — этакая пиала или чаша метров четырёх в диаметре — свободное место, которое было расчищено над старым обвалом посреди перекрёстка; отсюда его форма — дно, понижающееся к центру грота — и очень маленькая высота. Даже в центре грота, в самой глубокой его точке, она не превышает полутора метров. И в этом — самом, как только что было сказано, высоком месте грота — находится стол: знаменитый Круглый Стол Подарка —— пластиковый ящик из-под пива, и на нём сверху круглый, так же пластиковый, дорожный знак — в качестве крышки. Когда нужно, его легко можно убрать в сторону — но до этого, сами понимаете, ещё додуматься надо. А нашим гэбэшникам — сами понимаете — нечем. “По ряду причин...” — это я так специально в честь Пищера выражаюсь: у нас в Ильях в честь Пищера так все выражаются — хотя сам он уже давно так не говорит,—

— Егоров, по слухам, отучил неизвестным мне способом...

— Но я не завершил описание грота.

: Вдоль стен — где до свода даже из положения лёжа рукой достать можно — располагаются спальные места: нары-лежанки, сколоченные из старых толстых крепей ( местных, ильинских, параллельно ) и набитых на них сверху — для ровности и изоляции от влаги — дощечек от упаковочных ящиков ( привнесённых, разумеется, сверху, и набитых перпендикулярно гнилой и влажной основе ). На этих нарах обычно лежат вещи или хозяева грота — если доползают до них, конечно. А то ведь за всеми нашими посиделками и чаепитиями ночь — наша условная подземная ночь — как пуля у виска пролетает: не успеешь прилечь у стола и взять в одну руку стакан, а в другую хлеб и ложку — ‘бах, щастье’: воскресенье, вечер. ‘Последний автобус уплыл на Москву...’ А то и понедельник уже — значит, всё-таки пора начинать собираться на выход: домой возвращаться к сожалению...

Так вот, Подарок для таких посиделок — “в свете примуса, под звуки медленно сгорающего плекса, во тьме свечи и под трепет нежный каэспэшных песенок наших, сказок и анекдотов, а также разного ‘Ж-М-Ж’ с магнитофонов и от гитар” — самый идеальный грот:

— Прямо какая-то хроническая посиделка, потому что всё равно в нём больше заниматься нечем — и негде: я уже объяснил, почему. Даже встать абсолютно — во весь рост свой — совсем негде. Зато сколько угодно можно валяться на выше описанных нарах — как на балконе в театре во время представления — или очень уютно сидеть вкруг ‘Самого Круглого в Мире Ильинского Подарочного Стола’,—

: в партере.

: В 1981 году Удав с Золушкой оборудовали этот грот — для себя и своих подруг; ну и, как обычно, на всякий случай ещё одно спальное место сделали: гостевое. Одноместное, соответственно. То есть грот у них получился на пятерых человек — и это одна из причин, по которым в нём оказались наши гэбэшные гости. А вторую причину я назову позже — когда ещё кое-что опишу:

... Удав с Золушкой недолго стояли в этом гроте — после Зелёной Гражданской они ушли влево, к Мамонту. Потому что всё-таки слишком уютно в этом гроте было — спина затекала. < Хронически: от посиделок. Так что правильнее, наверно, этот грот не стояночным называть было — “сиденочным”. >

— Но я немного отвлёкся. И чуть не забыл описать вторую причину, по которой мы расположили почти случайно встреченных у входа гэбэшников именно в этом гроте.

: Дело в том, что вход в Подарок — уступ высотой почти в полтора метра. В пищеровский рост то есть. Потому что Подарок из-за того, что на месте старого обвала находится, как бы приподнят над всей Системой на высоту пищеровского роста, да только толку от этого — в смысле высоты грота — как я уже описал, никакого.

— Ну, и чтоб завершить это долгий спелеографический экскурс, надо сказать, что перед входом в Подарок — перед ступенькой-уступом то есть — довольно широкий перекрёсточный грот находится,— просторный и ровный, и с именем характерным таким: Красная Площадь.

: Очень широкий грот. Только высота его —— те же ублюдочные полтора метра. Выше этой высоты в Сетке — так эта система в Ильях называется, потому что ходы в ней, как сеть, перпендикулярно друг другу идут,— вообще ничего нет: ни гротов, ни штреков... Даже колоколенки хоть самой условной и маленькой — и то не наблюдается. Сетка ‘от породы’ — от разработок то есть ещё — очень низкая система,— хоть и средина Ильей: можно даже сказать — визитная карточка.

< “Жёлтая” — как бы сострил Егоров. Он в таком стиле часто острит — даже не замечая, мимоходом как бы. Не вдумываясь — почти рефлекторно: есть у него со Сталкером просто жуткое пристрастие какое-то к словам цепляться... >

— Но это не главное.

Чтоб окончательно передать условия жизни в Подарке — тесноту его и прочее, а заодно и образ мышления его создателей Удава и Золушки ( всё-ж-таки обещал ) позволю себе описать одну коротенькую историю, которая ознаменовала собой открытие стояночного ( то есть сиденочного ) сезона в этом гроте:

— Эквивалент новоселья то есть: за отсутствием отмечания такового вовсе.

... Как известно, ПЕРВАЯ СТАДИЯ обживания любого грота — это поиск его по всей Системе; ненахождение и отчаяние от того, что о создании нужного тебе места для жизни под землёй Природа почему-то не позаботилась.

На этой почве следует СТАДИЯ ВТОРАЯ — вырубание искомого в любом, случайно попавшемся тупике или штреке; бывает — как в случае Подарка — на старом, более-менее разгребаемом завале; но бывает — как в случае КД, например — и вовсе в монолите. < «‘МОНОЛИТР’ — доза, которую потребно принять для совершения данной работы»,– из Сталкера. > Но это уж от очень большого отчаяния.

— После чего обычно начинается “доставка мебели” ( в последнем слове можно обойтись без буквы “М” ): выпиливание, вырубание и выкладывание из имеющихся окрест плит известняка и старых, а так же новых крепей, нар-лежанок для комфортного спанья, полочек для всевозможной мелочи и — главное! — стола и подходящих сидений вокруг него для вожделенного общения ( совместимого с заслуженным отдыхом, приёмом напитков и пищи ).

: Это ТРЕТЬЯ СТАДИЯ.

— А потом производится занос стационарной посуды: тарелки, ложки, кружки, ножи, вилки, миски, стаканы, бокалы, каны, сковородки — нужное заносить по вкусу. И условной потребности, что под землёй частенько сплетается с городскими возможностями: Мамонд, например, за месяц работы в какой-то совдеповской тошниловке не то что Весёлый — половину всех гротов Левой системы полным комплектом фаянсовой посуды обеспечил... А также стаканами, ложками и вилками.

С этой стадии грот считается обжитым. И вот об этой стадии освоения Подарка я и хочу поведать:

— ИТАК, в гроте присутствуют: Удав ( с дамой своего сердца Васькой; не подумайте плохого об Удаве — просто у нас под землёй встречаются самые фантастические имена и клички,— так вот: Васька — это она ); Золушка ( безусловно, он, и с дамой своего сердца: Светиком — пол женский ); я ( отдельно от Милого Друга ) и Милый Друг ( отдельно от меня ). Итого 6 человек: два конкурента-хозяина, две соперницы-хозяйки, Милый Друг ( сам пришёл ) и я ( был приглашён заранее помочь протащить трансы — и действительно помог, потому и сижу, не уходя никуда: отдыхаю ).

Полураспакованные трансы, кстати, тоже отдыхают — чуть выше и сбоку на нарах — после болезненной транспортировки их по шкурникам ильинских пещер ( ПЯТАЯ СТАДИЯ — прорубание сокротиловки-хайвэя от входа до грота в обход самых коварных и лютых шкурников следует, как правило, в течение всего последующего времени, когда грот считается обжитым; по завершении этой безумной работы смысл стоянки в данном гроте считается как бы утерянным... Но я опять отвлёкся ). НА СТОЛЕ — часть уже извлечённых из трансов продуктов; в том числе БАНКА СГУЩЁНКИ. Это важный момент.

— Удав и Зол сидят и курят вокруг описанного выше стола: ловят кайф после неравной борьбы с трансами и шкурниками; их девицы копошатся в трансах — что-то ищут и периодически извлекают и ставят на стол;

— Милый Друг так же сидит за столом, курит удавовский “дымок”, скалит харю и ждёт, когда ему нальют.

Я бы на месте Удава не давал ему курить, а дал бы в харю — чтоб дымок из ушей пошёл.

— Но это дело Удава. Когда трезвый, он отъявленный пацифист.

Со склонностью к пофигизму — попрошу это запомнить.

— Я сижу и не курю ( потому что не курю ) у самого выхода из грота на корточках спиной к описанной выше ступеньке — то есть прямо сверху на ней. Или на грани грота и выхода — точнее, выпада из него на условно широченную Красную Площадь ( очевидно, от слова “площе” ).

И сижу я так — будто в стороне от всего — чтоб не мешаться внутри, пока они там всё достают и наводят порядок после бардака, традиционно оставшегося с прошлого выхода ( в результате своеобычных посиделок, как всегда, опаздывали на Последний Автобус — до уборки-ли было? ) — а также, пока Милый Друг не получил от Удава в харю. Что это будет, я знаю точно.

: Доподлинно.

— Светик ( подруга Золушки ) достаёт из своего транса сервиз из шести глубоких фаянсовых тарелок и ставит его на стол.

: КАК можно пронести такое по ильинским шкурникам от входа до Подарка и не размолоть в мелкую крошку — не загадка: ИСКУССТВО,–

: Васька ( подруга Удава ) достаёт из удавовского транса аналогичный сервиз из шести плоских тарелок и ставит его сверху.

Хочется аплодировать.

— Светик хмыкает, извлекает из транса набор шести мельхиоровых ложек и сгружает их с шумом в верхнюю тарелку.

: Васька презрительно глядит на неё и извлекает из своего транса шесть мельхиоровых вилочек.

— На это Светик осторожно вынимает из транса Золушки упаковку с шестью чашками, блюдцами и чайными ложечками.

И все они — пока — целы.

: Тогда Васька достаёт из своего транса набор из шести фужеров синего, красного и зелёного стекла,— по два фужера каждого цвета.

— Я с интересом наблюдаю, что будет дальше.

Но дальше Светик растерянно оглядывается на Золушку: судя по всему, ей крыть нечем.

— Тогда Зол, лениво потягиваясь, гасит в пепельнице — пока ещё вульгарной консервной банке — бычок и эффектным движением выхватывает, словно из ножен, из самых недр своего транса здоровенный тесак сантиметров 55 в длину.

: Кухонный нож то есть.

— На это Удав, так же лениво потянувшись и загасив свой бычок об ещё тлеющий окурок Золушки, не менее рассчитанным движением извлекает из своего транса аналогичное устройство: почти такое же по длине, но обоюдоострое, с кровостоками с обеих сторон, ажурной гардой и наборной ручкой. Честно говоря, на кухонное орудие это уже совсем не тянет. Это более тянет на статью о холодном оружии — причём времён “М’Алой и Де’Белой Рож”. Вот разве что — одноручный...

: То есть ручка только с одного конца.

— Но мы все с надеждой смотрим на Золушку.

: Зол пыхтит и молча сравнивает лезвия, оценивая заточку. Затем вдруг размахивается — и отсекает своим кладенцом изрядный кусок известняка от ближайшего монолита.

: Каменные крошки веером накрывают грот и все расположенные в нём органы зрения.

— Напоминаю: на столе стоит банка сгущёнки,—

Известно также, что скорость реакции Удава значительно опережает скорость его воображения...

—— И также хорошо известно, что такое Милый Друг. В этой связи было бы уместно привести следующую историю:

Рассказывают, что однажды ночью — точнее, посреди ночи — Милому Другу как-то приспичило погадить. ( Дело происходило в КД, известном своей компактностью. ) Вылезать из тёплого спальника ему было лень, и по подлости и недомыслию натуры он просто высунул голую жопу из спальника и сделал всё, что хотел сделать.

: Прямо в гроте — решив свалить работу своей физиологии на любого другого. Ибо если в гроте присутствуют более двух человек, а свидетелей не было — поди, дознайся...

Но случилось так — по трагической для Милого Друга случайности — что в этот момент в гроте никто не спал ‘в силу интимных обстоятельств’,— это первое, а второе — Милый Друг попал продуктом своей дефекации прямо в собственные ботинки: сразу в оба... “Одним могучим залпом”. К тому же у него была забавная привычка: класть на ночь фонарь в один из ботинков, чтоб с утра не нащупывать его по всему полу...

— Впрочем, боюсь что я и так сильно утомил Читателя. Тем более, что это была очень грязная и скандальная история — особенно её окончание,— как, впрочем, и всё, связанное с личностью Милого Д.

— Вот, например, как грязно и скандально завершается эта:

: Удав вздымает над головой своё обоюдоострое орудие.

Милый Д. говорит:

( В этот момент я делаю с места кувырок назад, потому что у меня скорости реакции и соображения примерно равные, и приземляюсь “на четыре кости” за описанной ступенькой-бруствером в рост ПЖ — Пищера то есть. )

— А слабо тебе, Удав, разрубить с одного удара эту бан... — говорит надо мной из Подарка голос Милого Д., и практически одновременно с ним раздаётся хлопок с очень интересным подзвуком,— ...ку сгущёнки?!

: Мог бы не договаривать.

—— Тут же слышится двойной аналогичный хлопок, и над моей головой, тщательно убранной в плечи, проносится вылетающий из Подарка Милый.

— Завершая полёт, Друг распластывается примерно посреди Красной Площади. На сегодня он своё получил.

: Трассиром-соплёй за ним тянется белая сгущёночная нить.

Некоторое время М. Д. лежит совершенно спокойно — значит, хорошо получил.

Я стряхиваю с себя следы пролёта Милого Друга — столько, сколько удаётся стряхнуть — и осторожно заглядываю за бруствер: в грот Подарок то есть.

: Я думаю, больше оттуда сегодня ничего вылетать не будет.

— И в этот момент оттуда начинает вылетать отборнейший, хорошо темперированный мат:

: В ЧЕТЫРЕ СТРУИ —

— ТО ЕСТЬ ГЛОТКИ —

— С Р А З У :

..: Но это — Зрелище!!! Никогда не думал, что одна малюсенькая скромная четырёхсотграммовая баночка сгущёного молока с сахаром способна так распространиться по гроту:

— По всем вещам в нём,—

— По камням,—

— Окружающим плитам,—

— Трансам, нарам,—

— Извлечённому из трансов сервизу,—

— И прочему жрачу——

—— А также по Золушке,

—— Светику,

—— Ваське,

—— И собственно Удаву.

: ГРОТ ПОКРЫТ АБСОЛЮТНО РАВНОМЕРНЫМ АНИЗОТРОПНЫМ СЛОЕМ СГУЩЁНКИ.

— И ОНА ТАК КРАСИВО НАЧИНАЕТ СТЕКАТЬ СО ВСЕГО ВНИЗ...

: Совершенно-замечательные молочно-белые сталактиты. В движении и росте.

Банка, между прочим, разрублена:

: РОВНО НАПОПОЛАМ —

— вместе со столом и частью монолита под ним.

— Так вот: я это не просто так вам рассказывал.

: “Подарочный туалет”, в направлении которого некоторое время спустя уползает зализывать полученные раны М. Д. ( “отлёживаться, значит: подобное в подобное” ) — этот туалет тоже выходит на Красную Площадь. И в него устремляюсь я, на ходу почти снимая комбез — успев только махнуть гэбэшникам в направлении входа в Подарок: “вам — туда”. И точно знаю, что никто из них за мной не увяжется — потому как только что описанным способом ( ну, почти только что ) специально побеспокоился об этом. И это моя “Мера Безопасности ТРИ”: вот так, просто, немного скандально и в тоже время достаточно безотказно:

: Отделяюсь от них в решающий, то есть всё затем определяющий момент — чтобы не оказаться случайно по несвойственную мне сторону баррикад. И тут навстречу мне из подарковского сортира устремляется “засадной полк” — от слова “засадить”, в смысле “вкрючить” — то есть объединённая ‘аборТажная’ команда Левой, Средней и Правой систем. Включая ЖБК и Дальнюю.

: “Призовая команда” уже в противогазах и мокрых комбезах. Хотя — чего оттуда теперь выволакивать?.. Я думаю, к данному моменту в Подарке нет уже не только никаких гэбэшных вещей — самого следа их, даже спектрального, не найти.

— Действительно: из грота успевает донестись нечто вроде «Сара — проснись! Нас обокрали, ...!!!» —

... а дальше всё происходит мгновенно:

— НАЧИСТО! — с удовлетворением замечает Егоров.

— АБСОЛЮТНО-ЧИСТАЯ РАБОТА,— мрачно резюмирует итог своей деятельности Хмырь.

: Шхерить чего-либо от него под землёй... Да я уже распространялся.

— вижу ( представляю ), чем нафарширован “подарочный стол”...

— И вижу: сейчас здесь станет очень-очень душно...

... Мимо меня проносятся: Керосин, Мастер ( воспитатель и учитель детей, между прочим,— Педагог Божьей Милостью... ), Мамонт, МамонД, Пищер, Хомо, Егоров, Сталкер, Братья — все четыре штуки,— Гитарист и Золушка с Удавом, связанные попарно для устойчивости: Лучшие Сыны Системы от нашего травмированного поколения,— бескрайняя плоть её и дух: завалы и волоки то есть...

: Дамы их сердец и близкие родственники ( имею в виду СашкуМ — необычайно агрессивного егоровского киндера от первой любви ) располагаются полукругом в партере: на Красной Площади то есть,— «вот это концерт — так концерт»,— тянет Васька, созерцая возлюбленного, и золушкина подруга в необычном для себя унисоне вторит ей, не сводя восхищённого взгляда со второго члена этой пожизненной спарки: «концерт всему...»

— Сыны Системы тем временем, проносясь мимо уступа — входа в Подарок — в традиции конницы Чингиз Хлама Отматова поочерёдно швыряют в него ( во вход в грот ) следующие предметы:

1. Полная трёхлитровая банка — ОДНОВРЕМЕННО:

с бензином и горящим запалом — ... Дамы сердец визжат — просто жутко;

палочкой бенгальского огня; егоровский киндер рвётся в бой вслед за

2. Вторая трёхлитровая банка родителем и Ленка — вторая любовь

с бензином — без запала; Егорова от первого брака с Системой

3. Третья трёхлитровая банка едва справляется с ним;

с бензином; — в Подарке разом

4. Четвёртая банка с бензином возгорается около двадцати литров бензина,—

аналогичной вместимости; жёлтые языки пламени

5. Несколько банок подряд вырываются из него и лижут свод

разнообразной ёмкости, но Красной Площади, и даже здесь —

однородного содержания; ниже и на некотором удалении

6. Взрыв-пакет стандартный: становится нестерпимо жарко

— Б-БА-БАХ!!!; и светло, как днём ——

7. Ещё один взрыв-пакет — на пламя просто больно смотреть...

и снова: Б-БА-БАХ!!!; —— И я физически

8. Полная пятилитровая чувствую, как кончается — перегорает —

пластиковая открытая кислород во всей Системе.

канистра воды —— верх

иезуитства: кипящая вода

в горящем бензине...

: Обыкновенный садизм,—

— Чёрный клубящийся дым широкими лентами-протуберанцами словно толчками выбрасывается из объятого пламенем Подарка, распластываясь по низкому потолку Красной Площади — и в этот момент ярче тысячи солнц вспыхивает “подарочный стол”, набитый магнием, селитрой, серой, бертолеткой, парафином, азотной кислотой, фосфором, баллончиками с газом для зажигалок, нюхательным табаком и прошлогодними носками Мамонта...

В руках у Мамонта — кстати — литровая бутыль гэбэшного спирта, предназначенного для нашего спаивания. Что ж: она нашла адресатов.

— Решения партии — в ж... — начинает пропаганду насилия Пищер, но Мамонт перекрывает его своим мощным рыком:

— У НАС ДЕСЯТЬ СЕКУНД, ЧТОБЫ ЕЁ ВЫЖРАТЬ!!!

— И гораздо превосходит Пищера по степени понимания в народе: народ уже тянет к Мамонту пустые стаканы и кружки.

: ПЬЮТ ВСЕ.

— Мы выпиваем её даже на две секунды раньше графика.

: Досрочно.

— ПОРА! — командует Менеджер Мамонт,— иначе им там...

: Уж это — точно. Это я себе очень легко представляю.

— Призовая команда в мокрых комбезах и намордниках исчезает в огне, и из бушующего пламенем Подарка один за другим начинают вылетать дымящиеся гэбэшники.

Наши дамы хлопают в ладоши, свистят и визжат от радости. СашкаМ улюлюкает индейцем.

— Никакой жалости. А к кому?..

: Действительно... Мы-то их хоть в живых оставили. А если ИМ дать волю — ...

: Нет уж. Было в этой стране — как никакой другой не снилось. Впрочем, как любит сетовать Егоров, с треском вырывая страницу из тома “Истории КП=СС” ( она у нас в Десятке выполняет свои сакральные функции — то есть подтирает нам жопы ), «каждый народ достоин своего правительства»... Что ж — может, оно и так. Только ЧТО мог сделать мой народ против русского завоевания?..

: Что мы — предки мои, наши,— могли сделать против такой махины???

— Умереть разве что... Да, в общем, и умерли — по лагерям в родной тайге да по винным магазинам позже — все, кто не мог смириться с той аннексией. И кончилось независимое государство Тува — будто и не было его на картах: как Литвы, Латвии и Эстонии,— примерно в те же года, кстати. Только о Прибалтике почему-то много сейчас говорят и пишут,— а вот о моей родной стране...

— Что ж: всё правильно. Я ведь даже тувинского не знаю — говорю и думаю по-русски... И язык мой родной — русский. На нём пишу, и иного не могу представить. А значит, тоже достоин. Так же, как Егоров. И вина моя не меньше, чем его. И даже — больше.

: Много больше.

— Болячки прижигать надо,— отеческим тоном замечает Пищер.

: Болячки?..

— У охотников и геологов,

как индейцы — за золото

покупали вино и ром...

: Мы за шкурку чёрного соболя

просим дёшево, просим сотенную —

и на всю эту жалкую сотню

хлеб и водку помногу берём...

: Игорь Салчак. Тоже тувинец. “Мы встретились — я ничком; чему бы так кланяться низко? — ползу по стволу светлячком, чтоб встретить Подземную Птицу...”

— Мы встретились здесь, в Ильях — спасибо Гене — и говорили по-русски. Но можно-ли назвать язык нашего письма и общения русским?..

— Я не успеваю додумать эту мысль до конца: один из гэбэшников бросается в сторону Пищера, пытаясь с ходу овладеть фонарём, зажатым у него в руке. Дурацкая привычка ходить с фонарями. < Мне вообще удивительно, почему Пищер — при всём своём авторитете даже, в общем-то, у “левого народа” — что бы о нём ни говорили — позволяет себе ходить с таким чайничьим светом... И в комбезе — который уж и на комбез не похож: латка на латке. Неужели ему настолько наплевать на то, как он выглядит?.. Или это — из-за его маленького роста, по поводу которого он так сильно убивается ( на мой взгляд, совершенно зря, потому что, например, мы с Геной не намного выше его — а вот Сталкеру и Сашке, и прочим с ними, порой очень тяжко в наших шкурниках приходится... ),—

: просто махнул рукой на то, как выглядит... >

..: Ладно. Видали мы, каким приёмам их учат. И как —

: Не для нашей подземли все их “приёмы”. Тем более не для Сетки с её полутораметровым потолком высоты. Гэбэшника вводит в заблуждение тот факт, что Пищер, в отличие от нас всех, спокойно стоит под этим сводом. Ну, почти что спокойно. Почти не пригнувшись —

Так что он с ходу врезается башкой в свод — каску с него предварительно сняли — и затихает.

: Примерно на том самом месте, где когда-то успокоился М. Д., запущенный “на брудершафт” из Подарка Удавом и Золушкой.

Но этот — фигня: самые резкие не самые крутые. Гораздо опаснее другой — который нацелился взглядом на СашкуМ, егоровского киндер-сюрприза ( никакому террористу иль киднэпенгисту никогда в жизни не посоветую взять такое в заложники — но к чему нам лишние волнения? ),—

: Пламя из Подарка хорошо освещает ему всех нас — он же чёрной тенью на фоне огня... И дым, что стелится под потолком — сейчас в этом дыму ничего видно не будет.

Но я вижу этого “товарища” со всеми его задумками на пять ходов вперёд. И ещё одного — за ним.

— Этот твой,— говорю Керосину,— а этот — Удава; ОСТАЛЬНЫМ — СИДЕТЬ!!!

— Договариваю уже в воздухе. В прыжке:

: В броске на руки — над самой землёй. Вдоль самой земли — почти не отрываясь от пола грота. Слава Богу, достаточно ровного в этом месте. Первая половина движения — из положения сидя — вся направлена только вперёд: как молния,— и в этом движении меня не перехватить.

— И почти не заметить. Кетч — это вам не “ка-ра-те”. И даже не “у-шу”,—

Тем более: у нас под землёй. Здесь, в тесноте нашей.

Только так здесь и можно работать:

— Упор на руки, стремительный поворот — почти неуловимый, невидимый — вокруг левой; в этот момент я могу переступить ими — пока тело скользит вперёд по-над самой землёй,— но переступать не надо: он и так достаточно близко — я пружиню руки, прямая моего полёта заканчивается и я не мешаю своему телу в его броске-развороте против часовой стрелки вокруг левой руки чуть не коснуться пола — и в этот момент:..

— ОБРАЗ: Я РАСПРЯМЛЯЮЩАЯСЯ ПРУЖИНА ОТ КОНЧИКОВ ПАЛЬЦЕВ РУК ДО КОНЧИКОВ ПАЛЬЦЕВ НОГ ——

..: отжимаюсь, отталкиваюсь от пола руками — вверх, теперь только вверх, под 45о — одновременно ноги вылетают/выстреливаются вперёд: каждая мышца — стальной прут... И никакого “замедления времени” от братьев Стругацких мне не надо. Всё это — сопли. Слезливые мечты-фантазии хилого интеля, обиженного в подворотне пьяным “гришей”...

— В последний момент вижу, что обоими ногами на такой скорости я просто оторву ему голову, и делаю “клещи”: правой разбиваю челюсть, одновременно загоняя левую в правый бок — туда, где секунду назад у него была печень:

: На весь ботинок.

И печень его занимает теперь место правого лёгкого. И отчасти желудка. Просто желудок и крепче, и подвижней — со стороны диафрагмы ( если не попасть по поджелудочной и соответствующим желчным протокам; в этом случае, конечно — шок, кома ).

— Кстати, диафрагмы у этого гэбэшника больше нет: “по ряду причин на самом деле”... Ничего: коль врачи вытянут — будет ещё долго работать на аптеку ( как, к примеру, трудились выжившие в их концлагерях мои родители: оказавшиеся там как “дети врагов народа”,— сиречь, “тувинских националистов” ).

— Ничего: вытянут. У них хорошие врачи,—

: Не то, что у нас.

А нет — значит, на то воля Бога егоровского: сюда его, по крайней мере, никто не звал. Людям биографии портить,—

Кетч в соединении с ай-ки-до — это вам не дешёвое самбо. Тут все приёмы на поражение, иных просто нет. Просто иначе это уже не кетч будет — кунг-фу, или у-шу какое... Или просто “вольняшка” —

— с элементами пивного боя кружками.

Потому я никогда и не применяю его: ведь этого просто НЕЛЬЗЯ делать. Блок данный нам с Керосином строго-настрого вбили в каждую нервную клеточку, прежде чем начались серьёзные занятия.

— И потому я никогда не дерусь.

: Я ненавижу драку.

И всех, кто считает, что нога иль кулак есть мерило человеческих отношений. Потому я и стал заниматься им — ещё с третьего класса. Чтоб если уж вынудят — не драться, а защищать свои жизнь и достоинство до конца того, кому они чем-то помешали.

И Керосин считал тогда также. И хватит об этом —

: ПРОТИВНО.

— Керосин, дурила, переломал своему все пальцы: вошёл в клинч, а в кетче это же самая настоящая провокация... И никакой каратмэн или боксёр в клинче против владеющего кетчем иль айкидо гроша ломанного не стоит.

: Выволакивай теперь этого додика из Системы на собственных руках... Очень хочется напомнить Керосину анекдот про русского охотника, медведя и чукчу.

Ну, а Удав — ушуист тот ещё. Чёрт знает, какой у него пояс — ни разу на эту тему мы с ним не общались,— потому что я вообще не любитель трендить на подобные темы,— но выглядит это красиво. У-шу — это ведь даже не борьба: искусство,— для тех, кто понимает, конечно... Минуты полторы Удав развлекает нас школой пьяницы ( кошка, поймавшая мышь ),— затем, когда дымовые эффекты делают невозможным дальнейшее продолжение этого волнительного для нервов зрелища, просто — словно не существует для его двухметрового роста “пищеровского” потолка свода — отходит в сторону. И его гэбэшник врезается в стену. В монолит. То есть удавлетворяется и вполне, и полностью, и целиком. Окончательно.

— Получил полное УДАВЛЕТВОРЕНИЕ,— замечает по этому поводу СашкаМ.

: Правильно. Здесь вам не там. Здесь не родной спортзал с матами —— впрочем, насчёт мата я погорячился. И — извиняюсь.

— Ну и ладно.

Двое других гэбэшников вообще оказываются слизнями — валяются у наших девчёнок в ногах, плачут ( оказывается, они это умеют!.. ),— молят о пощаде...

: Как в дешёвом кино.

— Смотреть противно.

: Одно слово — мразь. Но разве настоящий человек пойдёт к ним служить???

: Это ж как надо себя не уважать —

— Не ЦРУ, не ФБР, и даже не Моссад: тут ни идеями, ни честью, ни любовью к своему народу, ни силой духа даже не пахнет... Только калом и мочёй.

— Прёт от них, кстати, жутко. Даже волок перекрывает. Брезгливая Светик вынуждена зажать ноздри — у неё слишком тонкое обоняние.

... а потом настаёт рутина. Народ расползается от дыма по своим гротам; мы отволакиваем трёх обездвиженных “ландскнехтов с чистыми руками, грязной жопой и хорошо намыленной шеей” в грот Парашют — есть у нас один такой очень своеобразный грот в Правой системе,— не так, в общем, далеко от выхода. Мы только недавно его нашли — вскрыли один старый завал — так что “наверху” о нём никто знать не может.

Вход в него узкая щель, но не такая, чтоб не пропихнуть человека, даже если он не очень этого хочет — и мы буквально в два тычка каждому легко пропихиваем их внутрь. Тем более, что от этой щели в гроте до пола метра два падения, то есть выпадения ( см. название грота ) в неглубокую ( около полуметра ) лужу с жидкостью характерно чёрного цвета: “Чёрное море” — так мы её называем. Так что без воды они у нас там не останутся — весь пол этого грота покрыт где слоем воды с грязью, а где чёрной грязью с водой: юрская глина, довольно знаменитая в Ильях. В этом гроте её целый пласт выходит,— водоупор —

— Да и сверху там капает...

: По всему гроту, в общем. Так что наши чёрные гэбэшники по своему внутреннему колору очень с этим неприятным гротом гармонируют.

— Затем мы закрываем щель, ведущую в грот, плитой подходящих размеров и веса ( даже вдвоём сдвинуть её с места не очень реально ), прикрывая её для пущей звукоизоляции слоем земли, бута и глины — и наваливаем сверху ещё немного всяких камней и гнилых крепяных обломков — для маскировки и просто так, “на всякий случай”: потому что “случаи разные бывают”, а это теперь наши заложники. Уж очень не хочется, чтоб эта история впоследствии нам как-нибудь ‘аукнулась’...

Но мы знаем, как обезопасить себя от её последствий. Чуть позже мы “возьмём у них интервью” — пусть закладывают “под запись” на свой же чудо-магнитофон и себя, и свою грязную “контору” со всеми её секретами — заодно представив данный случай банальной игрой капризных сил примуса, да внутригруппового пережорного мордобоя — в которых никто, кроме их личного раздолбайства, виноват не был. Чтоб неповадно было потом пытаться подвести под наши действия какую-либо “статью”... Но запись без нейтральных свидетелей, даже подтверждённая письменным объяснением — пипифакс, и потому в гроте Парашют мы закрываем лишь троих, наиболее пострадавших от наших рук и мозгов ( предварительно всё-таки оказав им некую ритуальную медицинскую помощь: мы — не они ),— двоих же самоходных товарищей ( которые совсем сыкло ) мы с Мамонтом и Пищером выводим на поверхность:

: Местным мы тоже кое-что должны.

— Небольшой аттракцион: “на воре шапка горит”... Русский народный то есть. И в предчувствии этого аттракциона гэбэшники наши слегка мандражируют — знают, суки, как их любят в народе.

Мамонт с Пищером собирают для схода деревню: уже утро и местные на ногах,— а я тем временем караулю под весёлым февральским снежком с ледяным ветром в лицо у катка наши трофеи — внимательно запоминая всё то, что они по ходу дела совершенно добровольно излагают мне о “секретах” своей ‘конторы’.

«Больше успеете рассказать — меньше дадим»,— предупредил я их.

— Правда, “секреты” эти давно всем известны... А потому я не буду пересказывать их здесь. Достаточно сказать, что сотрудник, способствовавший передаче на Запад подобного рода информации, к тому же заверенной собственной подписью и магнитной записью “беседы” автоматически лишается не только дальнейшего служебного роста —— но и органов продолжения своего сволочного рода... А в том, что информация данная без промедления окажется у западных корреспондентов — случись теперь с кем-то из нас хоть что-то,— они и без пищеровских посылов уверены. < Оглядываясь назад, смело могу сказать: совершенно зря они были в этом так наивно уверенны. То есть тут мы как раз и получили пользу от того, что в этой изолгавшейся даже самой себе конторе оперативным работникам вешали на уши лапшу, будто мы все, как один, являемся продажными наймитами Запада. Понимаете, в чём фокус? Никто из нас никогда ничьим “наймитом” не был. Они же врали своим сотрудникам, посылая их “на дело”, что все мы , как один — “вражеские шпиёны” и “предатели Родины”. А потому сотрудники эти, раскалываясь перед нами до самых своих потрохов, были уверенны, что стоит им потом сделать в нашем направлении резкое движение — им конец, как сотрудникам. >

Но на всякий случай имело смысл заручиться и поддержкой народа — на предмет какого-либо “открытого судебного разбирательства”,— потому и собирается для схода деревня.

Одновременно под землёй завершается делёж гэбэшного барахла.

: Сталкер с Егоровым представляют наши с Пищером интересы; кроме того, нас ещё ожидает литровая бутыль, заначенная предусмотрительным Хмырём. А значит — “не жди меня, мама, домой в воскресенье...”

— А может быть и в понедельник. Потому что должен же хоть один относительно трезвый человек проследить за Егоровым, Пищером, Сталкером и Мамонтом на пару с Хмырём и Хомо и до кучи с Удавом и Золушкой, чтоб они на радостях безнаказанности своей ещё чего-нибудь антигосударственного “не оттопырили”? А вменяемыми они точно не будут — чтобы понять это, мне ничего представлять/угадывать не надо.

Вот только Ленку сашкину с киндером и Медвежонка хомовского надо будет обязательно домой отправить — консервы и закусь мы и без женской ласки откроем, не засветив, как фоточайники, в темноте,— а созерцание нас после этого...

: Ни к чему нашим девочкам с СашкойМ такие зрелища. Должны же и мы отдохнуть после всего?..

—— А КАК ЖЕ!!!

: Мы это дело честно заработали — особенно я. Как, уже рассказал. А дальше рассказывать скучно.

: “Скушно, товар-ищи!..”

: Постепенно вокруг нас собирается деревня — родное Ильинское. Практически все 55 дворов — точнее, их представители. Деревушка, в общем-то, небольшая,— против лежащего с той стороны плато Никитского,— но справедливая. Жестокая то есть, дружная. Они прошли нелёгкую школу выживания в колхозном отечественном строе в злобной тени никитского мегаполиса ( 350 традиционно-агрессивно настроенных дворов, если мне не изменяет память ) — но всё-таки выжили. Кажется, у них даже единоличные хозяйства до сих пор сохранились... Но здесь мы можем ошибаться, принимая поликлиническую трезвость отдельных дворов и не совсем развалившиеся жилища за недобитое фермерство.

«Эти»,— вглядевшись в предъявленные ему для опознания образины, заключает Витька. В народе слышится соответствующий шум и предложения.

: Конечно, опознание проходит не очень уверенно — тут уж наша вина... “Прости, Клемента — сорвалось”,— как обожает говорить в таких ситуациях Самый Великий СпелеоМэн Всех Систем-и-Промоин А. Егоров.

— Ну вы их и... — восхищённо оценивает кто-то из местных.

— Зато на ногах стоят. Сами. < “Видели бы вы тех — в Парашюте...” >

— Долго-ли: умеючи,— игриво роняет Пищер, а Мамонт, скромно потупив взор, делает официальное предложение местным:

— Можете продолжить...

— И красиво шаркает ножкой по снегу. Снегу, кстати, за ночь навалило порядочно: такого буйного снегопада в этом году я ещё не видел. И он всё продолжает и продолжает обрушиваться с неба. И, видимо, это — а так же место схода деревни: описанный выше каток на реке против входа в пещеру — подсказывает всем дальнейшую судьбу пленных: один из них отправляется “на родину” за снятой с Витька шапкой — с парой квадратных сопровождающих во избежании глупостей — второй запрягается в “двуконную” снежную лопату и начинает чистить каток, вспоминая армию. То есть свою службу в оной.

: Под продолжающими буянить с неба осадками. Но мы рады хоть таким — пусть несколько бессмысленным, малость принудительным и немного варварским способом помочь разок нашим местным. Мы же сами этим катком пользуемся... Как, между прочим, и прорубью неподалёку от него — особенно в Новый год.

: У нас в Ильях ещё ни одного Нового года без купаний в этой проруби не было — то есть чтоб кто-то из наших, торопясь в Систему, в эту прорубь не сиганул: уж слишком она по-предательски располагается... И каждый год — в одном и том же месте. Прямо на нашей тропинке.

— Пищер, правда, ( демократизатор тот ещё ) говорит, что это мы на самом деле пользуемся тропинкой, что к проруби идёт... Ну, не знаю. По крайней мере, я в неё ещё ни разу не попадался. Потому что я, даже когда в Ильи из города возвращаюсь, всегда под ноги смотрю — куда бы душа ни летела. И пить начинаю не ранее, чем до грота своего доберусь — до Десятки егоровско-пищеровской то есть. Да ведь я и не пью совсем — так, иногда стаканчик-другой для настроения... Я же не Сталкер: декалитрами этот русский народный наркотик переводить —

: Так и свихнуться не долго.

— хотя мысль о данном наркотике ( то есть конкретно о том, что ожидает нас в Десятке ) изрядно греет мне душу: уж очень холодно у них тут наверху. Мы-то вылезли в горячке, как и бегали под землёй — в одних комбезах... А на дворе не май, сами понимаете, месяц. Так что мы выпиваем с местными по последнему стаканчику самогона — они целую бадью этой гадости притащили к катку по случаю праздника,— выпиваем и от холода, и “за дрюжба и любовь”, и за нашу победу; догладываем предложенные нам части курицы, что жарится на шампурах тут же на костре — подхватываем успевшего отрубиться на халяву стокилограммового Мамонта и устремляемся обратно в родные и тёплые Ильи: мы ведь, кстати, ещё и не спали.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги